homecoming is impossible

— Гарри? Питер идёт по песку с противным шлёпающим звуком, оставляя позади себя вход тюрьмы и людей Фрэнсиса. После переходит на бег, краем глаза замечая зевак, которых привлёк его изумлённый крик. Похуй. Похуй на всё, когда тут такое. — Гарри! Мистер Озборн! Дыхание спирает так, будто Питер оказался на вершине Бурдж-Халифа*, где вниз лучше не смотреть. Это взаправду не понаслышке знакомая ему семья. Ни голограмма, ни сон, ни глюки, а явь. Что они делают в этом забытом богом месте?! Столица Панамы и эта жуткая местность, как Северный и Южный полюса — вроде бы похожи, но климат последнего пиздец как суров. Климат Соны тоже суров, но не в буквальном смысле. Тут увядание и грязь, даже не каждый родственник заключённого рискует сюда приезжать. А они — рискнули. Те самые важные люди, на которых Питер смотрит с разинутым ртом. От них никогда не отлипали слова «образованность», «высокое материальное положение» и «интеллигентность». И, разумеется, «династия». Совсем не изменившийся с последней встречи, Озборн-старший держит чёрный зонт над собой и сыном. Постройневший Гарри же как всегда хорош собой, и Питеру на контрасте с ним становится не по себе. Его одеждой-тряпьём впору протирать поверхности в одной из квартир Озборнов, не то, что на теле носить. Его распирает удивление, радость и любопытство, а местами — откровенный стыд за такого себя. Ещё один шокирующий поворот жизни. По ту сторону решётки мог стоять кто угодно, но точно не они. Неужели… Неужели они здесь ради Питера? Вопросов за двадцать секунд накопилось с океан. Догадки уже родились, но Питер, впавший в анабиоз, не знает, как вести себя дальше. Когда он видел их в последний раз? Гарри примерно полгода назад, окей, а мистера Озборна? Тут уже сложнее, наверное, ещё до окончания школы. Обстоятельство встречи так себе, всё равно что предстать обнажённым перед толпой. Но в какие-никакие чувства приводит приветствие друга: — Рад тебя видеть, дружище! Господи, поверить не могу, что всё так! На лице Питера появляется улыбка — скорее, нервная, чем радостно-искренняя. Он тоже не может поверить в факт того, что часть дома и прежнего мира чудом оказалась здесь. Может, с выводами Питер поспешил, и себя всё же следует ущипнуть… Потому что не видно ни изогнутых в презрении губ, ни косых взглядов. Ничего такого, что могло бы считаться нормальной реакцией и ожидаемой моделью поведения при виде непромытого заключённого, коим он сейчас является. Архиебический пиздец (это звучит в голове почему-то голосом Уилсона). Не будь тут мистера Озборна, Питер бы хорошенько выругался и запрыгал подобно обезьянке, которая наглоталась энергетика. Не то чтобы он стоит спокойно — некуда деть руки. — Г-гарри, привет! — имя лучшего друга детства даже произносить странно. Взгляд переводится на второго визитёра, не менее важного: — Мистер Озборн, здравствуйте. Я… Я… Прямо сейчас я просто в шоке. Мистер Озборн здоровается в ответ, улыбаясь уголком рта, в то время как Гарри делает это во все тридцать два. Нет, шок — ещё мягко сказано. Что творится-то? — Как ты тут? — интересуется Гарри как ни в чём не бывало. Словно здание, возвышающееся за исхудавшим Питером, не даёт ответа на все вопросы, которые могут родиться в голове. — Я волновался! Фифти-фифти. Или нет. Не очень, конечно. Лакировать действительность и врать ни к чему. — Не очень, если честно, — вторит Паркер своим мыслям, надевая капюшон на мокрую голову. — Что вас сюда привело? — Ты и привёл, — мгновенно отвечает друг. Получается, они в курсе его преступления. В курсе всего-всего. Наивно было думать, что Озборнов обойдёт такое событие. Озборн-старший