homecoming is impossible

— Повтори, сеньорита. Уилсон сталкивается с её глазами, но те пьяны, как и она сама. Чувство, будто Ванесса уже пришла готовенькой. Да и в целом творится какая-то чертовщина: сначала шлюхи заявляются раньше положенного, женщина не отпускает Питера, ударяется в россказни, а теперь выясняется, что у неё была сестра, которая умерла в Канаде. Что?! То, что Уэйд не знал о последнем, может считаться нормальным. В конце концов, у них нечто слабо смахивающее на полноценные отношения. Это, скорее, сунул-вынул-посмеялся-потрепался-о-херне-дал-себя-постричь. Она ему никто по факту, заметь он её в толпе — прошёл бы мимо, несмотря на красоту. Они встретились в странный период жизни, но им не стоять, взявшись за руки, не смотреть на падение небоскрёбов. Только на падение самих себя разве что. Они знают друг о друге определённую долю, но не знают намного больше. — Моя сестра умерла в Канаде, ты всё правильно услышал. Ну окей, случается всякое, вплоть до смертельной встречи с гризли. Люди умирают не только в Канаде, но и даже сидя на толчке у себя в пентхаусе. Интересно только, каким ветром сестричку этой жгучей бразильянки занесло в страну кленового листа. Решив, что лавку нужно сворачивать, а Питера, который чувствует себя явно не в своей тарелке, отпускать, Уилсон громко объявляет: — Нам стоит перетереть наедине, Ванесса. Скажи Питеру «пока-пока». Можешь пообещать ему на мизинчиках, что в следующий раз притащишь с кухни что-нибудь. Парень приподнимается, осыпая женщину вежливостями. В следующий момент он пятится назад и спотыкается о ковёр, чуть не падая. И опять не без тонны извинений и быстроговорения, это уже знакомо Уилсону наперёд. Забавный. Уэйд начинает вспоминать, как оно бывает — смеяться над чужими оплошностями по-доброму, а не в едкой манере. Спрятав улыбку, он кивком головы прощается с Питером и поворачивается к ней. Той самой, с которой сегодня почему-то не хочется. Реально. Попиздеть, почиллить — без проблем, но входить в вагину — нет, спасибо, мы не голодны. И даже не хочется углубляться в выяснение причин: просто не хочется, и всё. Разок можно и пропустить, почувствовать себя целибатником. Монашкой. Асексуальным демиромантиком. Почти как ролевая игра, где никто никому по итогу не даст. — Что за праздник в городе? Там же ливень, нет? — интересуется Уилсон, делая глоток текилы. Кажется, её тоже больше не хочется. — Обычное городское гулянье, — накручивая волосы на палец, отвечает Ванесса. — А ливень не помеха для тех, кто хочет веселиться. — Тебе, значит, веселья не хватает? — Этот твой Питер славный малый. Какая резкая смена темы. — Дерьма не держим. — Чем он всё-таки оказался полезен? Снова этот вопрос. Наверное, если бы перед Ванессой стоял выбор: вечная «чёрная пятница» в магазинах со шмотками или правда о роде деятельности Питера Паркера, которого она знает-то полчаса, предпочтение было бы отдано второму. А Уилсон обожает говорить размыто и дразнить: — Многим. — Ой, нахер тебя и твои тайны. — Что насчёт твоих? Как твоя сестра, о которой ты не рассказывала, оказалась в Канаде, например? Карт-бланш на доёбки у Уилсона никто не отнимет. Ванесса меняется в лице, хмуря тёмные брови. Мнётся, хотя обычно отвечает без заминок. Неужели сложно рот ему заткнуть? Будто продумывает речь, с которой придётся благодарить за Оскар, не иначе. — Журналистика даёт много возможностей. И моя сестра одной из таких воспользовалась, когда полетела туда по работе. — А что тогда с ней… — Просто замнём, Уилсон, — резко отвечает Ванесса. — Я так вижу, трахаться ты сегодня не намерен, потому что обычно приступаешь к делу сразу, а треплешься лишь в процессе и после, но никогда до. Уилсону, готовому как следует ответить, ответить однако не дают: — Но и я сегодня не в духе, так что да здравствует половой покой. — Ушам своим не верю! — У меня тоже было такое, когда