homecoming is impossible

Питер перестаёт ловить микроинфаркты, когда к нему приходит осознание, что в Соне он пробыл месяц. Двадцать с лишним дней лавирования в чужеродной среде, вдали от дома и близких, комфорта и всего любимого. Если считать беззаботные дни путешествий с друзьями и нервное сидение в участке в ожидании суда, получится и того больше. Он добился, чего хотел — выбрался из рутины, но угодил в пучину, которая раньше пугала до дрожи в коленках и чувства тошноты. Но не теперь. Адаптации не длятся вечно, и его привыкание тоже подходит к концу. Клеймо новичка стёрлось безвозвратно, Паркер практически стал частью целого. Проснувшись от комы и наконец распахнув глаза, дойдя до сути. Тюрьма — это временная платформа, специфическая обитель. Да, приятного мало, но пора перестать ссать и смотреть в глаза неприятным вещам с уверенностью. Оглядываясь на первый месяц из предстоящих двадцати трёх, проведённый по соседству с десятками грешников, Питер понимает, что им оказались пройдены все этажи, услышано множество разговоров и узнано немало имён. Он даже выяснил имя старика, никогда не снимающего очки — Стэнли, тем самым заполнив важный пробел. Представился и сам, но «карапузом» быть всё равно не перестал. Его ЖКТ приспособился к местной еде, а стабильно идущие ливни так отклика в сердце и не нашли — в повсеместной сырости приятного мало. В общей сумме Мэй навестила его пять раз, а потом пришло время отчалить. Она так и сказала, особо не сдерживая слёзы, смешивающиеся с дождевыми каплями: — Обстоятельства вынуждают покинуть тебя, Питер. Моё начальство пошло мне навстречу, выдав отпуск, и я здорово ему за это благодарна, но у меня нет ни возможностей, ни тем более сил, чтобы оставаться в Панаме и дальше. Я вымотана. Я не спала нормально с того самого дня, как… Я оббегала кучу мест, но так ни к чему и не пришла. Ты всё ещё стоишь по ту сторону и будешь стоять там до тех пор, пока не кончится твой срок. Я… Мне так жаль, что я не справилась, но ещё больше мне жаль тебя, мой дорогой племянник. Я не имею права требовать, но прошу, нет, молю: береги себя. Если такое возможно, найди здесь кого-нибудь, кто способен тебе помочь. Я помню, что рассказывала о тюрьмах, когда ты был ребёнком, но я всей душой верю, что исключения есть, их не может не быть… А после было ещё много всякого. Питер чувствовал тяжеловесную боль, когда они прощались. И не слышал ничего, когда тётя уходила, перед этим сообщив время своего рейса. Ничего, кроме эха пустоты внутри себя, оставленного и раздавленного окончательно. Он не был одинок в глобальном смысле — на родине его всё-таки ждали люди. Но он был одиноким тогда, когда шлёпал по мокрому песку обратно в Сону, и одиночество висело нелёгкой гирей на его шее. Но эта рана не загноилась; не без боли стала заживать. Не наступил дзен, но настигло подобие привыкания. И привыкание в его случае не означает смирение. Никуда не делось зудящее желание оказаться где-нибудь подальше отсюда, ровно как не родилось уважение к абсолютно всем заключённым. Чем дальше Питер ступает в эту реку, тем больше подводных камней обнаруживает, причём не всегда гладкие и красивые на вид. Он всё ещё втайне ненавидит тюрьму, и нелюбовь эта занимает место очень прочное. Однако появилась некая терпимость, выдержка или, говоря красивым языком — его характер стал закаляться. Во многом благодаря тому, кто возвышается над этим чёртовым местом. Он, кажется, единственное, к чему Питер вряд ли привыкнет. Уэйд Уилсон потому и кажется интересным — будучи не буквальным строителем Соны, он задаёт ей программу, одновременно являясь её багом. Кем-то, кто достоин в ней находиться и кем-то, кто заслуживает мира вне стен. Он в самом деле ломает Питеру все мозги, заставляя углубляться в философские размышления. Благодаря ему стереотип, несущий в себе мысль об исключительно