homecoming is impossible

Будто кто-то врубил нагоняющий волнение саундтрек к фильму «28 дней спустя». Врубил на полную в голове Уилсона. Не видно ни кнопки паузы, ни выключения. Сплошная мелодия, звучащая под стать сплошному кошмару. Главное, чтобы не заиграл похороненный марш Шопена. Ему не было так очково, когда мистер Брайант, не последний человек в их городишке и отец ублюдка Оуэна Брайанта, которого они, перестаравшись, избили до кровавых соплей, смотрел на их банду с лицом «я уничтожу вас всех до единого». Не было так очково во время некоторых спецопераций, когда сердце колотилось как бешеное. И даже оглашение приговора судьёй теперь кажется чем-то лайтовым, а первые деньки в Соне — золотой порой. Было проще даже тогда, когда пришлось забыть собственное имя. Да, он в порядке и ничем не болен. Нет ни чихов с кашлем, ни изменения температуры в обе стороны, ни странных пятен, но это физическое. Ментально он давно застрял в мясорубине, мощность которой доведена до максимума. Его людей травят пока ещё неясным образом — факт. Потому что Уилсон не наивный простачок, верящий в совпадения. Эта тихушная мерзость — намеренные действия, совершённые ссыкливой группой лиц, не желающей показываться. Было бы куда проще, знай он врагов в лицо, но спалиться успели только двое. Скорее всего, их больше, и быть войне. Самой настоящей, междоусобной, способной привести к чему угодно их всех. А пока антигистаминные. Жаропонижающие. Обезболы и даже отхаркаивающая поебень. Всё перечисленное пополняет его скудную аптечку, где раньше были только бинты, пластыри и успевшая покрыться пылью одинокая таблетка угля. Уилсон без проблем делится добытым со своими людьми, прося их отчитываться в случае чего. Но мысль о том, что это не делающий погоды бесполезняк и донкихотство, совершённые ради самоуспокоения, спать не даёт, выливаясь в бесконечные ворочания. Звук дождя, под который раньше было прикольно засыпать, начинает казаться дьявольской симфонией. Подушка, взбиваемая за ночь около сотни раз, продолжает оставаться твёрдой и будто бы непригодной для сна вообще. Джек. Фил. Тэд. Хайме… У каждого что-то своё. Время возникновения болезней разное, но ряд симптомов сходится. Редко спускаясь на другие этажи, Уилсон однако знает, что кроме его братюней больше не болеет никто. Странное поведение Ванессы тоже просится в эту копилку пиздецов. И крысы, само собой. Крысы пиздят что-то об одинаковом для всех конце. Уверенные и ждущие своего часа, наверное, они и спят спокойно, в отличие от Уэйда. Не чувствуя себя в должной безопасности, после очередной волнительной ночи он зовёт к себе Питера. Паркер не защитит его, если прямо сюда ворвётся орда, но он, во-первых, не болеет тоже, а во-вторых, с ним почему-то спокойнее. И нет великой нужды копаться в этом «почему-то», но ситуация презабавна. Раньше она казалась невозможной — где это видано, чтобы Уилсон, здоровый матёрый мужик, на постоянке контактировал с тем, к кому годится в отцы? Но всё меняется. Пьедестал, перестающий быть крепким, меняет видение жизни напрочь. И вот ты цепляешься за того, мимо кого прошёл бы раньше. — Я хочу, — заявляет ему Уэйд. — Чтобы ты держался поближе ко мне. Резонно, потому что беготня с первого этажа на последний, отнимающая время, могла парню настоебать. Жаль, что эта идея посетила куриный мозг как-то запоздало. — В смысле, я-я должен… — Если ты переберёшься на этот этаж, всё сразу станет ясно. Поэтому попробуй хотя бы на те, что выше твоего. И как можно скорее, Питер. — У меня не так уж и много вещей, так что управлюсь быстро! — уверяет тот. — А если доебутся, мол, чем вызваны такие перемены? Что ты скажешь? Так он его проверяет. Питер задумывается, но не надолго: — Скажу, что у меня открылась аллергия на сырость. Гидроизоляция на первом этаже никакущая, плесень разрастается просто молниеносно, так что я не совру, когда меня спросят. Если честно, я ждал этого предложения всю жизнь, кажется! Чётенько. — Юный гений прямо передо мной! — хвалит его Уилсон. — Дашь автограф? — Как-нибудь после, — смущённо улыбается Питер. — Ловлю на слове. Уэйда беспокоит этот чёртов никербокер*, который тоже может быть одним из пунктов в списке неприятелей. Его почему-то беспокоит своё нежелание того, чтобы напротив этого пункта была проставлена галочка, но не привязывать же Питера к себе, верно? Он, ясное дело, пёзднулся и запутался. Всю жизнь имея контры с кем-либо, Уилсон не сталкивался с теми, кто вредил не только лично ему, но и его близким. Может, потому, что этих близких толком никогда и не было — были подельники, собутыльники и те, с кем можно трепаться, не распахивая душу до конца, но именно в Соне нашлись его порода и ровня, возникла стайность. Нашёлся и Питер. Самый младший, неопытный, принятый в стаю совсем недавно. По логике вещей он не должен волновать Уэйда и находиться с ним в непосредственной близости вообще. Но логика оказалась брошена за борт. — А этот твой старик в очках ничего не замечает? Ну, подозрительное? — Он говорит, что воздух из-за напряжения скоро начнёт искриться, но это всё. После этих слов приходится взять себя в руки. Не забывая с определённой периодичностью проведывать болеющих, Уилсон нанимает новую охрану. Одного просит встать в конце лестницы, ведущей на этаж авторитетов, другого прямо у входа в его апарты и ещё парочку наделяет званием бодигардов. Питер сказал, что раньше наткнуться на Фрэнсиса было проще простого, но теперь он будто стал неуловимым. Уилсон заметил складывающуюся закономерность. Думая о своём бездействии касаемо Фрэнсиса и ко, он взвешивает варианты. Продолжать отсиживаться в ожидании незнамо чего? Прямой путь к нервным срывам и не совсем в его духе. Как-то дать знать, что он всё пронюхал? Запугать? Бросить пыль в глаза фейковым безразличием и бесстрашием? Он же не балеруном был в прошлом, драть их в ноздри. А наёмником, самым настоящим убийцей. Избирательным и не берущим под заказ всех подряд, но беспощадным мастером своего дела. Странно, что они это забыли. Потому что Уилсон уж точно не забыл науку убивать. Как можно? Накопленный опыт никуда не делся, стоит только ручки размять и вперёд. Не ради денег, а ради целости и сохранности собственных нейронов. Или нет. Давать отпор в одиночку опрометчиво, возможная война только поэтому под огромным вопросом. Поехавший король проебал свою верную армию, без неё как без рук. Разминать попросту нечего. Вся его обновлённая защита, мягко говоря, держится на соплях, доверие к ней натянуто. Он убил нескольких в этой тюрьме, убил за дело, втоптавшее в грязь. Ночью, заточкой и совершенно не боясь, что их кореша займутся мщением. Они, может, и планировали чего, но не воплощали жизнь точно. Тогда Уэйд был полон титанической силы и уверенности в этой силе, а сейчас… Сейчас всё иначе. Тропа правителя тяжела, по кустам расселись разбойники. Одно из немногого, что способно пока радовать — советник по имени Питер, которому тоже могут настучать по башке. Ведь в тюрьме либо ты, либо тебя. Либо ты, либо тебя…

