homecoming is impossible

Жизнь не готовила Питера к тому, что ему придётся стать песком под чужими ногами. Она вообще ко многому не готовила: к смерти родителей и исчезновению любимой, к галлюцинациям, к людям, которые могут записать тебя во враги, если ты посмотрел на них как-то не так, к бесконечным дождям и к роли доносчика. Последнее сыграло с ним особую злую шутку. Смеяться сил нет, ровно как и улыбаться. Травмированное тело помнит всё, практически каждый удар. И если наружность постепенно возвращается в былой вид, то внутренняя составляющая застыла в напряжённом состоянии страха, обиды и злости. При этом Питер не питает злобу к тому, из-за кого вся эта каша заварилась. Что-то не даёт ему ненавидеть Уилсона, которому пришлось пиздец как несладко. Мало того, что его банда в непонятном состоянии, так ещё и он сам получил столько, сколько нормальный человек бы не выдержал. Питеру же относительно свезло. Напоследок получив энное количество ударов, он отправился обратно в свою камеру, где его встретили такие же побитые, задавшие кучу вопросов. Сил хватило только на кровать, на которую он рухнул. После сна на полу это было даже лучше, чем сочный бургер в конце тяжёлого учебного дня, когда кишки сводило от голода. — Тебе крышка, если снова будешь барагозить, пацан, — сказал тогда один из людей Фрэнсиса. — Помни: мы всё видим. Но Питера волновало не их всевидящее око, а оставшийся в карцере человек. Никто не планировал прекращать издевательства, всё словно только набирало оборот. Дело могло кончиться чем угодно, из-за этого сгрызались ногти — старая привычка, которая зародилась в детстве и исчезла в нём же, но всплыла опять.

„Я вытащу тебя отсюда. Тебе здесь делать нечего“.

Несмотря на шумные разговоры сокамерников и барабанящую по стеклу воду, в мыслях отчётливо повторяются эти слова, прошёптанные его избитому телу не так давно. Питер понимает их смысл (или нет?), но продолжает прокручивать в голове. Снова, снова, снова. Будто нет ничего важнее. Было ли это желанием Уилсона отгородить его от проблем? Чувством вины? Пересмотром намерений? Или же простым стремлением заполнить тишину, попыткой хоть как-то обнадёжить? Чем-то из этого — явно. Но как бы ни было, Питера топила очевидная, стопроцентная невозможность. Он вылез из одних стен, но попал обратно, в уже привычные. Из них никто не сбегал, а если и выбирался, то только к концу отматывания срока. Питер вернулся и вернулся один, уже свободный от обязанностей, но загружённый думами об Уэйде, который ему их всучил. Привыкать к бездействию странно, это как быть лишённым работы, которая напрягала, проезжаясь по нервам, но интересовала тоже. Вряд ли теперь их ждёт общение. Не будет ни совместного занятия силовыми, ни болтовни, ни случайных пересечений и ни тем более докладывания обстановки. Ничегошеньки. Существование по отдельности и воспоминания о былой взаимовыгоде, ну или как это ещё обозвать. Если этот этап пройденный и Уилсоном не будет дан отпор, Питеру потребуется немало усилий, чтобы занять новую нишу. И немало усилий, чтобы оправиться. Но он где-то слышал, что ломаные кости потом становятся крепче.