плохих тюремниках, стал понемногу рваться. Плохое и хорошее — понятия размытые, вот что. Всё относительно. …Не привыкнуть и к его извечным крикам, рвущим на части тишину и даже шум. Сегодня это: — Ебаться-улыбаться! Ну-ка идите сюда! Так он начинает разговор с парнями из испанской банды. Видимо, что-то случилось, но Питер стоит далековато, подробности не услышать в любом случае. Ему остаётся лишь наблюдать за сложившейся картиной: Уилсоном, со всей этой его важностью и самобытностью, не бросающейся в глаза разве что слепому, и испанцами, изъясняющимися чуть ли не жестами. Непрошибаемая уверенность авторитета вызывает уважение, а шутки, на грани фола в том числе, порой смешат до слёз. Если раньше они текли из-за тяжести судьбы, то теперь потому, что нашёлся человек, способный отвлечь от колониального мира, в который Питера сам и окунул. Он шут и король, во владении у которого целая страна — и не чудес вовсе. Воплощение остроумия и львиного темперамента, с такими не скучают и таких боятся. И Питер почти выдал ему свой кредит доверия. Львам поебать, что о них думают овцы, но этот лев думает, что овцы точат на него ножи. А Питер Паркер, будучи старательным рабочим муравьём, копает под этих овец. Энимал-планет такие сюжеты и не снились, анималисты бы охуели. Любой бы охуел. Кстати, о них. Об овцах. Баранах, если быть точным. Положа руку на сердце, Питер готов признаться в том, что раньше думал обо всём этом. Он считал, что параноик Уилсон доверил ему невыполнимое задание: увидеть невидимое, достать иголку из стога сена, выкорчевать всё тайное и подозрительное. Питер исправно делал своё дело (кроме тех дней, когда подводило самочувствие, а таких суммарно образовалось целых пять), но успел отчаяться. Заебаться так, будто разгружал поезд с бесконечным числом вагонов. Потому что это тяжело — слышать, слушать и общаться с не дающей расслабиться ни на минуту задней мыслью. Но небеса… Небеса его услышали, и один вагон оказался вагоном непростым. Питеру удалось подслушать разговор двух американцев, имя одного из которых было доподлинно известно — Фрэнсис. После обсуждения провонявшей одежды и пены для бритья, которую не мешало бы приобрести, прозвучало примерно следующее: — …А когда он всё-таки начнёт действовать? — спросил мужчина-без-имени. — Я, что ли, ебу?! — озлобленно ответил Фрэнсис. — По-разному же говорят: неделя, месяц или даже годы. Лотерея и ничего больше. — Плохо, если годы. Я бы даже сказал — хуёво. — Надо надеяться на то, что скоро всё будет. У того же придурка помнишь, как быстро всплыло? Индивидуальные реакции, хули. Конец всё равно всех ждёт одинаковый. Разговор вернулся в прежнее русло, непонятная и странная тема оказалась закрыта. Питер не думая отправился к Уилсону, где процитировал услышанное от и до. Ответил на все возникшие вопросы, описал внешность и даже голоса тех мужчин. Выложив всё, как есть, столкнулся со вспыхнувшими в глазах Уилсона искрами. Но потом его взгляд потяжелел, бешеные расспросы сменились на задумчивость. — Речь будто бы о наркоте, — произнёс он, глядя в одну точку. — Но ни одно ширялово не действует спустя месяцы и годы, ни одно, мать его! Я то уж знаю! И о каком одинаковом конце, в рот им, блять, ноги, они говорили? Выдохнув, авторитет продолжил: — Теперь мне определённо есть, над чем подумать. Я чувствую, что это лишь одно из того многого, чего я не знаю... Но тебе я благодарен. Отныне ты в моей стае, Питер. Никуда не денешься. Продолжай в том же духе, следи за этими двумя, но не пались. Ну, сам знаешь. Не маленький. Скрывать ни к чему: физиономия Питера тогда определённо засияла. Примерно так она блестела в моменты, когда его хвалили за призовые места в математических олимпиадах. А это было чем-то совершенно далёким от точных наук, но породило азарт. Официальное принятие в стаю (слово-то какое!) стало чем-то вроде