__

Они приходят ночью. Уэйд слышит отчётливые звуки борьбы снаружи и вскакивает с дивана, на котором заснул. Он хватает пушку, которую держал при себе последнее время, и готовится к любому из исходов. Самозащита самозащитой, но есть одно но: выстрелы породят переполох, отнюдь не общажный. Сбегутся все кому не лень, непричастные смешаются с врагами, а там недалеко до мордобоя и хаоса. Он кричит им о наличии оружия и намерении стрелять, жалея о том, что именно в эту ночь не успел забаррикадироваться. Как только железная дверь начинает скрипеть, Уилсон щёлкает предохранителем. — Мы только что вырубили всю твою охрану! — сообщает чей-то голос. — Ты один, Уилсон! Не будь кретином, просто сдайся! В голове нет ничего кроме мата. Механизмы запускают панику. Он и вправду один. Один в этой комнате с никудышным освещением, отделённый от своих антагонистов лишь серыми стенами. — Чем ты нас собираешься напугать? — дверь открывается на несколько сантиметров, и Уэйд прицеливается. — В твоих же интересах согласиться с нами перетереть. Вечно ты тут не проторчишь! Перетереть, конечно, агасики, угу. Щаз. — Не то чтобы я буду страдать! — орёт Уилсон. — У меня есть алкашка, пара выпусков Хастлера* и личный толчок! Правда, туалетная бумага кончилась, но я что-нибудь придумаю! Всё это и впрямь не хочется отдавать вот так вот просто. С громкого «заебал!» дверь резко раскрывается, порождая вакханалию. В помещение вторгается по меньшей мере человек восемь. Уэйд, пятясь назад, начинает палить по ним практически не глядя, неизвестно на что надеясь. И вроде бы даже по кому-то попадает, судя по истошным крикам и отборным ругательствам. …Многочисленные попытки окружить его и навалиться, закончившиеся патроны и ни единой возможности зарядить магазин, паника, от которой неровен час обоссаться, и ноль подмоги — всё это срабатывает против Уилсона, руки которого скручивают. Засунув в рот тряпку, его волочат куда-то вниз. Игнорируя мычание, закидывают в одну из камер, судя по всему, нежилую — в таких всегда слышится запах бетона и пустоты. — Очень хитровыебанно! — комментирует Уилсон, как только получает возможность говорить. — В лучших традициях Голливуда. Он не спешит рассматривать людей, его волнует место. Койки и тумбочки отсутствуют, из предметов только раковина, унитаз и слабая лампочка на потолке… Карцер. Его притащили в карцер!.. Тело вырывается вперёд, но тут же отталкивается обратно. Череда сильных ударов по лицу и рёбрам заставляют его забыть о ситуации лишь на малую долю минуты. В коридоре много народа, перед ним же выстроилось трое: Фрэнсис, Грегорио и Ти-Рей. В этнической принадлежности последних Уэйд также хорошо уверен. Мексиканец и американец. Он срался с ними когда-то давно, а они, эти непромытые мушкетёры, оказались злопамятными обижулями. Но теперь Уилсон хотя бы видит лица, не дававшие покоя так долго. Что с этим фактом делать, право, пока без понятия. Фрэнсису передают телефон, на котором он начинает что-то набирать — слишком громко слышится противный звук клавиш. К Уилсону, лежащему на полу, вновь подходят те двое. Ти-Рей поднимает его, силком ставя на колени. Грегорио прикладывает к его уху мобилу. — Дёрнешься — получишь, — угрожает он. — Поговори пока со своей подругой, — говорит Фрэнсис, глупо улыбаясь. Его придурочное лицо отдалённо напоминает ленивца из мультика про ледниковый период. Стоп. Подругой? Какой ещё… — Алло? — вдруг раздаётся голос в трубке. …Ванесса. Блять, разъеби его господь. Реально она. Несмотря на время, её голос не кажется сонным. — Здравствуй, Ви. Я не знаю, что сейчас происходит, но это всё чем-то напоминает БДСМ-сессию, на которую я не подписывался. И я нихушеньки не врубаюсь, зачем я должен с тобой говорить. Он ожидает удивление, но получает совсем не его: — Доброго времени суток, Уилсон. Ты сейчас сидишь или как? Лучше бы первое. Хочу с тобой кое-что обсудить. Все возможные теории, связывающие Ванессу с этими подонками, комбайнируют мозг. Но мрачный сарказм продолжает невольно вырываться: — Слушай, если ты залетела, то необязательно было устраивать эту прелюдию к линчеванию, мы могли бы просто… — Восемь лет назад, в Оттаве, на пересечении Ридо-стрит и Дэлхаузи-стрит, в районе двух часов ночи ты на высокой скорости сбил человека. — Чего? — Кого. Мою сестру. В горле как будто застревает кость. Услышанное не расслышать. — Ты не остановился. Не вызвал копов и скорую. Наверное, даже не удосужился посмотреть, что успел натворить, а просто поехал дальше. Не знаю, пьяный, обдолбанный или трезвый… Но ты сделал то, что сделал — лишил жизни мою сестру. Каково жить с этим, Уэйд? А как с этим жить мне? Впервые в жизни пропадает дар речи. Уэйд хлопающими глазами смотрит на троицу перед ним, но те стоят с непрошибаемыми лицами. Хотя нет, Фрэнсис всё же лыбится. Восемь лет назад?.. Приходится хорошенько и быстро задуматься, чтобы вспомнить конкретный жизненный период. Точно не одержимость беговыми дорожками. Уже не спецназ, но ещё не наёмничество. Значит, то, что было между. Распущенное, вечно пьяное существование, когда всё валилось из рук. Когда он не имел определённого места жительства и, дыша перегаром, просил работников круглосуточных забегаловок разрешить у них поспать. Зависая в барах на вышеупомянутой Ридо-стрит. Нажираясь до полного отлёта башки. Разъезжая на тачке, угнанной у какого-то афганца в Бэйшоре. Не так молчаливо-красиво, как Гослинг в «Драйве», конечно, но… Блять. Блять, блять, пиздец, сука, ебануться, наебнуться, охуеть. Он не помнит, как сбивал человека. Помнит, как ломал фаланги пальцев тем, кто был заказан. Как прицеливался, душил, избивал, унижал и докладывал о содеянном. Помнит всю ту беспринципную хуйню, о которой его просили и за которую он брался, но не помнит того, о чём не просил никто. И это — самый настоящий удар, отдающий болью в их так ноющих рёбрах. Не может быть. Не кажущееся правдой, но походу являющееся ей. Территориально Уилсон и правда был тогда в Оттаве и пару раз гонял в нетрезвом