им не хотелось верить. Пиздец в виде странно себя ведущей Ванессы подкрался незаметно. Луна, что ли, сегодня не в той фазе? Без чаевых оставили? Что? — О чём это ты? — спрашивает Уэйд, ловя себя на непонятном чувстве. Растерянность. Возникшая с того самого момента, как Питер не смог показать пресс, нервно-рефлекторно трогая футболку. Джек, конечно, тупица, но Уилсон куда больший болван, до которого допёрло спустя столетие. Но эта чего мозги любит? Ладно член, но голову-то к чему? — О многом. Сука. Почиллить не удастся точно, потому как Ванесса начинает раздражать. Отсчитав и выдав деньги, Уилсон даёт ей добро на ряд действий (лежание на диване, попивание барного алкоголя и просто прогулки до тех пор, пока остальные девочки не кончат и не закончат), а сам уходит к себе, чтобы перезагрузиться. Раскрыв глаза после незапланированного сна, по тёмному окну понимает, что уже поздний вечер. Караван девиц ушёл, а осадок остался. Навалившийся ворох проблем тоже никуда не делся, о чём ни подумай — всё кажется сущим адом. Ну хотя нет. Питер, например, адочком не кажется. Действительно славный малый. Уилсон не готов был дружить с человеком из другого поколения, потому что дружба с Уилсоном сама по себе — тот ещё ебучий караул. Но случилось то, что случилось, и отматывать назад не хочется. Как минимум, это необычный опыт, который обязан что-то да дать. Не отнять же. Он начинает признавать значимость Питера как человека. С ним может быть взаправду весело, без преувеличений интересно, он работает на него, хотя того или нет (что говорит о многом), и делится своими взглядами на всё и вся. Уэйд никогда не был слушателем в разговорах и просто — перебивал только так, вскипал, когда собеседник говорил больше тридцати секунд и скрипел зубами даже во время лекций у старых хрычей в колледже, но теперь он будто учится этому и видит смысл в умении вовремя затыкаться. Давать слово кому-то, ну, немаловажному, просто необходимо. Забавно, что раньше такие бесили, умничая на уроках или робея, когда их зажимали в углу, но этот экземпляр сломал уже давно неактуальную систему. И не бесит. Питер — типаж, который девочки в социальных сетях кличут чем-то вроде «булочки с корицей» и смеются с «твои родители случайно не пекари?». Но родителей Питера нет в живых, так что шутки в сторону. В парне не умерла абсолютная любовь к ним, и Уилсон её заметил. Они схожи в лишениях, вот только он спокойно вспоминает промахи собственных родичей, порой приправляя всё это дело чернухой. Ничего святого, но куда деваться — и они были антонимами слова «образцово-показательный», ебали мозги то себе, то сыну, снова друг другу, ещё раз сыну и ещё раз себе, и так прямо до самых могильных плит. И были отнюдь не пекарями. Чтоб их. И разнорабочего-отца с его подзатыльниками, после которых горела голова, и истеричку-мать, безработную и даже не имевшую хобби, и потому капающую на мозги. Нахуй. А вот юного Питера — нет, не нахуй. В его голове бегают тараканы, с которыми предстоит помучиться, и Уилсон хочет знать, будет ли пройдена эта своеобразная проверка на прочность. Пацан столкнулся с домогательством, но должен оправиться. Уилсон чувствует, что он ещё себя покажет, ему до жути интересно это мрачное реалити-шоу, любопытен главный и единственный его участник. Парень делает акцент на том, что его спасли, и Уэйду приходится спрашивать себя, почему же он тогда вмешался. Может, дело в трансах, к которым особая неприязнь? Не то чтобы. В чём же тогда? Не терпелось показаться новичку, который не давал поводов, ведь вёл себя тихо-мирно, не рыпаясь? Это на правду смахивает больше. Новый игрок, появившийся на засранном поле, сам того не подозревая, всколыхнул сознание. Звучит пиздецки высоко и будто не об Уилсоне вовсе, но такова правда-матка. Питер ещё совсем зелёный и простой, но простота эта не переходящая в глупость, а