homecoming is impossible

Быть чьим-то разочарованием не то чтобы круто. Питер не привык им быть, потому что даже на пике пубертата оставался адекватным, умным юношей, знающим, где поднапрячься и как сгладить углы. Но пубертат позади, а перед ним стоит тётя, наконец прилетевшая прямым рейсом. Дождь слишком громко барабанит по её плечам, укрытым дождевиком. Десять минут сплошного недовольства, всплёскивания руками и сокрушения, она выслушивает его оправдания с тем выражением лица, какое лучше бы никогда не видеть. Никому. И подытоживающий риторический вопрос: — Как прикажешь мне теперь с этим жить, Питер Паркер? Он знает, что просто так ничего не забудется. Какие бы хорошие оценки в табелях ни были проставлены, сколько бы он ни сделал полезного и каким бы перспективным ни казался — всё перечёркнуто. Питер в дерьме, но если вначале он был в нём по щиколотку, то теперь по пояс, а там недалеко и до ушей. Тёте непросто, но ему тяжелее в разы, а об этом, увы, не расскажешь. Не расскажешь о правилах Соны, о вечно подвешенном состоянии, об Уилсоне, на которого началась работа. Тюрьма, как и служба на горячих точках (судя по рассказам), ебёт безжалостно. Паркер выебан, но то ли ещё будет. Шоу только начинается. — Я привезла тебе кое-что, как я могу передать это? — Мэй трясёт пакетом, весьма полным на вид. Питер видит просвечивающиеся разноцветные упаковки, на них тоже попала вода. Он стал забывать, что подобные вещи вообще существуют. Через пару лет придётся заново привыкать к зубной пасте, нормальному и чистому постельному белью, еде, поистине вкусной и сбалансированной… — Можешь попробовать обратиться вон туда, — рукой Питер показывает в сторону офиса надзирателя. — Не знаю, выгорит ли. Там работают не самые прекрасные люди, могут просто забрать всё себе. Но спасибо. Правда, спасибо. Я не стою всего этого. Даже если продукты попадут к нему в руки, незамеченным это не останется — налетят заключённые. Замкнутый круг. — Я приду к тебе завтра, послезавтра и ещё. Буду биться во все двери, какие только увижу, но ты здесь не останешься, Питер! — почти кричит тётя, и спустя секунду ей говорят отойти от ограды. Из-за дождя и расстояния, на которое она отходит, её лицо становится трудно различимо. Исхудавшую же физиономию Питера она заметила сразу, долго причитала. Её вера в освобождение согревает, но собственный разум говорит Питеру, что всё это херня собачья. Не она первая, не она последняя. Родня и вторые половины, даже самые упёртые, мало, что решают. Если и добираются до верхов, то сидят в долгих очередях, где быстрее умрёшь, чем дойдёшь до заветной двери. Добравшись же до неё, не факт, что окажешься выслушанным. Паркер всё давно понял. Вернув одолженную куртку знакомому, он задумывается, где можно согреться чаем и заодно обмозговать тётин приезд. Дождь не ледяной, но риск простыть имеется. Укутываться в не самое чистое постельное бельё желания нет, выискивать тёплые носки или другое шмотьё, чужое, неизвестно что пережившее — тем более. Остаётся вариант с горячей жидкостью, хотя бы просто кипятком. В принципе, податься есть куда. К паре банд, более-менее импонирующим и не внушающим желания улететь с планеты. К старику в очках, который уже как заботливый дедуля для Питера, иногда подкармливающий его, как бездомного щенка. Или к Уилсону. Уилсону, который при желании может угостить чёртовым эрл греем или даже пуэром — ведь он почти всемогущ. Комментариев про этого человека может быть оставлено за сотню. В некоторых зашкаливал бы мат и вопросительные знаки. И восклицательные, само собой. Если раньше Питеру мозги ломали вычисления, теоремы и рыжеволосые стервы, то теперь их пиздецки ломает Уэйд Уилсон. Начиная тем, что юношу мучает вопрос его имени, которое почему-то нельзя произносить (ассоциации с