виде. Могло быть и такое, что за рулём оказывались его знакомые по алкогольному несчастью, а сам он лежал и блевал где-то на заднем. Что, если Ванесса что-то перепутала? Или врёт? Её упрекающий голос и непривычная интонация в теории могут быть частью всего… этого? Но какой резон связываться с другими заключёнными, не ради же угара?! Только если ради своего вклада во всеобщую месть. За дремучее по меркам времени преступление, о котором не помнит сам преступник. Он не может с точностью сказать, было ли ДТП вообще, но и козырем под названием «пока не доказано — не ебёт, что сказано» крыть тоже затруднительно. Самый большой пиздец заключается в том, что Уэйд не может даже пикнуть. — …Почему же ты молчишь? — издевательство в трубке продолжается. — Думаешь, это плод моей больной фантазии? Как ты там говорил, «всё относительно»? Относительно тебя я адекватна и достаточно смела, ты же — трус и убийца, и… Связь обрывается, телефон отнимают. — У нас нет времени на бабий трёп, суть ты уловил, — говорят ему. Удивительно, оглушающе противно от самого себя. Впервые противно настолько сильно. Уэйд бы уделил перевариванию этой новости уйму времени, но сейчас он лишён возможности думать. Перед ним группа мужиков, у которых накипело. Вряд ли они будут сюсюкаться, может, уже через полчаса его превратят в наконец заткнувшееся месиво на полу. Мелькает мысль о том, что такой конец вполне логичен. Тот, который он заслужил. Подоспевшее воздаяние. В желудке чувствуется жжение, во рту — привкус крови. — Ты успел перейти дорогу даже личной потаскухе, Уилсон, — доносится до него голос Фрэнсиса. — Те, кого ты видишь сейчас, лишь часть тебя презирающих. По факту нас больше. — Намного больше, чем ты представляешь, — подхватывает Грегорио. — И имя вам Легион, я понял, — хрипит Уилсон. — Нихуя ты не понял и вряд ли поймёшь. — Помнится, полчаса назад вы обещали мне разговор. — Так точно, — щёлкает пальцами Фрэнсис. Кажется, лидерская роль отведена ему. — К примеру, разговор о твоём сейфе. О коде твоего сейфа, в котором ты хранишь бабло. Много бабла. У Уилсона действительно есть личный сейф. Маленький, но надёжный, в котором хранятся бальбоа — панамские деньги, и некоторые другие интересные штуки. — Неужели… Неужели всё только ради денег? Ску-ко-та! Ещё один удар в исполнении Ти-Рея приходится на скулу. — Деньги лишь один из бонусов, Уилсон, — продолжает Фрэнсис, опускаясь прямо перед ним на корты и вглядываясь в лицо. — Куда приятнее смотреть за твоей нарастающей паникой и бессилием. Ты как, не обделался ещё? — Почему вы не пристрелили меня на месте? Или нет… Нет. Лучше скажи, откуда ты знаешь номер Ванессы? И какое отношение сказанное ей по телефону имеет к вам?! — На тебе слишком дохуя завязано, чтобы так быстро тебя убирать. Но как только ты скатишься в состояние непригодности, как только с тобой расквитаются все, кто пожелает, возможно, мы сделаем это. Твоя шлюха, правда, в этом с нами не согласна. Хоть об этом она успела сказать? Уэйд хочет убежать от реальности. Непонятно. Больно. Тупо. — Ох, ну тогда внимай, Уилсон. Она считает, что лучше наказания, чем оставить тебя в живых наедине с отравленными друзьями, просто нет. И мы травили их, потому что вы все нас заебали. Что ты, что твоя шестёрка Джек Хаммер. Как он там, а? Давно заглядывал к своему другу? Сейчас он, наверное, не врубается, почему около его камеры столько людей. Факт отравления подтверждён окончательно. От ненависти можно разорваться в любую секунду. — Я убью вас, — цедит сквозь зубы Уэйд. — Всех до единого. — Не-а, я так не думаю. Но зато я думаю, что сегодня ты будешь быковать и код нам не скажешь. Поэтому, — Фрэнсис приподнимается. — Мы навестим тебя утром. Но сначала проведём небольшую воспитательную работу. — Профилактику, — поддакивает Грегорио. Следует ещё одна щедрейшая порция мочилова, по окончании которой Уэйд слышит нечто отвратное: — Приведите сюда пацана! С этой крысой Уилсона тоже нужно разобраться! — Которого чуть в две дыры не отымели? — Ага! Того самого! — Так и слышу его уёбищные заикания! Питера?.. Это они о нём? Становится обидно из-за собственной немощности, которая давит к полу, мешая разобраться с этими паршивыми угрозами, хмыканьем и свободобесием. Вскоре сюда приволокут Питера, а там недалеко до общетюремных разборок и выяснений. Повторится то, что предпочтительнее стереть из головы вовсе — бунты. В этот раз не быть их участником. Его либо сотрут с лица земли, либо не выпустят из темницы, силой отобрав титул короля. Лепота, ёпта. Он снова видит неоново-красное «WASTED» на сплошь чёрном экране. Учитывая, что его нехило помяли, логичнее было бы узреть белый свет в конце тоннеля. Но он живой. Пока что. И поди проссы, награда это или наказание. Когда приводят Питера, его испуганный голос заставляет воздух звенеть. Избиение не откладывается в дальний ящик, к нему приступают моментально и, кажется, с куда бóльшим энтузиазмом. Сопровождая удары гоготом, игнорируя просьбы прекратить. До появления крови и хрипа — и вот уже слова становятся чем-то нечленораздельным… Уэйд пытается подняться, хоть как-то сдвинуться с места, но проваливается. В нём закипает злость; он как вулкан, который не может исторгнуть убийственную для всех лаву. Сил хватает только на пятёрку рваных предложений о том, что происходящее даром не пройдёт и после он обязательно всем «зенки на очко натянет». Зачем-то крикнув имя Питера, он выхаркивает скопившуюся во рту кровь. В один момент всё заканчивается. Не возникает идеальной тишины, но прекращается насилие. Балансируя между отключкой и пребыванием в сознании, Уилсон слышит, как Фрэнсис говорит остальным: — Пусть пока лежат здесь оба. С утра пораньше решим, что с ними делать. Шаги, шарканья и едва слышимые стоны. Собственное тяжёлое дыхание. Выключенный свет и захлопывание двери. Главного бога Олимпа сбросили с трона, удар о землю оказался болезненным. Он не зовёт на помощь, зная, что это напрасность. Он зовёт Питера, но после третьей неудачи теряет сознание.