громко прокашливается: — Не так давно до меня дошли неприятные известия о тебе, Питер. Я не намерен был это игнорировать. — Но откуда? Как? — спрашивает Питер, у которого успело скукожиться сердце. — Случайная встреча с твоей тётей, — отвечает мистер Озборн. — Мэй была просто сама не своя. Я решил угостить её чашкой кофе, но она даже не смогла его попробовать. Она рассказала мне всё и вот, спустя неделю я здесь. Упоминание тёти срабатывает как петарда, дырявящая и сжигающая нутро. — У меня были некие дела в Колумбии и теперь, когда они позади, я готов приступить к непосредственному решению твоей ситуации, — продолжает мужчина. — Обещаюсь сделать всё, что в моих силах. Я уже связался со своими знакомыми из департамента, которые должны выйти на контакт с американским посольством, которое находится тут, в Панаме. В данный момент бóльшая часть дела остаётся за ними. Если всё сложится успешно, тебе предоставят адвоката, который будет защищать тебя в суде. Питеру требуется неотложная скорая помощь. Дефибрилляторное вмешательство там, откачивание… Потому что информации слишком много, до передоза ей подать рукой. Количество вводных данных зашкаливает, но о результате говорить рано. «Если всё сложится успешно, тебе предоставят адвоката». Ещё десять минут назад ничего не предвещало таких хороших (нет, потрясающих, крышесносных, ахуительных!) вестей. Был только Фрэнсис, буравящий Питера взглядом, и перспектива возвращения в карцер. Не такая уж и поганая, кстати, ведь там сидит и ждёт тот, кто запускает в Паркере странные-престранные процессы. А теперь перспективы наметились иные, и содрогнулась земля. И морось уже даже не слышна. —…Но я не мог действовать вслепую, не зная, что с тобой, в порядке ли ты вообще. И потому прилетел сюда, чтобы убедиться. Первые впечатления просто ужасающие. Отвратительная дорога и работники. Они отказывались принимать нас больше часа! — А я просто не мог усидеть на месте, когда узнал про тюрьму, ты же меня знаешь! — восклицает Гарри. От его боевого настроя становится теплее. — Да и от универа отдых не помешает… — Как только появятся первые хорошие новости, ты незамедлительно вернёшься обратно, — резко обрывает сына Норман. — Я позволил тебе прилететь сюда, но это не значит, что я поощряю прогулы. Заметив, как Гарри скисает и опускает плечи, Питер будто переносится в прошлое, в котором он был неоднократным свидетелем их детско-родительских перепалок. Им бы потрепаться наедине. Ну, ему с Гарри. Часа два как минимум. Чувствуя внезапный наплыв приятной энергии, Питер дезориентируется — его нет здесь и сейчас, он представляет себе будущее, где его определённо будет трясти от слова «Панама», но это без проблем компенсируется родной кроваткой. Кроваткой и видом из окна. Да много чем, господи. — Я не знаю, как выразить свою благодарность Вам, мистер Озборн! — удаётся сказать ему на выдохе. — Вы даже не представляете, как я рад, что Вы и Гарри здесь! — Ты должен вернуться домой, Питер, — отвечает мистер Озборн. — Ты сделал то, что сделал, но здесь тебе не место. А возможны ли условно-досрочное освобождение или перевод в другую тюрьму — на территории штатов, естественно, — покажет только время. Словосочетание «другая тюрьма» не нагоняет трагизма, потому что есть другая фраза, успевшая резануть воздух на куски. «Ты должен вернуться домой». Д-о-м-о-й. И ещё раз: домой. И ещё, ещё и ещё… Питера вовсю колотит, но он не работает над тем, чтобы это притупить или скрыть. Зачем? Пусть видят, как для него это важно. Теперь мистер Озборн воспринимается не просто как отец его дружбана, а как некий волшебник, способный Питера