Волан-де-Мортом и не думают прекращаться), и заканчивая самой его сущностью, очевидной донельзя и загадочной заодно. Их совместная трапеза один на один, признаться, сперва выбила Паркера из колеи, а после… После он перестал трястись, как осиновый лист. Будто по щелчку что-то сняло с него напряжение и будто бы сказало: «не бойся, не нужно этого, всё путём». Уилсон осыпал его вопросами, и Питер ответил на каждый из них. Порой он смеялся, как уебан, но смех этот был лучшим доказательством расслабления. Максимального расслабления, какое только возможно в месте, подобном Соне. Двери жилья Уилсона были закрыты, и они будто выступали чёткой, нерушимой границей между миром его и миром тем, нижним — упорядоченно-сумбурным, в который Питер сейчас погружается. Не занятие мечты, но и не такое страшное, каким казалось поначалу. Мужчины смотрят свысока, но всё же впускают в диалоги, интересуются всяким. Особенно говорливыми оказываются мексиканцы во главе с тем самым Луисом, на руке которого блестят часы, уже не принадлежащие Питеру. Он хвалит их дизайн, любуется чуть ли не постоянно, будто нося на себе Сartier. В основном, все треплются о жизни — как до тюрьмы, так и в ней непосредственно, перетирают чужие кости, играют в игры, в том числе и на деньги. Питер узнает слишком много тюремных терминов, а также историю колонии, мрачную, но богатую на события. В рассказах фигурирует Уилсон, но ничего сверхъестественного про него не звучит. С одной стороны, это хорошо. С другой, Питеру кажется, что ему просто не поверят. Выполнять долг перед первым лицом колонии — дело напряжное. Паркеру приходится вытягивать себя из болота собственных раздумий и как можно дольше пребывать в мире внешнем, слушать и слышать каждого, весь этот несмолкающий рой ос, где каждая третья может укусить. Оставить с жалом и болью и улететь восвояси. Он не составлял статистику, просто теперь не видит в каждом первом врага. С исчезновением первобытного страха даже дышится легче. Или же Питер слишком устал, чтобы бояться. Итак, снова Уилсон. Работа на него для Питера — социальный лифт, который если не доставит к небесам, то хотя бы оторвёт от земли. Но кто Питер для Уилсона? Пешка, которую нежалко. Не справится — значит, справится кто-то другой. Например, новенькие. Троих привозят ровно в тот момент, когда Паркер таки находит кипяток. Когда он благодарит за него, они входят в Сону, и всё повторяется вновь. Выкрики, толкания друг друга, суматоха… Одно дело, когда ты тот, из-за кого они зарождаются. Совсем иное — когда ты уже в позиции наблюдателя, молчаливого и сочувствующего. Питер сам ещё в состоянии перехода. Уже не новенький, но ещё и не полноценный житель тюрьмы, он застрял посреди и боится лишиться даже этого положения. Избранный главой, он может быть покалечен ею же. Новички все как один: долговязые, бледные, с опущенными вниз головами. Вряд ли панамцы, может, вообще не с этого материка. Не знают, куда податься, и скоро, наверное, получат по первое число. Из-за хаотичного движения людских толп и шума Питеру становится муторно, появляется желание ничего не видеть и не слышать. Прямо с кружкой горячей воды, которая расплёскивается с каждым его шагом, он тупо ищет тихий угол. Врезается в какого-то человека в полумраке и молится Зевсу, Тору и Одину, потому что не хочет проблем. Но вместо агрессии слышит лишь еле разбираемое: — Я как раз шёл за тобой. Здорово, что ты сам мне попался. Отправляйся к Уилсону сейчас же, он тебя ждёт. И человек, лицо которого Питер даже не успел разглядеть, исчезает. Был — и нет. А ещё его ждёт Уилсон. Точнее, не его самого, а вести от него. Отсутствующие вести. Паркер лихорадочно отпивает из кружки, но обжигает нёбо и язык. В голове почему-то прорезается отрывок из детства, в котором он сидит в