__

Как только через узкую, но длинную щель, заменяющую окно, начинает пробиваться свет утра, Уилсон, успевший очнуться и проклясть весь мир, замечает Питера. Несмотря на расстояние в пару метров, ему мерещится, что тело не дышит. Сморгнув мерцающие перед глазами зигзаги и перевернувшись на живот, Уэйд ползёт к нему, чтобы убедиться. Припав головой к его грудной клетке, Уилсон издаёт что-то между радостным криком птеродактиля и загробным воем. Потому что Питер, как и он сам, живой. Дышащий и запачканный собственной кровищей, но вряд ли ясно соображающий. — Эй, парень, — обеспокоенно шепчет Уилсон. — Питер? Это я, Уилсон. Питер морщится и даже пробует что-то сказать. — Нет, нет! — просит Уилсон. — Даже не пытайся пиздеть в таком состоянии, просто лежи! Убив добрых пять минут на попытки вскарабкаться на колени, он слизняком добирается до замызганной раковины, водой из которой протирает своё лицо и удивляется количеству крови, скрывающейся в трубах. Самой медленной в мире пулей летит обратно к Паркеру, отмечая его безобразные фингалы, опухлость и глаз, который не открывается. Не время для эстетических шоков, он и сам сейчас страшнее атомной войны. Уэйд аккуратно касается его лица, надеясь, что не успевшие высохнуть руки приведут Питера в чувства окончательно и сделают хоть чуточку легче. Пальцем он вытирает спёкшуюся под его носом кровь. Он не должен быть тут и получать ни за что. То есть да, Питер накосячил когда-то там в прошлом, но конкретно перед ними не виноват ни в чём. Чувство несправедливости, несвойственное Уэйду, начинает разрастаться, подобно плющу. Возродить в своей памяти моменты, когда он так же остро за кого-то переживал, не выходит. С дебютом, что ли?.. — Я, блять, вытащу тебя отсюда, — шепчет Уилсон. — Насчёт себя не знаю, но тебе нечего здесь делать. Может, снова просыпается донкихотство, и Питера ему не вытащить из Соны, хоть усрись. Но Уилсону важно донести эти слова, в которые он вложил искренность, которую только смог выудить из закромов своей тёмной душонки и разбитого рта. И надо постараться, чтобы обещание не оказалось пустым. Весь этот ужас, только-только начавшийся, может Питера уничтожить. Вот этого оступившегося единожды, но доброго и подающего надежды парня, который заслуживает счастья, как никто другой. С каких пор Уилсона, эгоцентричного гандона, ебут чужие судьбы пока неясно, но конкретно эту нужно как-то решать. Кажется, они остались одни. И никому нет дела до их покалеченного тандема.