__

Вечером Стэнли принёс ему немного недоваренного риса в не самой чистой тарелке. Но если учесть, что последний раз Питер нормально ел с неделю назад, это воспринялось как блюдо от самого Гордона Рамзи. Ложка, вторая, третья — и желудок, в общем-то, прекратил ныть, а сам жест чужой доброй воли неимоверно умилил. — Тюрьма высосала из тебя все соки, — произнёс старик, смотря на него с беспокойством. Да, Питер видит беспокойство за тёмными очками. Видит вообще любые эмоции Стэнли — такова его суперспособность. — Я уже не тот прежний карапуз. — То, что ты связался с Уилсоном, я понял давно. Но Питер, ты мог кончить ещё хуже… — Мне, наверное, опять повезло, — невесело хмыкает Питер. — А ему? — Сейчас я не знаю, что с ним. В лучшем случае он в карцере, а в худшем — на том свете. Речь как будто даже не о нём. Уилсон всегда представлялся тем, кто будет жить долго, громко, успешно и назло, а смерть встретит с невозмутимостью, окружённый нажитыми благами, но никак не в затхлости и избитый с головы до ног. Незнание Питера убивает. Оно хуже голода и усталости, хуже всех мук его совести. Хуже всего. Он всегда был мальчиком, который мечтал знать всё о том, что интересует. Ответы находились в книгах, в интернете, узнавались от других людей. Сейчас нет ни единого источника, способного утолить любопытство, от которого кругом голова. Ещё вокруг кружат коршуны, сталкеря только так. Питер теперь не тот, кто следит, а за кем следят. Либо ты, либо тебя — данное правило никуда не делось. Как тут не тронуться умишком? — Признаться, не думал, что застану смену власти, — качает головой Стэнли. — Уилсон казался мне единственным, кому Сона по зубам. Кто знает, во что её теперь превратит Фрэнсис?.. Не нравится мне всё это. Кстати, о нём. О замучившей Питера ублюдине. Фрэнсис спрашивал о том, как давно Питер работал на Уилсона и какую выгоду из этого извлекал, о частоте их общения и много о чём ещё. Держать рот на замке удавалось долго, без увечий не обошлось. Бесспорно, лидерскими замашками Фрэнсис обладал, но Питер не видел в нём человека, способного продержаться на плаву долго. Если Уилсону для помощи требовалось людей, скажем, десять, то таким, как Фрэнсис, требовалось в разы больше. Уилсон, даже лишившись всего и вся, имел внутреннюю мощь. Фрэнсис без толпы за своей спиной не представлялся вовсе. Слуги — это лицо короля. У прежнего лидера с ними всё было в порядке, потому как они отбирались днями, если не месяцами. Что до людей Фрэнсиса, то они были сбродом. Грязным, презрительным, туповатым и живущим исключительно от разборки до разборки сбродом, отобранным по принципу общей ненависти к Уилсону. Таким людям нужен предводитель лишь первое время, потому что их трусость не даёт им начать. Но потом предводитель может резко оказаться ненужным. Кем-то, без кого вполне можно обойтись. До того, как увлечься спортом, Питер исправно посещал шахматный кружок. Врачи говорили, что игра может быть полезна для концентрации внимания. Ему потребовалось полгода, чтобы окончательно понять, как эти замысловатые шахматы устроены. Они делали его уравновешенным и учили мыслить логически. И анализу. Фрэнсис, может, и король, но как фигура он неустойчив и без защиты пустое место. Уилсон — ферзь, даже в уязвимой позиции остающийся сильным. И Питеру до жути интересно, будет ли шах. — Насчёт Уилсона. Есть у меня пара людей, которые могут попробовать что-нибудь узнать, — вдруг говорит Стэнли. — Но ничего не обещаю. Нынче лишний вдох сделать страшно… — П-правда? — часть риса оказывается на койке, но Питеру плевать. — Чёрт, было бы здорово! Он буквально умоляет выяснить инфу и о Джеке, потому как отсутствие вестей о нём напрягает не меньше. Всё в блядском мире начинает напрягать, когда из этого самого мира ускользают те, на кого ты мог положиться.