приёмной, ожидая своей очереди к дантисту. Было страшно, потому что Питер был один. Родители привезли его, обещав забрать сразу после приёма. Потому что ожидать можно было чего угодно — его зубы были той ещё проблемой. Потому что самым главным следствием были неприятные ощущения, если не самая настоящая боль. Сейчас страшно тоже, но теперь сверлить будут не зубы, а мозги. Отпивая на сей раз мелкими глотками, Питер плетётся к лестнице. Момент, стоит признать, выбран удачный: все отправляются вниз, образуя движуху именно там. Никто не видит его, почти обделавшегося из-за волнения, поднимающегося к боссу. Он запускает руку в волосы и понимает, что они толком не высохли, как и обувь, как и вся одежда… Да и кружка с рисунком кукурузы эта не в тему совсем, не очень круто заявляться с ней к такому человеку, который настроен на серьёзный разговор. Но оставлять Питер её не отваживается — украдут. Нет, никакой момент не удачный. Вишенкой на торте становится зависание на последних ступенях и спотыкание о них же. Он самый настоящий человек-нелепость. Питер вообще не врубается, что будет говорить и делать. Качки не преграждают ему путь, лишь кротко и синхронно кивают, как бы показывая, что проход открыт. Заваливайся, парень, сейчас тебя насадят на шампур. Покрутят, как следует. Боже, Питер редкостный идиот. Оказавшись в уже знакомом месте, он видит Уилсона на таком же знакомом диване. Никакого накрытого стола, разумеется. Сегодня нет алкоголя и даже запаха дыма, нет Джека и кого-либо ещё, есть только авторитет, единственный и неповторимый. Сегодня он облачён в потрёпанную рубашку вместо привычных футболок и борцовок — снизившаяся снаружи температура влияет на всех. Заметив Питера, он смотрит на него секунд пять точно, а потом начинает потирать ладони. — Сегодняшний день буквально насыщен событиями! Начались дожди, доставили новеньких, и явился ты. С информацией для меня, надеюсь? Знаю, знаю: времени прошло катастрофично мало, но вдруг? Поведай мне что-нибудь, Питер, я вне себя от любопытства, не могу даже держать сигареты в руках! Питер пытается угадать настроение мужчины. Вроде бы приподнято-воодушевлённое, примерно таким оно было во время их ужина. — Д-дело в том, что рассказывать нечего, — голос его предаёт. — Люди говорят, но в основном хорошее. Ничего, эм, криминального. Пока. Уилсон хмурит брови. В его взгляде проскальзывает лёгкое разочарование: он ждал, когда ему доставят порцию дерьма, но увы. — Хорошо, значит, просто продолжаешь в том же духе, — монотонно отвечает он. — Что это у тебя? Попиваешь чаёк? — Обычный кипяток, на самом деле. Пришлось выйти на улицу и простоять там минут пятнадцать. — Зачем? — Прилетела моя тётя, — произносит Питер. — И она вроде как собирается вытаскивать меня отсюда. — Каким же образом? — громко усмехается Уилсон. — Абсолютно без понятия. Она боевая, но эта ситуация не по зубам даже ей. — Но а тебе-то эта ситуация как, по зубам? Вопрос спорный. Не покидает чувство, что из-за визитов Мэй, которые, по сути, должны помочь (ведь она часть дома), станет только хуже. Стыдно смотреть в глаза и разочаровывать ещё больше, когда за твоей спиной здание федеральной тюрьмы. — Деваться мне некуда, — пожимает плечами Паркер. — И Вы говорили, что время всё делает проще. Наверное, и я пойму, каково это. Смачное цоканье. — Я ненавижу слово «пожалуйста», — закатывает глаза мужчина. — Но, чёрт побери, Питер, пожалуйста. Никакого больше официоза, да? Ни мистеров, ни «Вы, Вас, Вам». Я есть Уилсон. Это как «я есть Грут», только Уилсон. Однажды Питер привыкнет. Деваться некуда. — Всё, да, хорошо, я уяснил, — уверяет он, кивая, возможно, слишком много раз. — Нет проблем. Думая, что его отпустят из-за ненадобности, Питер, как ни странно, слышит веление сесть. Нихера непонимающий, он осторожно