__

Мудаки во главе с Фрэнсисом, как ни странно, не появляются даже когда становится ещё светлей. Питер продолжает лежать, а Уэйд продолжает сидеть рядом с ним, пытаясь предположить, что этот день ему уготовил. Его кромсает изнутри обвинение в том, что он убил человека. Впервые за всю грёбаную жизнь. Кромсает сама отсылка к тому малоприятному времени, маргинальному, девиантному и смутному. Убивает нахождение его людей не рядом. Гложет причастность Ванессы к этому дурдому и собственное неверие в сложившийся расклад. Мир тесен — да, порой даже слишком. Если он услышит доказательства и убедится, что это не писанная вилами по воде херь, то прежним человеком ему уже не быть. Одно дело, когда убиваешь, исходя из внутренней философии, кажущейся вполне логичной. Убиваешь, отдавая себе отчёт, карая зло. Другое — когда лишаешь жизни не уличённого во зле незнакомца не преднамеренно, по жёсткой синюхе. Нетипичное поведение Ванессы в последнюю их встречу теперь худо-бедно объяснено. Думать о её чувствах и мотивах Уилсон просто не готов и не хочет. Пока. У него нет перекиси для обработки ран и таблеток. Есть только заёбанность и неподдельное желание оказаться где-нибудь далеко. Отвлечься так, будто нет ни тюрьмы, ни всех этих обстоятельств. Сначала Уилсон говорит вслух сам с собой или напевает строчки из песен своей молодости, игнорируя боль в челюсти, которой прилично досталось. Потом это надоедает, и он обращается к Питеру, стараясь не давить многословностью: — У тебя есть место, где ты чувствовал себя счастливым? Знаешь, какое-нибудь конкретное? Не дожидаясь ответа, продолжает: — У меня, пожалуй, озеро Пейто. Не знаю, слыхал ли ты про это голубое канадское достояние, но я бы всё отдал, чтобы там оказаться ещё раз. Красота и тишина. Иногда китайские туристы начинают горланить на своём, но в целом царит покой. Питер молчит. И это — плохо. — Ну давай, твоя очередь, юный Питер. Только не заливай про Нью-Йорк, это я уже слышал. — Только он, — слова ему даются тяжело. — Я мало где был. — А как же школьные экскурсии? Скаутство? Лагеря? Паркер пожимает плечами, как бы говоря, что с ними не сложилось. — Просто так это оставлять нельзя. Слушай, делай, что хочешь, но ты просто обязан посетить Канаду. Твой мир изменится. — Тётя не выпустит меня из дома до конца жизни, — понуро отвечает Питер, приподнимаясь на локтях. Уилсон молча радуется такому телодвижению с его стороны. — И мне самому будет не до путешествий, наверное. Я вообще не знаю, какого отношения ожидать. Ну, от людей. — То, что ты один раз вляпался в дерьмо, не значит, что его нельзя отмыть. И уж тем более не значит, что все будут тыкать пальцем. Всем похуй, Питер. Отвернутся только грёбаные неженки, и что-то мне подсказывает, что ты с такими не в близком коннекте. А действительно твои люди тебя не бросят. Да и в конце концов, ты же сидишь не за каннибализм. Выдохнув, Уэйд в шутку возмущается: — Что ты делаешь со мной? Из-за тебя я превращаюсь в до пизды красноречивого философа. — На самом деле, я хочу сказать спасибо. За всё, что ты говорил и говоришь. Это как… Я-я не знаю, но мне нравится тебя слушать. Это способно отвлечь. — Нравится слушать даже всю мою откровенную херню? Лжец, — речь опережает мысли, и говорится совсем не то, что в них. — Даже всю откровенную херню. И никакой лжи. Кажется, лучше этих слов не говорил никто. Ни одна из баб точно. Звездец какой-то. Спасите наши души. Питер хочет быть в курсе подробностей, к Ванге не ходи, но его боль не даёт любопытству доминировать. В определённой степени это хорошо, потому что потока вопросов нервная система Уилсона бы попросту не выдержала. — Они п-перебудили всю камеру, в которую я перебрался. Избили каждого, кто хотел за меня заступиться. Скоро они вернутся, — голос Питера начинает дрожать. — И сотрут меня в порошок. Или ЦНС убьют не вопросы, а чувство вины, родившееся где-то глубоко внутри и осевшее там же. Всё зашло слишком далеко. Когда карцерная дверь с шумом открывается, Уэйд обещает себе быть максимально стойким.

__

— …Ни одна из твоих шавок не сказала нам код, — заявляет Фрэнсис, выглядящий жуть каким недовольным. Пять минут хуйни позади. — И мне любопытно, в чём же тут дело. В банальном незнании? Переводит свой взгляд на Питера: — Или в героической преданности? Обратно на Уилсона: — Может, его всё же скажешь ты? Прямо сейчас мы никуда не торопимся. Подумай хорошо, Уилсон. Ведь если ты назовёшь цифры, это избавит тебя от послеобеденной профилактики. Может, заодно и от ночной. Грегорио и Ти-Рей, сопровождающие своего командира (интересно, у него алопеция или тоже есть личный парикмахер? вот что действительно любопытно), раздражают своими тупыми физиономиями. Они говорят, что отмена битья «это уже слишком». — Катись-ка ты колобочком, лысый пидор, — огрызается Уэйд. — Вот что я скажу. — Не избавит, — изобразив мнимую грусть, произносит Фрэнсис. — Значит, профилактике всё же быть. Грегорио, выругавшись на испанском, смачно плюёт в сторону Уилсона. Слюна приземляется в жалком сантиметре от коленей, на которых его заставили стоять. Уходя, они обещают вернуться.