__

Питер смиренно ждал, когда серость неба рассеется, но, как только желанное солнце показалось, ему легче не стало. Потому что не рассеивалась другая серость, которую образовывали надоевшие лица и перекрытый кислород. Люди Стэнли выяснили целое нихуя. Точнее, только то, что несколько дней назад Уилсон вернулся с улицы в карцер в сопровождении нескольких мужиков. Видимо, как раз после того, как оттуда вытащили Питера. Что с лидером происходит сейчас и происходит ли вообще — загадка похлеще бермудских треугольников и Несси. Питер определённо скучает по этому человеку, убившему сколько-то там людей, по самому настоящему Декстеру. Скучает точно так же, как скучает по своим семейным, Неду, Мишель и ещё паре-тройке ребят. Уилсона Питеру явно не достаёт, c его исчезновением тюрьма, и без того убогая и угрюмая, стала казаться ещё угрюмее. В «отдыхе» не было ничего крутого, бездеятельность напоминала самые первые дни, когда покровитель отсутствовал, а люди вокруг вызывали только негатив и страх. Скучают по тому, кто важен, так что вывод напрашивался простой: кое-кто успел им стать. Стал важным его бесконечный трёп. Правда, с каждым их диалогом его роль говорящего сокращалась, уступая роли слушателя. Стали важными специфическое чувство юмора, сложное мировоззрение, матерные вскрики и та самая ебанца в голове, которая помогает переживать всё самое страшное. Без неё он бы не справлялся с подкидываемым дерьмищем и не привлёк бы внимание Питера, не был бы самим собой. Питер восхищался перекромсанным человеком, который периодически сам себя сшивал. У таких есть чему поучиться и куча историй в багаже, которые расскажут, как делать наоборот не стоит. Такие убивают и калечат, умудряясь вызывать уважение. Видимо, в жизни Питеру не хватало именно парадоксов. И острых ощущений, каких точно не могло дать студенчество. Аморальность бытия и полный пропиздон. Подобное могло присниться только в кошмаре — ну, ощущение нехватки кого-то вроде Уилсона. Что-то новое на памяти Питера, сложное, смущающее, беспокоящее… Откуда взялось и когда отпустит — вопрос почти первостепенный. Почти, потому что самый важный вопрос звучит как: «чёрт побери, что же с ним там?!». Уилсон — мужчина, и старше почти в два раза. Этот пол не трогал Питера ни в каком смысле, кроме дружеского. Вроде бы не трогал?.. Всегда выходило так, что сердце щемило от противоположного, а от одной конкретной особы аж несколько лет подряд. Видеть кого-то рядом, кроме неё, не хотелось. Лишь однажды Питер наткнулся на видео с каминг-аутом Троя Сивана и проникнулся, пустив слезу, но на этом интерес к подобному закончился. Стабильный, крепкий интерес, по сути был только к Мэри Джейн. Сейчас ему плевать на неё, плевать по-настоящему. Её жизнь в чёртовом Китае или, может, уже не там, вне сферы его интересов. Прожитое, отболевшее и потому отпущенное. В сердце сейчас никто не живёт. Что насчёт головы? В ней как раз-таки живут. Живёт и не вылезает. Питер испытывает желание поднять свои истончённые ресурсы на то, чтобы увидеть Уилсона. Он растеряет все заехавшие за ролики шарики, если не выяснит хоть что-то. Забивать хер попросту неправильно, практически свинство. Паркер не из тех, кто с лёгкостью поднимет подбородок и, обо всём позабыв, потопает дальше. Он так не умеет и не хочет. Серое вещество варит пока слабо. Крутиться возле карцера и мест допросов идея заведомо плохая, нарываться, чтобы попасть туда снова — тем более. Искать посредника, который сможет хоть что-нибудь разузнать? В месте, в котором сейчас доверять никому нельзя, ведь непонятно, кто готов лизать Фрэнсису задницу, а кто — топить за Уилсона до конца? Игра престолов, панамская версия, присаживайся и смотри. Но будь готов к тому, что на твой попкорн может капнуть чья-нибудь кровь, если не твоя собственная. Ждать подходящую возможность? Времени и так проёбано сполна. От ногтей, разгрызаемых от натянутых нервов, скоро ничего не останется. Если бы были вещи, на которые можно отвлечься по меньшей мере на десять минут, Питер бы так не загонялся. Но их нет. Тупик, тупняк, сырость и серость — тут особо не разгуляешься. «Нет ничего важнее ощущения себя в покое и безопасности, Питер». И вот до него дошло. Спокойствия и защищённости нет, потому что рядом нет Уилсона. Раздражитель для многих, он не был раздражителем для Питера. Ну или был, но поначалу, когда о доверии не могло быть и речи. На территориях, принадлежащих ему, Паркер чувствовал себя смелее. Посему осталось вернуть к себе человека, что задавал эти ощущения. А если не вернуть, то непременно увидеть своими глазами, услышать, убедиться, что сердце у него бьётся, а изо рта способен вырываться отборный и трёхэтажный. Совершить нехилый рывок, проигнорировав боль сраставшихся костей.