садится. Они облеплены почти оглушительной тишиной, но Паркера она не пугает. Испугала бы неделю назад, но не сейчас. Сейчас он чувствует много всего, но точно не страх. Перестав рассматривать стены с какими-то разноцветными бумажками и календарём на них, юноша переходит на узорчатый ковёр и обивку дивана, и только потом к самому главному объекту. Уилсон ни в коем разе не страшный внешне, наоборот, какой-то приятный и даже… ухоженный? Не пахнущий дерьмом и пóтом, как подавляющее большинство. Взять хотя бы волосы. Питер не спец, но вряд ли ошибается в том, что они пострижены, причём недавно. Или щетина, иногда меняющаяся в длине. Господь, да у него целая коллекция вполне сносной одежды. Такие привычки не вырабатываются в местах лишения свободы, они тянутся прямиком из прошлого. Значит ли это, что Уилсон был таким и раньше? Эдакой канадской версией американского психопата, не запускающей себя, но убивающей других? Кем он вообще был до Соны? Питер в курсе сухих фактов: рождения в Канаде, неполюбившегося и неоконченного образования, спецназа. Это лишь часть звеньев в цепи загадочной жизни Уилсона, но хочется узнать и другие, дабы сложилась картинка. Например, за что именно у него два пожизненных. Всё-таки убийства или целая совокупность всего? Как, побывав в войсках специального назначения, где явно перепрошивают башку, можно очутиться здесь? Паркер находит несколько несправедливым то, что он должен раскрывать свою личность (и жертвовать ею же, но это другое), а его адресат — нет. Может, Питер вконец охуел, но оно чувствуется именно так. Его вызывают сюда, и он приходит, теряется, но всё же вещает. Общение между ними двумя имеет формат «вопрос-ответ», и теперь рождается намерение спросить, а не удовлетворить ответами. Потому что ему нужна картинка, собранная мозаика. Ему нужна была она, когда он впервые заметил обычно неконфликтную Мишель, сорвавшуюся на школьных придурков. Или когда Мэри Джейн, вечно неунывающая, рыдала навзрыд в своей комнате несколько часов кряду. Питер видел её из своего окна и ловил себя на мысли, что ему интересен этот человек, его история, причины и следствие, всё в нём. Здесь поступить можно куда проще — расспросить у тюремщиков. Но Питер уже здесь, так к чему тогда лишние движения? Правда, у него вдруг начинают дрожать руки, одну из них, которая не держит чашку, он прячет в карман джинсов. Там почему-то тоже мокро. Грёбаный дождь. Собравшись духом, спрашивает: — Могу я задать вопрос? — Да, та ебабельная симпатяжка, которую ты видел со мной, проститутка, но все зовут её Ванесса. Если хочешь девочку, то получишь, как только отработаешь долг. Выберешь себе какую угодно, можем даже милфу* найти, знаю, у молодняка есть такой фетиш. Бум. Что?! Сколько-то секунд уходит на то, чтобы понять, о чём речь, и захлопнуть удивлённый рот. Питеру требуется психотерапевт и мощная фарма. Хотя зачем, если он уже в дурдоме? И снова даёт о себе знать проклятое заикание: — Я-я не это хотел узнать, о боже! Совсем нет! Кажется, в тандеме с рваной речью всегда идёт смущение. Паркер чувствует его — не краснеет, как рак, но, как и он, хочет быстро уползти в раковину. И не вылезать оттуда желательно до конца времён. — Что, правда? — Я и забыл о том, что видел её, — признаётся парень. — В любом случае, меня это не касается. Я не нуждаюсь… в них. Потому что ассоциации исключительно брезгливые. Будь тут Мишель, она бы зачитала лекцию о проституции, о том, что спрос похотливых мудаков рождает предложение, и в какое насилие это может вылиться. И Питеру даже неинтересно, как всё обстоит с данным явлением в Соне. Может, на досуге он поразмышляет о самой потребности, но сейчас как бы не до этого вообще. — Твои ровесники и ребята чуть старше, а оные тут имеются, донимали меня только так, — рассказывает