иная, естественная. Простота, которой доверяешь, хочешь ты того или нет. Уилсон хочет и доверяет. Доминируй, уважай и не отпугивай. Формула, которой следует руководствоваться в отношении Паркера. Ещё вот на голову сломился Фрэнсис. Этот яйцеголовый америкашка, с которым мало что связывает — вернее будет сказать, что не связывает ничего. Они болтали пару раз от силы, а Уэйд даже не помнит, о чём. Смысл что-то помнить о том, кто был неинтересен заведомо? Интересными этот мужик и его собеседник начинают казаться сейчас, их блядские тёмные мотивы, непонятные шушуканья. Мнить себя святошей, который никому не перешёл дорогу = лицемерие. Уилсон мог даже пальцем человека не тронуть, но зато нехило задеть словом — злопамятных и мстительных могло набраться ой как дохуища. Сам факт их существования не пугал, но напрягало возможное количество. Сколько их? Пять? Десять? Сотня? Если последнее, то это не очень. Совсем не очень. Совсем-совсем не очень. Он, учивший и просящий людей не ссать, теперь задаётся вопросом: а как бы не обделаться самому. И что они собираются делать? Повторять бунт, уничтожать его и его людей, занимая насиженные места? Типа это просто и ни разу не ресурсозатратно — быть лидером целой тюрьмы? Типа автоматом к этому идёт не что иное, как делающие по первому зову массаж тайки, горы денег, деликатесы типа артишоков и повсеместная любовь? Они же в тюрьме, господи-боже. Тут вообще любви нет места. Мечтающие дорваться до власти не знают о ней ничего. Она не для каждого, многое дарит и многое отбирает. Уилсон неплохо держался, но теперь его правление даёт крен. Второй вопрос: что делать, чтобы не упасть вовсе? Разбиваться он не готов. Держаться изо всех сил. Будто есть ещё варианты.

__

Мизерные дозы (не ебашить же лошадиные, верно?) поставленного с воли алпразолама позволяют тревожности на время стихнуть. Побочек пока не наблюдается, да и хер бы с ними. Есть вещь, о которой постоянно напоминает Джек — алкогольный запрет. Не то чтобы Уилсона ломает, но смотреть на бар приходится, сдерживая слёзки и всхлипы. Решение обратиться к медикаментам родилось в нём давненько и реализовалось только сейчас. Нынешнее положение дел настоебало, не дающее нормально функционировать беспокойство — тоже. Таблетки, тем более не выписанные мозгоправом, не панацея, нельзя исключать и плацебо, но появился повод ограничить распития и рассеять тем самым туман в голове. Всё на свой страх и риск, как и всегда. Джек, кстати, и сам выглядит расклеившимся. Жалобы на самочувствие Уилсон выслушивает несколько раз на дню, что совсем на друга не похоже — он не нытик, хотя пережил, судя по рассказам, всё, кроме онкологии, венеры и какой-нибудь слоновьей болезни с эболой. — Мне плохо, чувак, — говорит тот. — Ещё и чесаться начал, как псина какая-то! — Не пробовал мыться? Говорят, крутая штука. — Я сейчас серьёзно, Уилсон. Что-то происходит. — Если так беспокоишься, то сходи к шарящим в медицине, — пожимает плечами Уэйд. — Я не Авиценна, того и гляди, скоро сам зачешусь. Замолчав на время, Джек выдаёт снова: — А вдруг это что-то опасное? Где я тогда возьму лекарства?! — Будет день — будет и пища. Не пори горячку, может, тебя просто покусали клопы. Но как только руки друга покрываются красными пятнами, а изо рта выходит пугающий скрипучий кашель, Уэйд отбрасывает в сторону все смехуйки. Толковые ребята, в прошлом связанные с медициной, рассматривают Джека не одну минуту, но выводы у всех выходят разные. Аллергия, экзема, ещё какая-то параша, но уже труднопроизносимая… Мозг начинает трубить. Уилсон расценивает это как призыв к действиям, хоть каким-нибудь. Потому что эта злоебучка может быть опасной и заразной, а он ограничен в имеющихся вариантах. В Соне медпункт существует чисто формально в виде маленького кабинета в постройке рядом с офисом надзирателей. Жалобы заключённых игнорируются намеренно — то является