спасти. Очень-очень богатый волшебник, решающий проблемы не по щелчку пальцев, но почти. Питер ни разу не считал их деньги, лишь примерно представляя, к каким благам у них есть доступ. Зато охотно считали другие — их с Гарри бывшие одноклассники как минимум и журнальные издания как максимум. Озборн-старший, которого уважала вся семья Паркеров, начинал с низин Уолл-Стрит, а закончил должностью весьма крупного промышленника. Хотя вряд ли про таких людей можно говорить «закончил» — их жизнь пронизана бизнесом насквозь, они не останавливаются на полученном, зная, сколько ещё целей можно достигнуть. И теперь этот человек, преодолев немалое воздушное пространство, говорит Питеру то, что он так жаждал услышать. Безумие. Приятное, но вызывающее скребущее волнение и боязнь, что всё пойдёт не так (не то чтобы Питер удивится очередному пиздовороту, но тут иной случай). И где-то на фоне шумит что-то ещё. Не неготовность отправиться домой, а неготовность оставить временную зону комфорта. Пристанище, в котором сейчас овермиллион нерешённых проблем. И люди… Конкретный человек. Мда. У этой херни должно быть логическое объяснение с точки зрения какой-нибудь тюремной психологии, иначе Питер отказывается понимать это чувство. Пусть оно будет временным. Чем-то, что сможет исчезнуть. Не хотеть покинуть тюрьму — не норма. Он, может, и успел скатиться в ненормальность в случае с Сэмом, но не настолько ебанут, чтобы переживать о том, как будет протекать его отцепление от колонии. Соне никогда и ни за что не заменить Куинс и дом под номером 624. Там всё, там — сердце. Нужно скрестить пальцы на удачу, но для начала неплохо бы успокоиться. Заземлиться. Озборны — сюрприз всех сюрпризов, послание небес, но не боги. Готовиться к худшему, надеясь на благоприятный исход — единственное, что Питеру остаётся. В машине, способной доставить домой, ещё даже не включили зажигание. Поговорив с Озборнами ещё немного, Питер слышит свист охранника. Посетителей просят отойти от ограды, так как их время истекло. Сейчас часть дома уйдёт, а Питеру придётся отправиться к Фрэнсису. Это вам не райское наслаждение. — Мы придём к тебе завтра, — заверяет его Норман Обзорн. — С этого дня твоя судьба в надёжных руках, Питер. Только скажи: может, тебе нужны продукты? Какие-то вещи? Нужны, жуть как нужны. Даже не сколько ему, сколько его сокарцернику. Но в этой истории слишком много препятствующих факторов, так что проще отмахнуться. Гарри бросает на него взгляд под названием «да ты, мать твою, серьёзно?!». — Держись тогда, бро, — просит он, делая шаг назад. Триггер Питера — именно это движение. Движение назад, отдаление от решётки. Когда его совершали Нед, Мишель и Мэй, опустошённость весом с тонну давала о себе знать. Сейчас опустошённости нет, есть лишь лёгкая тревога с нотками предвкушения — вот и обнаружилась ещё одна причина, ради которой стоит терпеть. Питер прощается, позволяя прихвостням Фрэнсиса облепить себя. — Не понимаю, зачем стоять так близко, — бурчит он себе под нос, оказываясь внутри здания. А фразу «вам осталось только залезть на меня, как Джон Леннон на Йоко Оно на той фотке»* Питер говорить не рискует — за последнее время он натерпелся достаточно. Но не за горами время равновесия; время счастливых дней. Наверное.