Уилсон. — Просили огромные буфера, будто я, блять, ёбаный сутенёр и должен угождать каждому! Но ты, юный Питер, удивляешь меня с каждым днём всё больше. Хранишь верность кому-то, да? — Не хочу иметь дело с подобным, вот и всё, — Питер не даёт прямого ответа на поставленный вопрос, наивно полагая, что тема замнётся. Но нет. — Вижу по твоим глазам, что ты не до конца откровенен. Порой я лезу без мыла в жопу, нарушая личные границы, признаю. Но ты будто выталкиваешь меня обратно. — Не знаю, что и сказать, — теряется Паркер. — Знаешь, глядя на твою кружку, я и сам загорелся идеей выпить, — привстаёт мужчина и идёт к выходу. — Въебу-ка, наверное, что-нибудь с успокаивающим эффектом. Это место не заснёт ещё долго — новенькие всегда вызывают резонанс, а тут ещё и ливни, не выпускающие людей наружу. Подожди меня минутку, я поручу своим ребятам всё принести. Вернувшись, Уилсон вновь усаживается на диван. — Какой вопрос ты хотел задать изначально? — А, точно, — вспоминает Питер. — За что ты здесь? Как ни крути, от этого «ты» ему не по себе. Внутри туда-сюда носится чувство ирреальности, ведь его просят убрать из речи штампы и забыть о хороших манерах. — А ты разве не в курсе? — удивляется авторитет. — Окей, так и быть. Я пристрелил двух важных шишек из местного правительства, должен был сорвать нихуёвый джекпот и укатить обратно, но меня повязали. Судья, помнится, даже отказывался на меня смотреть. Он считал меня редкостным ублюдком и поступил со мной, как с редкостным ублюдком. Такова моя сущность, вот только я не собирался за неё расплачиваться так быстро. На ум приходят только два слова. «Вау» и «пиздец». — На меня он смотрел точно так же, — не без содрогания вспоминает Питер свой судебный процесс. — Наверное, имел полное право. — Это не профессионально. В идеале судья, как и убийца, не должен быть предвзят. Но сейчас я слишком трезв, чтобы рассуждать о таком. — Те убийства были первыми? — Далеко нет. Какими именно по счёту — точно не скажу. У Питера холодеет спина. Скажи ему месяц назад, что ему предстоит сидеть лицом к лицу с матёрым убийцей, он бы не поверил. Жизнь подкидывает уйму сюрпрайзов, им нет конца и края. В конечном счёте, скоро на такие реакции не будет хватать ресурсов, и Паркер перестанет удивляться вообще. Но пока его ступор не остаётся незамеченным, потому что Уилсон говорит следующее: — Расслабь булки, парень. Я не маньяк-серийник, чтобы ты знал. Может, и тронутый, но я никогда не убивал просто так, потому как всегда имелись первопричины. Не для всех понятные, конечно… — А приходилось убивать здесь, в тюрьме? — выпаливает парень. И сразу после Питер чувствует, как сказал что-то не то. Что-то совсем такое, после чего лучше взять и уйти. Испариться нахуй, как капли воды на солнце. Но тело немеет и тяжелеет, он словно оказывается пришитым к дивану намертво. Уилсон смотрит ему в глаза настолько проникновенно, что Питер пропускает парочку дыхательных движений. Это взгляд машины-убийцы, у которой список грехов поместится в мини-Библию, если не в полноразмерную. Это взгляд человека умного и сильнейшего, потому что тупой и слабый никогда не прогрызёт себе путь на верх такого ада. И этот взгляд даже хуже тётиного. Питеру он будет сниться в кошмарах. Продолжая пепелить взором, Уилсон отвечает не сразу: — Приходилось. И если будет нужно, я повторю прошлое. Нет ничего важнее ощущения себя в покое и безопасности, Питер. И однажды ты это поймёшь. — Я понимал это, когда находился у себя дома, — задумывается Паркер. — В родных стенах. Сердце начинает щемить от вырисовывавшихся в голове Куинса, Dunkin’ Donuts прямо за углом и собственной комнаты, неряшливой, но такой родной. Тоску по дому не выбить ничем, любовь к нему селится в подкорке. — Это зависит не от того, где ты находишься, а