подушки безопасности. Теперь же Питер знает, что за него впрягутся в случае крупных неурядиц. Знает, что что-то назревает в стенах панамской тюрьмы, и рано или поздно тайному стать явным. Знает, что Уэйд Уилсон оказался прав, когда уловил изменения, а не запарился с нихуя. И Паркер продолжает начатое, потому что интерес передался и ему. К тому же, наблюдать за конкретным в разы проще, чем за абстрактным. По факту он был и остаётся тихушником — скрытым доносчиком, услужливой сучкой вожака. Узнай об этом кто — и как минимум неприятных разговоров не избежать, обычно такое порицается. Самим Питером его статус ощущается неоднозначно, потому что он даёт ему бонусы и в то же время отнимает нервные клетки. Простой нью-йоркский парень способствует развитию некоего расследования и потому чувствует себя вроде как нужным. Или не бесполезным, занятым — так лучше звучит. Ночью ему снится Мэри Джейн. Её огненные волосы, эта вечная константа, развевались на лёгком ветру, а зелёные глаза смотрели на Питера с укором. Ему сделалось плохо прямо во сне — так работала её неоспоримая красота. Не было ни разговоров, ни какого-либо сюжета, лишь долгое, молчаливое разглядывание друг друга. Потом раздался хлопок, и бывшая исчезла, после чего юноша сразу же проснулся. Он никогда не прибегал к херне вроде толкования собственных снов, но в тот раз будто бы нельзя было поступить иначе. В прошлом Питер думал об Уотсон перманентно, потому что именно с ней был разделён миллион счастливых моментов. Попав в Сону, думы о ней стали редкими — и это в какой-то степени плюс. Все те воздушные замки, что он успел понастроить, разрушились. Строить их заново, на что-то там уповая, было незачем. Она жила и болела в Питере слишком долго, а он не знал, что с этим делать. Не знал, как её из себя извлечь, причём с концами, как прекратить несусветную глупость вроде смахивания ответственности на девушку, которая, может, и поступила некрасиво, исчезнув безо всяких слов, но уж точно непричастную к избиению Питером человека. Она не виновна в том, что какой-то Питер Паркер привязался к ней до такой степени, что ситуация обросла глюками, приведшими в тюрьму. Только он виновен во всём, что было и что есть. И с этим надо выучиться жить — не только два текущих года в Соне, но и многие годы после. А Мэри Джейн Уотсон, эту, как минимум, весёлую девчонку по соседству, одну из первых в рейтинге школьных красоток и хорошего собеседника из прошлого, нужно отпустить. Потому что держаться за уже давно вольную птицу — затея гиблая, а Питер хочет быть живым. Живым и готовым идти вперёд без неё. Да будет так.

__

Лучший способ придти в себя — воссоздать условия, хоть чуть-чуть похожие на те, что были дома. То бишь вернуть физическую активность, поставив перед собой цель. Набирать массу в тюрьме почти нереально, но попытаться можно. Здоровье одно, и Питеру не хочется его лишиться. Потому он решает вплотную заняться собой. Не только содержимым своей запутавшейся башки, но и физической оболочкой. Весы в Соне днём с огнём не найдёшь, но, если следовать ощущениям, Питер потерял килограммов пять точно. Об этом говорило, прежде всего, сдувшееся лицо — стали показываться миру скулы, которым сопутствовал не самый свежий вид кожи. Покидали его и мышечные силы, а значит, и выносливость. Нельзя сказать, что Питер таял на глазах, но от прежней формы с каждой неделей оставалось всё меньше. Благодаря участившемуся общению с Уилсоном он стал нормально есть, добирая белки и жиры. Стратегия наметилась сразу, сложность крылась в исполнении. Только у определённой группы лиц был доступ к небольшому количеству тренажёров, расположенных наверху. И только конкретный человек давал этот доступ. Несмотря на их заметное сближение, Питер продолжал чувствовать себя нахлебником, которому перепадает с королевского стола. Он не был уверен, что