__

Озлобленные нигги. Докучные жиды. Агрессивные панамцы и даже один макаронник*. Все они сыпят в привязанному к стулу лидера своими предъявами и оскорблениями, вспоминая его грешки, совершённые по отношению к ним за череду нескольких лет. Кто-то, расчувствовавшись, перестаёт смотреть ему в лицо. Кто-то увлекается и начинает явно приукрашивать. Доёбывает морально каждый, но не каждый решается на прописывание простого леща даже в порыве эмоций. Увлекаться избиением и уж тем более убивать Уилсона запрещено. Так распорядился Фрэнсис, новый самопровозглашённый лидер. К концу третьего дня начинает раскалываться голова. Уилсона возвращают в карцер и не вытаскивают оттуда целые сутки, часть из которых он проводит в забытье. А когда всё-таки разлепляет глаза, то видит Питера. Голодного, разбитого, шагающего туда-сюда и громко вздыхающего, но нисколько этим не мешающим. Донимая расспросами, ему успели поставить синяки поверх ещё не сошедших. «Почему ты не научил свою малолетнюю сучку манерам, Уилсон? Разве ходить за людьми по пятам и подслушивать — это хорошо?». «Пацан хоть и доставил нам немало хлопот, но мучить мы его слишком долго не будем. Как только он прозреет и поймёт, кто ты есть на самом деле, он сам убежит от тебя без оглядки. Зачем лишать будущего того, кому просто запудрили мозги? Мы же не звери». С высерами Фрэнсиса Уэйд соглашаться не спешил. Его простая обеспокоенность вкупе с интересом перерастали во что-то… хуй знает что. Лаконичным объяснениям неоткуда взяться — когда его ровесники читали книжки, Уилсон ломал чужие носы. Не то чтобы у него скудный лексикон, наоборот. Но когда речь заходит об ощущениях, появляется загвоздка. Если разъёбывать себя по фактам, то: Уилсон чувствует ответственность за Питера. Самую настоящую ответственность и страх мощной такой волны. У него сердце раскалывалось, когда приходилось слышать звуки избиения. И эта побитая милашка умудряется вызывать у него полуулыбки даже в карцере, самом стрёмном месте Соны. Питер сказал ему спасибо, несмотря на то, что чуть не превратился в мертвеца по его же вине. Он мог вообще не разговаривать с Уэйдом, но не стал. И всё это, наверное, должно что-то значить.

__

Вечером пятого дня Уэйд, которого в очередной раз пилят, слышит по громкоговорителю свою фамилию и призыв явиться в офис надзирателя. Удивлённо вскинув брови, он хамовато спрашивает, мол, что ещё за сюрпризы такие. — Сегодня ты будешь общаться с Ванессой, — игнорируя его желчь, отвечает Фрэнсис, мистер-тупая-лыба. — Это её инициатива. Ребята тебя проводят, чтобы ты не убежал. Спускаться по бунтующей тюрьме было тяжело, потому что взгляды людей, на которые Уэйд натыкался, тоже были тяжёлыми. Кто-то смотрел с непониманием, другие — с лицом, выражающим полное согласие с его участью, многие кричали вслед и вели себя как обезьяны. Его проводили вплоть до офисных дверей, всучив тамошнему работнику, как сраную безвольную куклу. — Трудный день, Уилсон? — усмехается охранник, намекая на потрёпанный вид. — Девочке пришлось вывалить нам целое состояние, чтобы получить эту возможность. У вас есть двадцать минут, будете разговаривать через стекло по спецтелефону. Подойди ко мне, я надену на тебя наручники. Повинуясь, Уэйд слышит, как лязгает железо. — И без шуток, ясно? — Куда уж ясней, — бросает Уилсон. — Раньше ты не признавал взяток. — Настали трудные времена. Для всех. Его приводят в зал, где располагается несколько телефонных аппаратов. Когда-то разговоры через стекло были обычным делом, но не теперь. Чувствуя некую элитарность, Уэйд вновь выслушивает приказы тюремного работника и замечает её, сидящую в самом конце. Коленочки не подкашиваются, но появляется доля страха. Бледная, с синяками под глазами и холодным взглядом, но всё равно, сука, красивая. Только вот что в её безумной голове? Как вести себя с ней, когда предстоит душевное дробление, а не кувыркашки в постели? Ведь если он правда совершил то, о чём она говорила… Ай, бля. Любой самонастрой бессилен. — Это последний раз, когда я выхожу с тобой на связь, — грубо говорит Ванесса, как только Уэйд прикладывает к себе трубку. — Слушай меня внимательно, потому что я не собираюсь повторять. Жуть. — В моей семье было не принято хвалить детей, но Лорену, мою сестру, хвалили все, потому что её талант отрицать было просто нельзя. Знаешь, как оно было? Мне доставалось дерьмо в виде упрёков и запретов, а ей — любовь и похвала. Меня пугали домашним арестом, а Лорену, в праведности которой никто не сомневался, отпускали куда угодно и на сколько угодно. Да, без проблем признаю, что она оправдала все вбуханные в её образование деньги. Быстро нашла работу здесь, в Панаме, вела авторскую колонку. Я завидовала ей и страшно бесилась, но потом её жизнь просто перестала меня волновать. Всё, в общем-то, было неплохо, пока не умерли наши родители. Несмотря на все сестринские тёрки в прошлом, Лорена стала единственной, кто смог вернуть меня к жизни после этого малоприятного события, оставившего столько ран. Я не могла работать — она давала мне деньги. Я стала пороть, как свинья — и вот у меня появился оплачиваемый психиатр-нарколог. Мы стали ближе, хотя раньше царапали друг другу лица. Хочется перебить, но Уилсон сдерживается. — Через год, когда мне стало гораздо легче, сестру отправили на крутой форум для журналистов, который проводился…угадаешь, где? В Оттаве. Началось. Упоминание дома сулит страдания. — Она переходила дорогу в положенном для пешеходов месте на зелёный свет, но её сбили, превратив в отбивную на асфальте, — Ванесса вытирает глаз. — Газеты пестрили заголовками о таинственном водителе, скрывшемся с места преступления, но канадская полиция быстро отправила это дело в утиль, ведь свидетелей найти так и не удалось. Одна камера неподалёку сумела зафиксировать некий автомобиль без номеров. Уэйд чувствует, как начинает учащаться его пульс. — Это ничего не… — Заткнись и вспомни свои собственные слова.