порицанием за эру бунтов, из-за которой персонал возжелал находиться вне пределов колонии. Всемогущий Уилсон на ситуацию влиял слабо, благодаря ему только нескольким удавалось выбить обезболивающие и что-то по мелочи. На зоне никому не выдаются лекарства на руки за «пожалуйста». Терпи. Умирай. Выкручивайся как-нибудь сам, но забудь о квалифицированной помощи. И это не особо волнует, пока не затрагивает своих или тех, кто по каким-то причинам симпатизирует. Джек же — почти брат. Ебанько, но брат, который заколет каждого, кто посмеет замахнуться ножом в спину. Он и сидит за ножевые, если на то пошло. Есть личные поставщики всякого-разного из внешнего мира, включая проституток. Но что именно у них просить? Какие таблетки и средства? Предположения и есть предположения, а правды пока не знает никто. Уэйд не находит себе места и на следующий день после появления у друга симптомов. Думается, что ещё немного, и он начнёт рвать волосы на голове, груди и… Но внезапно настигшее озарение рушит эти планы. «У того придурка помнишь, как быстро всплыло?». Всплыло что? И у кого? Когда?.. Индивидуальные реакции. Лотерея. Одинаковый конец. Если верить Питеру, что-то такое говорили те обмудки. Но кто же имелся в виду? ..Фил. Катаракта Фила. Единственный пример из недавнего. Единственное, в курсе чего сам Уэйд. Приходится пронестись ураганом через десятки людей, группировок, дверей, чтобы его найти — отёкшего, щурящегося и не похожего на прежнего себя. Не ударяясь в приветствия и объяснения, переходя к делу сразу: — Давно это у тебя?! Фил стоит, будто язык проглотил. И щурится, щурится, щурится. Что с ним стало? Почему на доступных глазам местам какие-то розоватые пятна и корки, напоминающие те, что у Джека… Мерзкая тревога, съебись. — Вот это всё, блять! Не тупи! — Примерно месяц. Да, где-то так, — наконец раскрывает рот заключённый. — С глазами всё началось чуть раньше того момента, как ты меня послал и назвал бесполезным существом. Ути, обиженка. — И что ты планируешь делать? — желание Уилсона достучаться набирает оборот. — Капли, которые у меня есть, облегчают боли и замутнённость… — Ты уверен, что это катаракта, а не что-нибудь другое? А с остальным… что-то тоже пошло не так, я прав? — Я не знаю, Уилсон. Уилсон тоже не знает, что происходит, но ёбу даётся знатному. Он ощущает себя дёрганой многодетной мамашей, против которой часть приёмышей сговорилась, а другая — заболела чёрт знает чем. Казалось бы, жизнь изрядно покусала за причинные места и пережито уже всё, что можно и нельзя, но нет. Хочется проораться. Проораться единственным словом, до травмированных связок, хрипоты и немощности. Словом «хватит». Но его ждёт вода и алпразолам. И разговор кое с кем.

__

Питер внимательно выслушивает его опасения и смотрит глазами Бэмби. У этого оленя не застрелили мать на глазах, но зато на них окончательно пизданулся тюремный лидер. Уилсон знает, что прослыл обладателем сильного стержня, несмотря на все трудности, о которых он успел поведать. Но стержень будто бы слабеет, во многом из-за Джека, которого так не вовремя скосило неизвестным. Есть ещё окружение, с которым можно всё это обсудить и к чему-то да прийти, но есть и Питер, который примчался гипер-быстро, словно ему больше всех надо. Уилсон не пользуется им, но определённо отдаёт предпочтение. Котелок у парня варит, а у Уэйда варить перестаёт. Им точно по пути. Он рассказал о том, что послужило началом всех подозрений. Ни Фрэнсис вовсе, ни кто-то другой конкретный, а неуловимые и необъяснимые простым языком мелочи, в которых прячется дьявол. Уилсон переставал узнавать эту тюрьму, свою личную Бастилию, знакомую как собственные пять пальцев, и начал улавливать в воздухе что-то чужеродное, подобно ищейке. Картинка складывается. Нужно как можно скорее строить планы, а не сидеть в ожидании подлянок. И в этом ему обязан помочь Питер, заметивший