ему вообще позволительно просить о чём-то ещё. На мешкания тратятся целые дни. Таки собрав яйца в кулак, Питер получает мгновенное разрешение, приятно удивившее («базара ноль, приходи, тягай»). И он приходит. Первое совместное занятие выходит поспешным и сумбурным, руки снова знакомятся со снарядами, трясутся; второе — одиночным и куда более размеренным, а третье… Третье становится самым интересным. Питер получает непередаваемые ощущения, тягая штангу в наклоне с пока ещё небольшим весом, в то время как Уилсон выполняет жим гантелей лёжа, а Джек, их сегодняшний компаньон, заполняет в сторонке кроссворд. Лёжа на диване, конечно же — по его словам, он слишком любит своё сексапильное пивное пузо, чтобы тратить время на железки. Где-то на пятнадцатой минуте занятия, со словами «бля, вы только гляньте, как с меня течёт!», Уилсон раздевается. То есть действительно снимает футболку, вытирает ей лицо, аккуратно кладёт на стул и возвращается обратно к тренажёру. И Питер не пялится, не-а. Он просто волей-неволей наблюдает каждый этап действий лидера, оголённое тело которого безусловно тянет на оценку, скажем… «хорошо»? Примерно с такими Паркер занимался в одном зале в своё время. У лидера как минимум в порядке передние дельты и предплечья — он в ладах со спортом. — Бицуха у нашего командора отменная, — произносит Джек. — Не прибухивай он, цены бы не было! — Тут наш пиздливый комментатор прав, — щёлкает пальцами Уилсон. — Но я в Шварцнеггеры и не рвусь. А ты, юный Питер? Ты как-то сказал, что занимался спортом, сколько, лет пять? Успел слепить из своего тельца что-то годное, да? — Совершенство не предел, и работы мне предстояло много, — вспоминает те времена Паркер. — Сейчас так подавно. — Ой, да у тебя там не пресс, а стиральная доска, по-любэ, — говорит Джек. Уилсон заинтересованно изгибает бровь: — Правда? — Могу и ошибаться. Покажи-ка телеса, Питер! Показать что?.. Секунда на обдумывание. И чёрная вспышка в мозгу. Она заполоняет всё. Питер не так давно перестал чувствовать себя стеклом, которое пробило пулями. Он почти перестал считать себя уязвимым, разбитым и треснутым. Думал, что трещины почти исчезли, но кое-какая всё же осталась. Всегда что-то остаётся, потому что ты должен помнить. Смотри на свои надломы и молись, чтобы не появились новые. И всему виной они. Их мерзкий поступок. Питер сталкивался с ними пару раз в коридорах, но не получил в свой адрес ничего, кроме туманных обдолбанных взглядов. Возможно, они успели забыть, что хотели с ним сделать. Или забыли его самого — немудрено. Может, слово «травма» самое что ни на есть подходящее. Может, оно слишком громкое. Но что-то мешает Питеру взять и приподнять кусок долбаной футболки, чтобы показать свой живот людям, у которых в голове простой интерес, а не намерение надругаться. Ёбаный барьер, мешающий совершить обычное, мать его, действие. Подводит и дыхание, вдруг ставшее тяжёлым. Неясность и дискомфорт. Рука сминает ткань, но дальше дело не движется. Питер застревает в ступорозном состоянии, пытаясь избавиться от картинок, всплывших в голове. Мужчины, явно заметив изменения в его поведении, беспокойно переглядываются между собой. — Ой-ой, ничего себе. Так, ладно, забудь, — выпаливает Уилсон. — Не нужно никаких демонстраций! А Джек даже откладывает в сторону кроссворд: — Чува-ак! Извини меня, долбоёба, я не подумал… Питер никогда не видел их такими. В самом деле взволнованными. Ещё одно открытие в череде открытий. Постепенно начинает отлегать. Он и сам стал пациентом этого дурдома. Психом. — Ты в поряде или как? — лидер подходит ближе, всматриваясь Питеру в лицо. — Я-я просто… Да. Неважно, — говорит он, возвращаясь в реальность. — Давайте лучше продолжим. — Точно? — Точно. Будто бы не веря ответам Питера и не спуская с него глаз, авторитет продолжает тренировку. Но то ли взаправду устаёт, то