▪️ 2 months ago ▪️

После обсуждения панамских обычаев подбухнувший Уэйд завёл тему вождения: — Хороший ли я водила? Хороший. Хватал мелкие штрафы, в основном за превышение скорости. В Оттаве вообще катал на угнанном, без номеров, но он был откровенно херовым. На машине потом ещё каким-то хером оказалась крупная вмятина, а у меня бабок не то, что на ремонт, на простой техосмотр не было. Я занимал на блядский бензин, Ви! Пришлось тупо бросить тачку рядом с забытым богом мотелем и передвигаться исключительно на своих двоих. — Вмятина? — удивилась Ванесса. — Ты попал в аварию? — Ты вообще слушаешь, что я говорю? Я без понятия, откуда она появилась! Просто проснулся у черта на куличиках и увидел. Мысленно прикинул, сколько на исправление бабла уйдёт и сколько к такой развалюхе будет приковано внимания, покатался пару раз и был таков.

▪️ here and now ▪️

— А в следующую нашу встречу, состоявшуюся около трёх недель назад, ты запизделся с Джеком. Когда я вошла, вы снова спорили о чёртовых тачках, и ты упомянул свой старый мустанг, на котором ездил будучи в Канаде. Что-то щёлкнуло во мне и не дало заснуть в ту ночь. И знаешь, что я сделала?.. Я залезла в интернет и начала перепроверять информацию о смерти сестры, просто чувствуя, что должна это сделать. На одном сайте, где всё было на французском, я нашла заключения полиции о том, что тот самый безномерной автомобиль был коричневым мустангом 1988 года… Блять. Он гонял именно на таком. — Я боролась с собой. Я убеждала себя, что это просто совпадения, — ледяным голосом продолжает Ванесса. — Но сошлось всё: твоё местонахождение в Оттаве в тот момент, вмятина на мустанге, на котором отсутствовал номер, год его сборки, всё! В последнюю нашу встречу я намеренно подняла эту тему, чтобы понять твою реакцию, но ты хорошо притворялся, изображая непричастность... Изображая ли? Он нихуя не притворялся. — Я не делал этого! Я бы помнил! — Уилсона трясёт. — Но я не помню, и поэтому остаётся только два варианта. Либо был ещё один мустанг 88-года, который сбил твою сестру и уехал, либо за рулём моей машины сидел не я. Кто угодно, но не я, Ви. Ты должна поверить мне! Высвободите его кто-нибудь. — Ситуация прибила меня настолько, что, когда я увидела гроб, который доставали из самолёта, я не могла даже заплакать, — игнорируя его слова, говорит Ванесса. — А к тому моменту, когда Лорену закопали, я уже ничего не чувствовала. Я долго жила, представляя собой шелуху, у которой внутри ничего нет. До тех пор, пока не узнала о Соне и о тебе. И я чувствовала, нет, я знала, что таких, как ты, любить нельзя. Но мне льстило то, что ты выбрал меня из всех остальных, твоё особое отношение ко мне. Ни трепетное, ни любящее, но небезразличное. Ради тебя я возвращалась сюда, раз за разом. И чтобы что? Чтобы в итоге узнать, что ты убил мою сестру. Ты забрал её, убил… Накинь себе ещё одно пожизненное и задумайся уже наконец. Ты не пример для подражания. Ты ничтожество, Уэйд. Ёбаный бразильский сериал. Невозможно. Запутанный и страшный — Уилсону не по зубам его серии. Как это выключить? — Мне стало больно. Так больно, что я захотела, чтобы ты тоже понял каково это — лишиться близкого тебе человека. Я хотела, чтобы ты смотрел, как страдают твои близкие. Медленно, мучительно разлагаясь прямо на твоих глазах, а ты не имел никакой возможности им помочь, даже при твоём положении. Просто убивать тебя? Нет, это не то. Ты должен страдать так же, как страдала я. В этом есть смысл, Уилсон. Каково было моё удивление, когда никчёмные зеки, которые не знали, как тебя раздавить, помогли мне с реализацией этой идеи. Старательно кипятили высокохлорированную воду, некоторое время ждали, когда в ней образуется диоксин, а потом впихивали её твоим людям. Не всегда удачно, но сейчас результаты потрясают. Если помощь не будет оказана вовремя, они удивят ещё больше. — Диоксин?.. — Токсичный яд. При попадании в организм в небольших объёмах вызывает температуру, покраснение кожных покровов, отёчность, истощение и многое другое. У меня за спиной неоконченное химико-технологическое образование и в некоторых тонкостях я всё-таки разбираюсь. Что, удивлён? Держу пари, ты думал, что я не гожусь на ни что, кроме подстригания чужой волосни. Удивляет не это, а спокойный тон. Ему, безумцу, впервые не по душе безумие её. Ему страшно. За себя и стаю. — Джек бы точно не принял воду от чужих. — Зато принял целую бутыль от Моники, с которой спал и которую обижал своим ублюдским юмором. Все мы в чём-то виноваты, но наступает момент, когда за это «что-то» приходится платить. — Ты сошла с ума, — качает Уэйд головой, фокусируясь на одной точке. Он больше не может смотреть в её сторону, не может ничего. — По тебе плачет клиника. По тебе и тому лысому из «Браззерс». И по мне, наверное, тоже. — Да, я конченая. Я конченый человек, Уилсон. — Всё могло быть в разы проще, воспользуйся ты своим положением. Ты могла заказать меня, отравить, могла придушить на кровати, проткнуть мне глаза шпилькой, да что угодно! Но ты предпочла другое! Ты стала вредить мне через моих людей! В груди кипит ярость. Он кричит что-то ещё и бьёт по стеклу, но человека за ним его порывы будто не трогают вовсе. — Почему они, а не я?! Кажется, Уилсон и так знает ответ. «Но ради тебя я возвращалась сюда, раз за разом». «С тобой не страшно, Уилсон». …Потому что он успел стать ей дорог. Потому что, несмотря на вероятное убийство им её родной сестры, она не стала действовать по принципу око за око. Ванессу хватило на причинение вреда его банде, но именно Уэйда она просила не трогать. Виновные друг перед другом, каждый в своей степени, они молчат не одну минуту. Пока Уэйд не находит нужным уточнить: — Питер тоже? Он тоже отравлен? — Увы, я не знаю, — просто пожимает плечами девушка. — Но я бы этого не хотела. Он мне нравился, потому что Питер отличается от всех вас, косячных, и я желаю ему быстро и безболезненно отмотать свой срок. Но на этом всё, потому что отныне Сона и её обитатели меня не касаются. — Я хочу, чтобы ты исчезла, Ванесса, — бесцветным голосом произносит Уилсон. — Прямо сейчас укатилась отсюда нахуй. Личная блядь, построившая козни за спиной и только что поимевшая его мозг. Он видел похожее в кино, но никогда бы не подумал, что столкнётся самолично. Всё вокруг плывёт, и сколько бы там минут или секунд у них ни оставалось, видеть и слышать её не хочется. Довольно. Он не будет просить прощения за то, чего не совершал. Девяносто девять процентов, что это какая-то ошибка. Да, он накидывался будь здоров, но так, чтобы забыть, как переехал человека — никогда. — Прощай, Уэйд. Если ад и существует, то ты уже в нём. Она кладёт трубку на место и уходит, не задерживаясь. Через полминуты за зависшим Уилсоном заходит охранник и, проведя по коридорам, буквально вышвыривает его на улицу, прямо под ледяной ночной дождь. Остыть и растаять под ним до исчезновения не выходит. — А теперь живо обратно, Уилсон! — командует он. — Хотя судя по той караулящей тебя толпе, спишь ты отнюдь не в своей кроватке. Бывай! И толпа (на самом деле человека три) его встречает. Его вновь ведут в карцер силой, швыряют на пол и проходятся по всем участкам тела. — Спи сладко, Уэйди, — слышит он, влетая в прострацию. Финальный удар по голове заставляет веки сомкнуться.