__

Подъём по лестнице отрезвляет Питера. Вот лестница тюрьмы, вот сама тюрьма. Вот этаж, с которого его с лёгкостью могут скинуть вниз, дабы он навсегда замолчал и не путался под подошвами. Вот Грегорио, от которого несёт куревом. Вот ноунейм, у него в заднем кармане пушка. Такова бренная реальность, момент настоящего. Вот банный лист по имени Фрэнсис, на котором, собственно, экскурсия замыкается. — А вот и ты! Как всё прошло? — спрашивает он, занимаясь фасовкой чего-то белого. Скорее всего, кокса. Когда Питер имел дело с бандами, ему частенько предлагали занюхнуть. — Что за персоны к тебе пришли? — Просто знакомые, — отмахивается Паркер. С тем, кто поперёк горла, откровенничать не хочется. — Не просто. Питер тупо ждёт, что ему придётся выслушивать дальше. — Дело вот в чём, — громко шмыгает носом Фрэнсис. Наверное, сам не устоял и въебал наркоты. — Один мой человек, которого я сегодня отправил перетереть продовольственные вопросы с надзирателем, случайно увидел твоего посетителя и узнал в нём некую важную шишку. Говорит, что видел его по телеку. Ну, в те чудные времена, когда тюрьмой ещё и не пахло. Так вот, важный человек вёл себя очень… грозно. Ему и тому, второму парню, словно не терпелось увидеть тебя. — Видимо, по мне очень сильно скучали. Позволять себе сарказм довольно опасно, но плевать. — Очень даже может быть! В тебе есть что-то магнетическое, Питер, — улыбается Фрэнсис. Он делает это всегда по-своему, по-тупому. — Не пойми меня неправильно, я не вхожу в число гомосексуалистов и прочих малоприятных личностей, но факт остаётся фактом. Ну точно въебал. Дорожки эдак три. — Как там поживает Уилсон? Не пристаёт к тебе? Изоляция может здорово дать по мозгам, а у него с ними и так беда. Второго такого подонка на всём свете не сыщешь. Ногти самопроизвольно впиваются в ладони. — Он хочет есть, — цедит Питер. — Ему нужны хоть какие-нибудь медикаменты. Вода. Спальное место. — То, что нужно Уилсону, решать буду я, точно не ты. Не-а, — возвращается к своему делу Фрэнсис. — Всё, что вы творите, ненормально. Зачем эти издевательства? Отравления? Это… Это просто дико, — смелость Питера активизируется снова. Он просто пытается понять. Не поднимая головы, Фрэнсис говорит: — Хочу знать, сколько может выдержать человек, только и всего. Можешь считать это своего рода экспериментом, эмпирическим познанием. Уилсон — отличная лабораторная крыса. Он в курсе, как нелегко его братанам, и это его, бесспорно, ранит. Но отныне только я решаю, кто должен жить, а кто умирать. Уилсону умирать рано. И на том спасибо. Налицо определённо какой-то психопаталогический синдром, но Питер не знает, какой именно. Свою роль наверняка сыграло и объёбывание веществами. Уилсон рассказывал, что лютых торчков видно всегда — нужно только присмотреться, послушать их гениальные речи или, напротив, отборную ебанину. — Ты пока свободен, — пренебрежительно заявляет новый авторитет. Будто вспомнив что-то, он громко щёлкает пальцами: — И кстати! Передай Уилсону, что один из его дружков откинулся. Питер застывает на месте. — Кто? — вопрос вылетает полушёпотом. — Тэд, — тем не менее слышит его Фрэнсис. — Бедняга не справился и всё нам заблевал. Да упокоится с миром. Питер чувствует одновременно неуместное облегчение и то, как холодеет от ужаса спина. Первое, потому что умер не Джек. А второе потому, что Тэд был… Был и нет. Радость, связанная с Озборнами, улетучивается. Ясен хер, что кинься Питер на Фрэнсиса с кулаками, его тотчас превратят в пятно на ковре. Поэтому он мысленно желает ему смерти, самую жестокую из всех возможных, проклиная до самого возвращения в камеру. Спина Питера уже болит от бесконечных нош, но всё терпимо, когда тебя есть кому ждать. Уилсон его ждёт. Не впервые соседствуя в карцере, они только и делали, что разговаривали. Иногда приходилось разминать затёкшие конечности, наворачивать круги в пространстве 3×3 и, разумеется, справлять при друг друге нужду. У Уилсона, до сих пор ловящего вертолёты от резкого подъёма на ноги, это