ли ещё что, но заканчивает он её быстро, начиная жадно пить воду. — Я попью, да? — удивляя самого себя, просит его Питер. Последствие шока, наверное. Но в горле реально пустыня. — Да не вопрос, я же не заразный, — Уилсон отдаёт ему бутылку. — Хотя с последних анализов времени прошло прилично, это да! Я на пару сек отойду, а вы постарайтесь не заскучать без меня. Как только он уходит, Питер делает ровно три больших глотка. Становится даже как-то слишком хорошо. Эта вода — роскошь, потому что та, что течёт из крана и выдаётся в столовке, по вкусу как грязевая лужа. Не то чтобы Питер пробовал лужу на вкус. — Вы только что поцеловались, — вдруг говорит Джек, отвлекая его от подхода. — Как это мило! — Что?! — Непрямой поцелуй, приятель. Он отпил, ты отпил, между вами произошёл обмен слюнями — непрямой поцелуй. Мы с этой темы угарали в школе только так. — Но к чему это? — Мило, говорю же. Слушай, бро, ты меня всё же прости. Я помню, что те конченые уроды собирались с тобой сделать, но жёстко ступил. Такие вещи…они не забываются. Я имел перед глазами пример человека, которому тоже пришлось несладко как раз таки по этой причине. — Всё окей, — уверяет его Питер. Со временем должно стать легче, ведь так? — Чтобы ты знал, я тоже могу быть твоим доверенным лицом. И папкой, и мамкой, всем, кем хочешь! — Буду знать, Джек. Спасибо. — Отлично! Слушай, а ты не помнишь фамилию президента России? Ёбаные кроссворды… Усмехнувшись, Питер садится рядом, чувствуя, что помимо Путина могут возникнуть и другие сложности.

__

После того, как Джек уходит, Питер и Уилсон остаются одни, перейдя в его апарты. У последнего сомкнута челюсть и руки, он смотрит то на Паркера, то на пол. В воздухе витает запах предстоящего непростого разговора и дождя. У Питера трещит голова. — Чувствую себя не очень, — говорит мужчина спустя не одну минуту тишины. — Хочешь знать, почему? — Почему? — Питер старается вести себя так, словно ситуация его не смущает, но она смущает. — Я предлагал тебе шлюх, даже не догадываясь о том, что они тебе не всрались. Не всрались не потому, что они шлюхи, а потому, что ты почти вляпался в то, что никогда бы не смылось. Тебя могло коснуться самое настоящее насилие, Питер. Мало ли, блять, как тебе это аукнулось. А я… В общем, если можешь, то не серчай. Вот же охуеть. И не выхуеть обратно. — О нет. Нет. Нет. Я не злюсь. Вообще! — Питер подскакивает на месте. — Но, по правде говоря, ничего не понимаю. Я почти забыл о том случае, а тут взял и вспомнил! И не сумел это скрыть… Как оказалось. — Наша психика штука сложная и никогда не знаешь, какое дерьмо она тебе подкинет, — отвечает Уилсон. — Но я сразу смекнул, что что-то тут не так. — Тогда вы пресекли это. Хотя могли и проигнорировать. — Но не стали. Внутри Питера скручивается тугой узел. — Ты мне лучше скажи, успел уже привыкнуть к Соне? — меняет тему мужчина. — Я думаю, ты понял, что есть люди, которые предпочли бы пребыванию здесь смерть на виселице. Надеюсь, ты не входишь в их число? — Мне есть, для чего жить. И для кого. Естественно, мысли о суициде случались в его голове, но они были мимолётными и потухали быстро, как спички. Питер всегда выбирал борьбу. Он борется и сейчас, вычёркнув ненужных людей и ненужные вещи. Смотреть вперёд и только туда. — Рад слышать. Мне, в отличие от тебя, довольно долго хотелось выпилиться. Я не всегда был у руля. Сам понимаешь, чтобы получить то, что я имею сейчас, пришлось не два пальца обоссать. В какой-то момент я просто перестал быть сильным, и мне нехило дало по мозгам. Я был потерян… Питер будто на приёме у психотерапевта, вот только самого психотерапевта не видно. Есть только два пациента, исповедующихся друг перед другом. Поочерёдно. Осторожно. Искренне. И не остаётся ничего, кроме как выдать тот самый кредит доверия. Вот он, держите. Никакие подписи не требуются. Будь