__

Но Питер решил вновь их сломать. Наступив на грабли, которые следовало обходить, он нарочно выводит из себя Сэма. Именно этот татуированный сын собаки отколошматил его один из первых, так что Питер недолго думал над тем, кого можно спровоцировать. Он делает это в столовой, кишащей народом (и сталкерами Фрэнсиса, разумеется), «случайно» задевая сидящего за заляпанным столом заключённого. — У-у-упс, — подняв руки в извиняющемся жесте, бросает Питер. Он безумен. Пенять нужно на Сону — она сделала его таким. Исключением, которого бы не коснулась всеобщая невменяемость, стать не получилось. Но как провал это не ощущается. — Упс? — Сэм откладывает в сторону вилку. Поднимается со стула. — А ну иди сюда! Раньше Питер бы двинулся по траектории, указывающей на выход, но не сейчас. — Я зарою тебя, грёбаная ты перхоть! — кричат на него. — Что, стал слишком смелым, да? Смелым стал?! За спиной Сэма выстраивается его группа поддержки, состоящая из четырёх человек. Вокруг Питера и за ним тоже собираются люди, что удивляет — на такое расчёта не было. Слышится щелканье пальцев. Зарождение бури, накал. Это Спарта. Прежний Питер включил бы лживую дипломатичность, но нынешний пришёл не за тем, чтобы извиваться: — Третье, кажется, правило Бойцовского клуба: в схватке участвуют только двое. Так что-либо распускай свою банду, Сэм, и разбирайся со мной один, либо садись и доедай своё хрючево, ок? Без единого заикания. Вот, что можно считать за победу. Кто-то охает, кто-то скатывается в откровенный ржач. Питеру отчасти и самому смешно, ведь говорилось это безо всякого репетирования. В себя поверивший, он ждёт, когда вмешаются нужные люди, ведь предпочтительнее обойтись без полноценной драки (из которой бодрячком не выйти). Новому лидеру не нужен хаос в только-только утихомирившейся тюрьме. Питеру же просто необходимо пробежаться по лезвию, дабы избавиться от гнетущего тупежа. — Я тебя нахуй уничтожу, — цедит сквозь зубы Сэм, приближаясь. — Хребтину переломаю… — Давай, Сэм! Покажем ему! — Парень, мы с тобой! Удивляя всю мировую цивилизацию и себя в частности, Питер замахивается и бьёт Сэма туда, куда позволяет рост — в грудную клетку. Получая в ответку более сильный удар в скулу, он отлетает в сторону, едва удерживаясь на ногах. Ровно в следующую секунду народа вокруг становится ещё больше, его, как и Сэма, скручивает свита Фрэнсиса, сопровождая свои действия ругательствами. Питер особо не сопротивляется. Чувствуя фонтан всеразличных чувств, он оказывается приволочённым на нужный этаж. Бинго, но не совсем. Потому что в карцер, куда было задумано попасть изначально, его вести не спешат. Пять человек (трое держат Сэма, который, брызжа слюной, обещает переломать Питеру пальцы и оторвать член) начинают спорить: — …Ну и куда их девать, а? Тот карцер забит, ещё двоих не вместит! — Одного вместит. С другим надо что-то делать. — …Ты у меня получишь! — Жаль, что ключей от обычных камер нет. Так бы вообще не напрягались сейчас! — А если просто хорошенько начистить им ёбла? — ...Будешь пол лизать, гнида! — Давайте каждого по карцерам. Сэма — да не рыпайся ты, сука! — в общий, а этот с Уилсоном посидит пока. Тем более, опыт уже имеется. Да, малыш? Питер кривит лицо. Он готов стерпеть издёвки ради цели. — Его бы наоборот в общий, чтоб было что вспомнить потом. Допираете, парни? После волны мерзких усмешек их таки разделяют. Почти слыша «Hallelujah» в исполнении церковного хора, Питер оказывается перед заветной железной дверью. Физиономия застывает в напускном похуизме, в душе же набирает силу ураган. Скула почти и не болит. Кому расскажешь, до чего он докатился — покрутят пальцем у виска. Но