таблетки, которые Уилсон не успел спрятать под облезлой подушкой, а оставил на видном месте. — Что это? — заинтересованно спрашивает он, беря конвалюту в руки. Прочитав название, поднимает брови вверх. Сначала взятое без спроса хочется отнять, вырвать из рук, ядовито прокомментировать. Но потом эта идея отбрасывается. Питер — свой в доску чел, пусть трогает и смотрит. Скрывать употребление транков смысла нет, это же не какая-нибудь виагра. — Мы оба в одной лодке, — хмыкает Уилсон. — Я вроде как тоже завязал с алкоголем и теперь пью колёса. — О, знакомая тема! До восемнадцати меня лечили от дефицита внимания и гиперактивности, — рассказывает Питер. — Приходилось пить таблетки, просто кучу всяких! Аддералл, Сероквель, что-то ещё. Я никогда не сидел на них плотно, пил курсами и переставал, когда всё стихало. А оно правда стихало. Я был вполне сосредоточенным учеником с редкими, эм, перегибами в поведении. Но было такое ощущение… Типа лёгкой неправильности меня как человека. Может, поэтому меня и бросили. Потому что я был неправильным. Опа. — Бросили? Уэйд замечает чересчур обеспокоенную реакцию Питера. Кажись, отголоски той самой гиперактивности. — Я-я… зря сказал об этом! — Ничего не зря. — Лучше поговорить о чём-нибудь другом. — Подростковые проблемы никогда не входили в сферу моих интересов, но сейчас я заинтригован. Смотри, даже уселся поудобнее, чтобы лучше тебя слышать! Заканчивай мысль, Питер! Приходится дать ему время, чтобы собраться. Но и к этому Уилсон тоже привык, без проблем угадывая, когда случится ступор, а когда слова польются рекой. — На самом деле… Это довольно скучная история. У меня была девушка, с которой я начал встречаться в конце средней школы. Мы даже жили по соседству и всегда ладили семьями, а наши дома почти стояли друг на друге. Почти классика! Но потом… Она, хм, вроде как просто ушла? Просто испарилась вникуда, перед этим наговорив мне всякого дерьма и бросив. Лучше бы киданула по смске, чем так. Вот оно что. — И ты без понятия, где она сейчас? — Подруга, которой я недавно звонил, сказала, что она в Китае. Работает моделью, живёт в своё удовольствие, — с долей грусти говорит Питер. — Ищи плюсы и в своей житухе, смотри: живёшь не на улице, тягаешь железо забесплатно, не нервничаешь из-за учебных дедлайнов, — загибает пальцы Уилсон. — Да я бьюсь об заклад, что подружка твоя переживает куда больше, ведь она пресмыкается перед своим вредным узкоглазым начальством, которое в любой момент может попереть её с работёнки, и жрёт одну только лапшу и ту без соусов! В какой-то степени это пережил и сам Паркер, только что округливший глаза. Как дать ему понять, что всё нормуль и укокошен он будет только в случае самого архи-пиздеца, потому что зарекомендовал себя молодцом? Да и слабо верится, что он на архи-пиздец способен. Эта утопическая мысль о том, что Уилсона не подведут, греет. — Так что не вешай нос. Это не ты неправильный, а твоя безымянная бывшая. Что до бывших Уэйда (Нины и Мэри) — тут и говорить особо нечего. Теперь они кажутся далёким серым пятном. Ни уму, ни сердцу, блять, главное, чтобы не хворали. То, что Питер наконец этим поделился, похвально. Не чудовищная трагедия, но и не то, что может легко забыться. Слишком эгоцентричный и некрасивый поступок для столь юной особы, и это по меркам Уилсона, который творил столько отвратной ебалы, что и представить страшно. Они болтают о чём-то ещё, пока не входит Тэд, верный страж Уилсона, девяносто килограммовая громила, способный ушатать одной только левой. — Уилсон, тут дело такое, — хрипло произносит он. — Можно я пост оставлю? — Причина? — вальяжно осведомляется лидер. — Голова раскалывается и будто бы температура поднялась, на ногах еле стою. Ты меня знаешь, я тебе врать не буду. — Да вы сговорились все, что ли? — чуть не кричит Уилсон вслух. А в мыслях проносится одно слово. "Хватит".