что будет. — Но хватит депрессухи, — обрывает сам себя Уилсон. — Есть новости насчёт Фрэнсиса или кого-то ещё? Если да, то этому котёнку пиздец. Больше срать не будет. Питер собирается ответить, но это ему мешает сделать появление на пороге человека. Девушки. Той самой, что смотрела на него сверху вниз, стоя бок о бок с Уилсоном — Паркер узнает её сразу. На ходу скидывая мокрый плащ, она идёт прямо к ним, приглаживая свои волнистые волосы. Молния в чистом виде. Такая же яркая, несмотря на тёмные тона в одежде, пронзительная, заставляющая обратить на себя внимание. Наверное, его личная... — Вечер в хату, Уилсон! — восклицает она, садясь на подлокотник дивана. Видимо, ей нормально. — Твои сучки прибыли. Боже, выглядишь так, будто не ждал вовсе... Заметив Питера, она буквально пищит: — О, милый, здравствуй! У вас тут важный разговор? — Вы там всем своим штабом случайно не пизданулись головёшками?! — удивлённо спрашивает Уэйд. — Почему так рано? Хочешь сказать, что это даже охрану не смутило? — Ну приехали на час раньше, да. Уедем тоже на час раньше, сегодня праздник в городе, хотелось бы поприсутствовать. Необязательно включать режим недовольного мудака, — пожимает плечами гостья. — Представь нас друг другу, будь добр. Прокашлявшись, Уилсон жестами показывает на своих посетителей: — Ванесса, это Питер. Питер, это Ванесса. Как ты уже понял, она… — Люди любят называть меня и моих коллег девушками с низкой социальной ответственностью, — перебивают его. — Но это вопрос спорный. Приятно познакомиться, Питер. — В-взаимно, — не зная, как ещё ответить в подобной ситуации, говорит юноша. Ломать голову над тем, что здесь сейчас вероятнее всего будет, не приходится: личное общение и секс. Он стремительно поднимается, чтобы уйти, но ему говорят остаться на минут десять. Говорит не Уилсон, а Ванесса, что порождает короткое препирательство, завершившееся обратным приземлением на диван. И Питер тонет в собственной неловкости до тех пор, пока на столе не оказывается текила (от которой приходится отказаться без раздумий — он теперь на тропе спорта, решено), а разговорчивая Ванесса не переходит к откровениям о собственной жизни. — …Так вот, недалеко от кафе, в котором я работаю, есть бар «Изобилие», известный на всю округу. Ты был там? — интересуется она у Питера, стреляя глазами. Он тихо усмехается. В ту буйную ночь Питер и его друзья (помнится, что с ними была ещё какая-то немаленькая компания) заходили туда, куда только падал взгляд: на смотровые площадки, в магазинчики, бары и клубы… Вполне возможно, что и «Изобилие» оказалось в списке посещённых мест. Вот только таких подробностей он ни черта не помнит. — Там готовят самый вкусный мохито. Считается, что тот, кто написал своё имя на какой-нибудь из стен, обязательно вернётся в этот бар. И эта штука правда работает. Люди возвращаются, находят свои имена и пишут их заново. — Когда я выйду на свободу, последнее, что придёт мне в голову — это визит в панамский бар, — хмурится Питер. — А если я выйду на свободу, это будет первым, что я сделаю, — откликается Уэйд. Когда и если. В этом вся разница. У Питера есть будущее. Не беспроблемное, сложное, какое-никакое и, самое главное: оно будет в штатах, в тысячах километрах отсюда. У Уэйда оно тоже есть, но оно ограничено пространством тюрьмы. Говоря об Уилсоне — Питер понимает, что не одному ему не по себе. Что-то успело поменяться. — Как же вы, мальчики, круты в своей несхожести! — говорит Ванесса. — Прямо как я со своей покойной сестрой. Мы с ней были как кошка с собакой, ссорились из-за любой ерунды и, только повзрослев, стали близкими людьми. — Простите, п-покойной? — Так точно. Несчастный случай. Не углубляясь, могу сказать только то, что она умерла не на родине. И спустя секунду: — Она умерла в Канаде. Рука Уилсона, планирующего налить себе ещё, замирает в воздухе.