есть слово «надо». И ему именно надо. — Будешь сидеть здесь до тех пор, пока Фрэнсис не скажет, что именно с тобой делать, — говорит один из тюремщиков. — Тебя ведь предупреждали, пацан. Тебя предупреждали, — добавляет второй, со всего размаха кидая его в карцер. Как только дверь захлопывается, угрозы забываются тут же. Питер обнаруживает Уилсона, сидящего в углу. Мгновенно отмечает изменения, произошедшие за дни своего отсутствия здесь: увеличившиеся в количестве синяки и ссадины, потухший взгляд, устремлённый в одну точку, и одежду, успевшую стать ещё грязнее. Перед ним не узник концлагеря, у которого мослы проступают сквозь кожу, но и не тот Уилсон с крепкими мышцами. Его мышцы постепенно сгорают, организм работает в аварийном режиме, ведь вряд ли ёбаный Фрэнсис приносит ему еду на блюдечке. Но лучше видеть его таким, чем видеть бездыханное тело. — Питер? Удивляя мироздание снова, Питер подрывается навстречу, игнорируя своё дико пульсирующее сердце. Чувствуя вспышку радости, он протягивает руки для объятий. …И оказывается в них. В своих первых объятиях с этим человеком. Апогеем их тактильных контактов были разве что хлопки по спине в исполнении Уилсона, но сейчас время двигаться вперёд и делать то, что хочется делать. — Ты выглядишь как... Как... — голос Питера дрожит. Точное сравнение на ум не идёт. — Как затраханный до полусмерти авокадо, знаю, да, - хрипловатым голосом заканчивает фразу Уилсон. — Эй, ты, надеюсь, понимаешь, что последний раз я обнимался в мезозойскую эру? И что ты, блять, делаешь здесь?! Неизменный, шутящий, заражающий живостью. Удивительно, что он ещё способен на экспрессию, учитывая его состояние. Питер попал сюда малоприятной ценой, но результат того стоил. Да, Фрэнсис не заставит себя ждать, а после выхода будет доёбывать Сэм. Старый добрый Стэнли будет читать морали, но разве это гиперважно? — Я-я не мог придумать другого способа, чтобы… Я просто умирал от любопытства, — признаётся Питер, размыкая объятия. — Пришлось вступить кое с кем в конфликт. — Дебилушка, да простит меня Христос! — цокает лидер. — Мало тебе мозг выебали, так ты захотел ещё? Ты в своём уме, Питер? Хотя ладно, в жопу это! Точно не мне обвинять тебя в сумасшествии. — Когда ты ел в последний раз? — отводит тему от себя Питер, отмечая крупную ссадину на лбу Уилсона. — Сегодня. К удивлению, мне бросили сюда хлеб. Кажется, эти мудаки сами не знают, что со мной делать. — То есть? Они продолжают стоять друг напротив друга, не совершая лишних телодвижений. — По легенде убивать меня нельзя. Фишка кроется в том, что я, оставаясь живым, должен смотреть, как все мои отравленные друзья загибаются от диоксина. И всё это придумала Ванесса. Хичкок в гробу проснулся и обосрался поди, зуб даю! — Ванесса? — хмурится Питер. — Диоксин? Но… Что?! — Ты, кстати, не в курсе, что это за дичь такая? Питер кивает, пытаясь составить доступную формулировку. — Распедаливай тогда! — Мой друг писал научную работу по ксенобиотикам и, насколько я понял, это высокотоксичный яд, — Питер старается вычленить из памяти всё, что успел запомнить из рассказа. — Опаснее цианистого калия в несколько тысяч раз, может накапливаться в организме очень долго. Есть и некая летальная доза… Но как? Как вообще они это всё провернули? Просто, блин, жесть! Ну точно «Игра престолов». Хрень, шокирующая напрочь. — Она что-то говорила про кипячение хлорированной воды. Как выяснилось, Ванесса по образованию химик. Вот уж не думал… Не думал, что меня подставят так жёстко. Моих людей и меня. Ты мне вот что скажи: как себя сам-то чувствуешь? Ничего... не беспокоит? Беспокоит много чего, но речь о физических проявлениях. У