действо не обходилось без смешных ругательств. Питеру оставалось лишь сочувствовать, а иногда — тихонько хмыкать. Карцер доверия, блять. Как всё то же самое происходит в общем изоляторе и представить страшно. Питер дико хотел есть и спать, не испытывая при этом проблем с социальной потребностью и потребностью в безопасности. Даже с ослабленным Уэйдом было ощущение, как у Христа за пазухой. Ощущение выигрыша жизни. Тёмная история, в которой, по словам лидера, была замешана Ванесса ( «— Она больше не вернётся? Но почему? — Ко мне — точно нет»), не давала Питеру покоя. Он уловил изменения в Уилсоне, но не знал, как к нему подступиться, и потому выжидал подходящий момент. Донимать своим любопытством не хотелось. Доверие между ними и впрямь возросло. Миллениал*, не державший в руках ничего опаснее кухонного ножа, и вчерашний тюремный авторитет из поколения Х стали близкими людьми, практически семьёй. Узнай о таком тётя Мэй, обморочного состояния не миновать. Сейчас же Питер, плохо скрывающий свой мандраж, решает не рассказывать о визите знакомых. Во-первых, потому что, если судить объективно и отключить все свои эмоции, ничего пока не ясно. Во-вторых, кидаться в Уилсона такими вестями сейчас вообще не комильфо, сродни подливанию керосина в костёр. Им вроде как нужно держаться вместе и разгребать залежи дерьма, и думать Питеру нужно только об этом, а не о чём-то ещё. Необходимо объявить о смерти Тэда весьма воодушевлённому Уилсону. Первое, что он спрашивает, когда видит Питера, это: — Я воняю, как обосранный и облёванный матрас, тебе норм? — Пойдёт, — показывает пальцами «окей» Питер. Он и сам пахнет далеко не благовониями. — Фрэнни так долго пытал тебя? Да, Уилсон зовёт Фрэнсиса Фрэнни. Ещё «лысым из Браззерс», но чаще всего просто «хуйлом». Он не раз размышлял о том, мужское это имя или женское, но к выводу так и не пришёл. — Большую часть времени он просто на меня смотрел. — Смотрел? И всё? — Ага. Нет, лучше сказать сразу, как есть. — Тэд умер, — опустив голову, говорит Питер. От воодушевления не остаётся и следа. Уилсон молчит минуту или того больше, и только потом, отнюдь не с первой попытки, ему удаётся задать вопрос: — Не наёбка? Ты уверен, Питер? — Не думаю, что у Фрэнсиса есть резон врать. Та раздражающая, тупая простота, с которой Фрэнсис это ему выдал, вряд ли была обманной. — Что насчёт Джека? — Уилсон нервозно потирает своё лицо, так же нервозно двигает головой и смотрит во множество точек сразу. — Эта мразь говорила что-нибудь о нём?! — О Джеке речи не было. — Ладно. Отсутствующие новости — хорошие новости. Так, по крайней мере, говорят… Уилсон — ядерный боеприпас, который рано или поздно выделит разрушительную энергию. Он обязан её выделить. И Питер хочет её видеть, стать первоочевидцем. Но нужно вложиться самому и никак иначе. — Я выйду отсюда и начну искать людей, которым на тебя не насрать! — выпаливает Питер. — Я уверен, что таких много, и мы бы могли собраться, придумать, как положить всему этому конец. Вытащить тебя! Снова даёт знать о себе шило в заднице. Мания нарваться. Нарваться, но хотя бы попытаться сделать всё по справедливости. Кто не рискует, тот… Тот просто продолжает смотреть, как происходит смерть. Одна за другой, по цепочке. — Не могу нормально жить, глядя на это всё. Заебало. — Ух, матерщинник, — нервозность Уилсона заметно рассеивается. — Питер, пойми вот что: здесь не так важен я, как загибающийся Джек и остальные. Кем и заниматься в первую очередь, так ими. Блять, сам не верю в то, что говорю. Мать Тереза на минималках какая-то. Паркер скатывается на пол по стене, готовый переваривать последние события.