от людей, которыми ты себя окружил. Только они задают это чувство. Ну, или в самых крайних случаях — оружие. Раньше я мечтал о Remington-870 и даже начинал копить, но моя копилка в виде поросёночка куда-то исчезла. И былой хейт будто бы улетучивается. Питер, с которого успело сойти семь потов, не поспевает за сменой настроения Уэйда, за чередованием философии и юмора. Очень кстати один из качков заносит пару кружек и ставит их на столик. Дымящаяся жидкость в них слишком яркого жёлтого цвета. Питер тихо спрашивает название странного напитка. Выясняется, что это жёлтый чай, которым поделились китайцы. По их словам, он способен вылечить чуть ли не рак. Очищает сосуды, поднимает настроение и снимает стресс. Отлично, тогда Питеру нужна канистра этого чая. Две канистры. — Какая прелесть, — комментирует Уилсон, делая глоток. — Иногда я прихожу к мысли, что здесь я пробую то, что вряд ли бы попробовал на свободе. Тюрьма — очень удивительное место, Питер. Она консервирует всё светлое и вспарывает всё мерзотное в тебе. Дерьмо в голове раскладывается по полкам, выводы делаются колоссальные, такие, до которых не допёр бы там, в мегаполисах. Я бы хотел знать, что буду чувствовать, выходя отсюда, но этого не произойдёт. Уилсон развивает эту тему и дальше, его эмоциональный монолог набирает обороты, и в один момент Питеру хочется сказать, что ему жаль, но по факту это наивысший бред. Уилсон сидит за дело. Он опасен для общества, тюрьмы для таких и строятся. Поэтому Паркер просто молчит, исподтишка наблюдая за его живой мимикой, беспокойными движениями рук, чаем, который быстро кончается. Собирая тем самым мозаику. Нельзя сказать, что происходящее адекватно. Нет, оно безумно. Нед будет требовать подробности, прыгая, как массивный пасхальный кролик подле Питера. Наверное, он и Мишель станут единственным, кому Паркер сможет всё это рассказать. Он уходит спустя два часа после того, как пришёл. Тот самый ужин продлился немногим больше часа. Поразительно и безумно. Его собеседник тоже — поразителен и безумен. Он проводил его со словами о том, что пиздёж пиздежом, но ему нужно продолжать держать руку на пульсе Соны и решать дела. После встреч с лидером у Питера остаются разные послевкусия. То наполняющие его и без того пухнущую голову дикими сомнениями насчёт доверия Уилсону. То приятные, как бы говорящие, что да, Уилсон не чудовище, и под его покровительством можно справляться с вездесущими терниями. Время не только должно сделать проще, но и показать, как всё обстоит на самом деле.

__

Тётя, как и было обещано, пришла на следующий день, но Питеру вновь сделалось дурно после встречи с ней. Как подстреленный птенец, он забился в угол, где дал стыду и укорам себя поглотить, просидел так часа три точно, пока к нему не подсел старик. Сэр-имя-которого-не-мешало-бы-всё-таки-узнать. — Сколько будет ещё идти дождь? Пару дней, да? — вяло спрашивает его Питер, даже не пытаясь скрывать свою подавленность. — Какой наивный молодой человек! — восклицает мужчина. — А пару месяцев не хочешь, если не полгода? Может, и меньше, пугать не буду. В этом году погода не такая, как в прошлые. Питер, как не фанат пасмурности, раскисает мгновенно. Каждый день открывает ему кучу нового, но это новое не всегда хорошо. — Да ты не расстраивайся, карапуз, — старик хлопает его по плечу, но прикосновения выходят почти воздушными. — К дождю привыкаешь быстро. Иногда выдаются даже целые сутки без них, представляешь такое? Да… Правда, потом опять начинает лить. В несезон туристы почти не едут в Панаму, а тюрьма на ушах стоять начинает, но куда деваться?.. В конце концов, после всегда проступает радуга. Хочешь радугу — смирись с ливнем. Питеру хочется верить, что он доживёт до радуги, не сойдёт с ума и найдёт в себе силы ей восхититься.