Питера всё в порядке (кроме ноющей скулы), о чём он и говорит. — Но причём тут Ванесса? Уилсон отворачивает голову. — Отдельный замес. Не хочу о ней. Окей. — Выходит, кашель и пятна — это следствия отравления именно им? Как Фрэнсис может спокойно пускать всё на самотёк?! Это бесчеловечно! Ненависть Питера кипит и пузырится. Руки самопроизвольно сжимаются в кулаки, несмотря на то, что он прекрасно осознаёт, что в Соне лучше забыть о слове «гуманность». — Единственный, кто может что-то сделать, стоит перед тобой, — показывает на себя Уэйд. — Если Джек отбросит коньки, то я за себя не отвечаю. Этот идиот поклялся набить татуировку с моим именем на заднице. Я не дам подохнуть ему вот так просто. Правда, тяжело мечтать о возмездии, когда тебя почти каждодневно пиздят и никуда не выпускают, но я не унываю. — Если честно, я хотел услышать что-то подобное. Питер не просто хотел, Питер остро нуждался в таком боевом настрое. — Вот как? — изгибает бровь Уилсон. — И я не сомневаюсь, что тебе удастся всё разрулить, — тихо добавляет Питер. — Да? Ты что, типа веришь в меня? В чирлидеры затесался? Не вижу помпонов и юбочки. — Будь моя воля, я бы расхаживал по Соне с плакатами в твою поддержку. Думаю, кто-нибудь присоединился бы ко мне. Может, мы бы могли… — На самом деле, — обрывает Уилсон. — Я не думаю, что потяну это снова. Контролирование, многозадачность, трудо выебудни… Тут не Ибица, тут пиздец, но и прежнего мне не надо, рили. Стой, я попробую объяснить. Я был по уши застрявшим в тюремной обыденности. У меня были шлюхи, потом была одна шлюха, всегда был под рукой алкоголь и курево, да много чего, но никогда не было ощущения, что я буду довольствоваться этим до самых седин, потому что это лишь способы уйти от реальности. Он садится на пол. Питер продолжает слушать стоя. — А потом появился ты, и я вдруг понял всю свою реальность, осознал, что я тут навсегда, что я чёртов псих, который получит по заслугам рано или поздно, и которому нужно отрезвиться. Относительно тебя я просто кусок дерьма, но… Сердце Питера начинает отбивать дробь. Ч-т-о?.. — Но больше я им быть не хочу. Я хочу создать другую реальность, — продолжает Уэйд. — Поменять всё на корню. Вообще всё, Питер. Не буду вновь расхаживать в лосинах для спорта и заниматься под Джиллиан Майклс*, конечно, решил начать с малого. Например, с психоанализа. Рефлексирую я сейчас чаще, чем самый заядлый спермотоксикозник делает свои дела, чтобы ты знал. Но я разберусь со всем отребьём, только время дай. Эта история не про белый флаг, а, скорее, про смену координат. Или как там это называется… — Преобразование координат, — с улыбкой поправляет его Питер, всё ещё чувствуя нечто странное. Будто под кожей бегают скарабеи. Туда-сюда. Туда-сюда. «А потом появился ты». Питер во всей этой остродраматической истории — катализатор. Уилсон испытывает потребность в изменении самого себя. Дышать выходит с трудом. — Вот, я и говорю — преобразование. Чёрт, никогда не думал, что меня заставит задуматься пацан младше меня. Шок-контент! Что скажешь вообще? — Скажу, что попахивает эйджизмом. В моей стране такое не любят. Отшутись, когда не можешь в то, что по сути несмешно. Господь, смилуйся. — Я последний, кто надумает тебя в чём-то ущемить. Видимо, коммуникативные навыки Питера оказались проёбанными, так как он тупо молчит. — Слушай, всё, что я на тебя взвалил, ужасно, — Уилсон, напротив, молчать не думает и смотрит на него пристально. Возможно, чересчур пристально. — И мне это ни разу не в кайф, поэтому я не всекаю, зачем ты вернулся. Ты же не муха, которую вечно тянет к дерьму, верно? — Я не знаю, кто я в этой ситуации. Но ты не