__

На следующее утро Грегорио рявкает сонному Питеру, чтобы тот быстрее шевелил своей тощей жопой по направлению к выходу. — Опять? Зачем? — не понимает Уилсон, который проснулся порядком раньше. — Какого хера? Питер пожимает плечами, как бы говоря, что он без понятия. Если Фрэнсису опять приспичило отыметь его прямо в головной мозг, то это правда. Если дело в Озборнах, то это наглая, наглая ложь. Но, может, Питер разберётся со всем позже… Как только дверь карцера захлопывается, мексиканец, явно положивший болт на утреннюю чистку зубов, рычит Питеру прямо в лицо: — С тобой носятся только потому, что орущий громкоговоритель всех заебал. Кому ты так резко стал нужным, а? Откровенно говоря, Питер думал, что, когда Озборны придут снова, никто уже не вытащит его из карцера по их зову. Но это удивительное чудо, блять, происходит. Он закатывает глаза, за что мгновенно получает под дых. Сегодня на воле облачно и потому темно, но зато нет ливня. Гарри ждёт на своём вчерашнем месте у самой ограды, в то время как его отец стоит неподалёку и, кажется, говорит по телефону. Питер просто машет ему рукой. Интересно, что уготовило ему сегодня. Волнение набирает оборот. — У отца важный звонок, так что мы пока побудем вдвоём, — после приветствия произносит Гарри. Стоило мистеру Озборну отойти от него на несколько метров, как он засиял. Питер не должен поливать помоями человека, спасающего его задницу, но факты есть факты: Норман Озборн — токсичный родитель. — Ты, наверное, считаешь меня мудаком, — глядя на песок, говорит Питер. — С чего бы? — Гарри, кажется, искреннее удивляется. — Я избил человека, будучи гостем чужой страны. Не самый красивый поступок. — Неубедительно. Ты слажал, но это ничего не меняет. Для меня. Приятно знать. — У тебя есть здесь, я не знаю, друзья? Приятели? — Ага, двое. Одному скоро сорок, другой годится мне в дедушки. — Ты серьёзно? — мягко усмехается Гарри. — И типа ни одного ровесника? — Я рад, что всё сложилось именно так, — пожимает плечами Питер. — Так правильно. И Питер даже представить себе не может, какой была бы жизнь здесь, не контактируй он с Уилсоном. Более спокойной? Пресной? Какой? — Не трогали тебя в этой Соне, надеюсь? Неясно, что имеется в виду, рукоприкладство или нечто похуже. Но Питер не хочет ударяться в конкретику: — Это тюрьма, Гарри. Тут нет никого, кого бы не трогали. — А тот сорокалетний мужик? — не унимается друг. — Не пойми неправильно, сужу по фильмам и всё такое. Вы с ним… Чувак, не заставляй меня говорить это вслух. — Он был лидером тюрьмы, а я на него работал, — спокойно отвечает Питер. — То, что ты имеешь в виду… Н-ничего не было, и я не думаю, что он, эм, имеет склонность к… У него была личная проститутка. Женщина. Говорить об Уилсоне почему-то тяжко, тем более на такую… специфичную тему. Питер никогда о ней не думал. Ему незачем было о ней думать. Гарри округляет глаза: — Тут и женщины бывают? Питер кивает. — Я в Википедии прочитал, что тут вечно беспорядки. Правда, что внутри персонала совсем нет? — Только на вышках и в конторах. По сути, заключённые предоставлены сами себе. — Но это же жуть какая-то! — Не остаётся ничего, кроме привыкания. И Питер в самом деле привык. Привык к карцеру, к людской мразотности, к вечному противостоянию кого-то с кем-то и даже к дефициту, мать её, воды. Для него это лишь период, жизненный этап, но есть люди, которым ни за что не вырваться из этого порочного круга. — Ты другой, — после небольшого молчания произносит Гарри. — В смысле, не кардинально, но что-то в тебе изменилось. Ты даже говоришь по-другому… Чёрт, прости меня, Пит. — За что это? — За то, что редко выходил на связь. За то, что объявился только сейчас… Скоро меня вовсе запакуют в семейный бизнес с концами, боюсь, что света белого видеть не буду. А так хоть к тебе выбрался, и неважно, что место для встречи пиздец какое дерьмовое. Каждый застрял в определённых стенах, в которых, постаравшись, можно найти хорошее, но в целом жить почти невыносимо. У Питера появился шанс выбраться из своих, а Гарри пребывает там, где вот-вот достроится последняя, четвёртая стена, которая всего его и лишит. Деспотичные замашки отца вряд ли дадут ему абсолютную свободу действий — семейное дело должно продолжаться во что бы ни стало. Нежелание им заниматься не перебьёшь многочисленными купюрами. Жизнь ещё обязательно потрепет их обоих, но