__

Разлепляя веки, Уилсон долго не вдупляет, кто он такой. Волнами к нему поступают факты собственной биографии и события прошедших часов. Выясняется, что он на пороге сорокета и в данный момент находится в тюрьме Панамы. И что совсем недавно он разговаривал по телефону, благодаря чему узнал немало нового. Слишком. Много. Информации. Из-за неё внутри сумбур и разрывы. Вот он, перелом всей жизни. Сломала та, от кого не ждали. Проститутка, сестру которой Уилсон сбил, причём не абы где, а в родной стране. Самый неожиданный плот-твист, какой только можно придумать. Весь сценарий его жизни вообще — результат кого-то явно упоротого, в одно рыло принявшего ЛСД одновременно с шишечками. Он же по ощущениям будто передознулся героином, умер, а потом с каких-то херов воскрес, но как бы не до конца. Только так можно объяснить боль, которая опоясывает всё его тело и голову. Невозможно пошевелить ни пальцами, ни губами. Ничем. Остаётся только лежать и бесцельно смотреть в разводы потолка, представляя собственное расквашенное лицо. Дышать пыточно, значит, сломан нос. Лоб грязный и влажный, скорее всего, рассечённый. Девяносто процентов, что сломано сколько-то рёбер, и сто, что пробита печень. И было бы куда лучше, пахни в камере альпийскими ромашками, а не кровью, свежей и успевшей засохнуть. Но что есть, то есть. Мучение, мысли о карме и потому частичное согласие с исходом и удручающее одиночество, какого никогда не было. Четыре стены и ни единого человека рядом. Остаётся только сотрясаться (образно, естественно) и гадать, как и где они, живы ли вообще или на грани смерти… Как там?.. Диоксид? Диоксин? В общем, ядовитая штука, от которой можно ждать, чего угодно. Она находится в телах его людей и постепенно убивает их. Нужна скорейшая помощь, исправление возникшей ситуации, разбирательства, да много чего, блять, нужно, но у Уэйда нет возможности хотя бы встать. Об этом говорила Ванесса, этого она и добилась. Притянув к себе своё подобие, Уилсон совершил роковую ошибку. Возможно, самую роковую в жизни. Попутного ветра в задницу этой сумасшедшей, отныне её не хочется знать. От себя, впрочем, выворачивает тоже. Работа над собственной изнанкой предстоит колоссальная. При условии, что в одну из ночей его таки не придушат или он не подохнет сам, ведь отбитые почки — почти приговор. К несчастью, Уилсон не Железный Человек, и костюма у него нет. В голове всплывает Питер, который как-то упомянул свою любовь к комиксам и к этому мужику оттуда. Тело пронзает заряд, когда до калеки Уэйда доходит, что в карцере он один. __________________________________ *никербокер (как нарицательное) - коренной белый нью-йоркец, в идеале ведущий свою родословную из голландского Нового Амстердама 17 века; в крайнем случае из 19 века *Хастлер - порнографический журнал для мужчин, издающийся в США *макаронник = итальянец