дерьмо. Ни убавить, ни прибавить. Хотя нет. Питеру есть что ещё сказать, но полученные за последний час впечатления и информация не дают успокоиться, как подобает. У Уилсона добрые карие глаза и тёплый взгляд, который запоминается. Даже если пройдёт десяток лет и голова заполнится тоннами информации, из памяти никуда не денется этот взгляд. Особенный, доверительный, тёплый. Единственный в своём роде. Вряд ли кто-то смотрел на Питера так же. Может быть, друзья временами. Но они, наверное, другое. Они не Уэйд, а Уэйд — не они. Питеру с ним находиться тяжело и просто. И тяжесть эта недавняя, толком не анализированная, но точно не похожая на ту, что присутствовала на стадии их знакомства. Что-то между ними менялось. И сами они менялись тоже. — Ёбаный насвай! — вдруг морщится Уилсон, хватаясь за спину. Питер мгновенно подходит ближе, спрашивая, что стряслось. — Просто почка стреляет. Ничего такого, забей. Избиения, как ритуалы, психологическое давление и пребывание в замкнутом пространстве, помноженные на истощённость. Ничего такого. Подумаешь. — Но тебе нужна помощь! — не соглашается Питер. — Ты же просто загнёшься здесь! — Я не вчера родился и не завтра мне умирать. Выкарабкаюсь. Округлив глаза, Паркер застывает на месте не в состоянии выдавить из себя даже звукоподражание. Что за человек перед ним? Из чего сотворённый? — А вот ты при встрече с Фрэнсисом можешь и схлопотать, — напоминает о грядущем разбирательстве Уилсон. — До сих пор уверен, что следовало нарываться? «Да».

__

Фрэнсис, вызволив Питера к себе на ковёр (лишь на следующее утро, как ни странно), занимался его немым разглядыванием слишком долго, что успело смутить, напугать и в доску заебать. Он не вписывался во владения Уилсона совершенно, производя впечатление мешающего элемента. Дорвавшаяся до власти сука. Питера интересовало, как скоро начнётся ещё одна смута. У этой колонии определённые проблемы с монархической формой правления, но ликвидировать иерархию подчистую тоже не выйдет. Колония сама не знает, что ей нужно. — Тебя уже второй час подряд желают видеть некие важные люди, — манерно произносит мужчина, пуская колечки из сигаретного дыма. — И я, честно говоря, совсем не собирался давать тебе волю так быстро. Но моё любопытство сильнее этого, так что я отпущу тебя на встречу с ними. По возвращении ты обязательно о них мне расскажешь, а потом ещё какое-то время пробудешь в карцере. Идёт? Люди? Важные люди? Именно во множественном числе? Тело дёргается. — Я дал тебе шанс, юный Питер, — продолжает Фрэнсис. — Но ты повёл себя бессовестно. Нет, больше того — просто отвратительно! Всё из-за примера Уилсона перед глазами? Насмотрелся на плохого парня и решил стать таким же? Юный Питер. Не то чтобы Питер тащился от такого обращения, но от Уэйда его было слышать куда приятнее, чем от раздражающего Фрэнсиса. — Как бы там ни было, сейчас ты спустишься вниз. Будь хорошим мальчиком, подыши воздухом и тщательно подумай о своём поведении. Озадаченный Паркер преодолевает несколько лестниц в окружении сопровождающих и глубоко вдыхает влажный воздух, как только оказывается на улице. После устремляет взгляд к решёткам. По ту сторону ограды стоят ни друзья, ни тётя. Ни даже, мать его, человек, которого можно принять за адвоката. Там стоит собственной персоной Гарри Озборн. Давний друг Питера, с которым немало пройдено. Одетый с иголочки, как и всегда, несмотря на ненастье. Но шокирует почему-то не он. Шокирует его отец. Один из самых богатых и влиятельных людей штата Нью-Йорк, прибывший в Панаму, Норман Озборн также ждёт, когда обомлевший друг его сына соизволит сделать хоть шаг навстречу. И Питер его делает.