прямо сейчас важно вдохнуть полной грудью, поблагодарив обстоятельства, сведшие их вместе. Гарри вдали от нелюбимого университета и прочих своих проблем, которые рождаются и существуют средь лоска и денег, а Питер — в паре десятков метров от тюрьмы, которая сидит уже в печёнках. Один и тот же панамский воздух на двоих. Передышка, замедление. Ему однозначно не хватало Гарри. Питер познакомился с ним в младшей школе и особенно сблизился в средней, но потом дружба сместилась с первостепенного плана. Не исчезла совсем, благо. Что-то не давало им отпустить друг дружку с концами. Видимо, любовь и близость — это умение чувствовать друг друга, а не общение 24/7. — Мы всегда будем тем типом друзей, которые могут не видеться месяцами, но оставаться сплочёнными, — уверяет Питер. — Спасибо, что ты здесь. Впереди будет много хороших дней. — Когда выйдешь, пришлю тебе ящик вкуснейшего шампанского, — улыбается Озборн. — Не, лучше печеньки, — шутя морщит нос Питер. — Овсяные с клюквой, твои любимые? — Точно! Мне их тут ужас как не хватает. Да, пожалуй, по овсяному печенью Питер скучает. Он готов отдать всё, чтобы вновь почувствовать во рту этот сладкий с кислинкой вкус. Внутри что-то дёргается, когда возвращается понимание, что возможность вернуться на родину в самом деле есть. И вдруг в голове всплывает Уилсон. Его болезненный вид, невозможность усидеть на месте даже тогда, когда всё тело переколочено, завидная выдержка. Его руки, некогда тягавшие сталь. Взгляд, от которого кожа вмиг покрывается мириадами мурашек. Нет, вопрос точно нужно ставить иначе. Не какой бы была жизнь без него, а какой она станет без него. Дело не в том, что Питер не найдёт, чем, с кем и как заняться после реабилитации. Его дни вполне могут стать забитыми насыщенностью, вот только… Только тоске по Уилсону, скорее всего, быть. Ей сквозит и сейчас — забавно, ведь Питер всё ещё в Соне и делит с Уэйдом карцер. Отчего-то нелегко. Боязно. — Всё в порядке, парни? — возвращается к ним мистер Озборн. Питер и Гарри кивают. — Сегодня мы потратили намного меньше усилий, чтобы увидеть тебя, Питер, но у нас есть всё так же пятнадцать минут. Точнее, уже меньше. Даже когда я в другой стране, коллеги не могут позволить мне пропасть с радаров… Но ладно, не будем о них. Есть пара моментов, которые стоит обсудить. Питер чувствует солоноватый вкус во рту. Кажется, он только что прокусил до крови щеку. — Посольство поставлено в известность и это, несомненно, радует. Там очень много людей, действительно знающих своё дело, так я что думаю, прямо сейчас о тебе наводят справки. Вчера я успел пообщаться с одним компетентным человеком, который успел шепнуть мне, что оснований для перевода в другое исправительное утверждение имеется несколько. Я далёк ото всех нюансов, но этот человек считает, что одно из них может тебе подойти. Правда, есть одно «но». — Какое? — Эта тюрьма имеет весьма необычную репутацию, — мистер Озборн бросает взгляд на Сону. — Насколько я успел понять, в ней царит хаос и начальствующий состав не заинтересован в разрешении проблем и конфликтов. — Да, Пит сказал, что тут все сами по себе, — вклинивается Гарри, за что получает недовольный взгляд отца. — Всё именно так, — отвлекает внимание на себя взволнованный Питер. — В этом и кроется загвоздка. Только за последнюю пару лет жалоб на плохие условия и угрозу для жизни заключённых поступило тринадцать. Этим просто отказываются заниматься, как и амнистиями. Что уж говорить о предоставлении квалифицированной помощи… — Норман Озборн тяжело вздыхает. — Я не хочу нагнетать, но процесс будет сложным, Питер. Ты готов к нему? — Я готов, мистер Озборн. Так ведь?

__

Вернувшись в карцер, перевозбуждённый Питер не успевает и руки помыть, как слышит позади себя голос Уилсона: — Ты что-то скрываешь от меня. — Ч-что? — дёргается Питер, включая воду. — Нет. — Не нет, а да. Я же не слепой, — голос звучит громче. Питер оборачивается и оказывается лицом к лицу к Уилсону, который смотрит на него с прищуром. Врать ему значит копать себе могилу, а Питер Паркер, походу, наглухо спятил. Что у него сейчас на лице? Так сильно бросается в глаза приподнятость духа? — Фрэнсис что-то предложил тебе? Склоняет тебя на свою сторону? Что?! — Боже, — выдыхает Питер. — Это же бред! Нет, конечно. — Я так не думаю. Питер напрягается. Такого рода ситуаций у них никогда не было и… Алгоритма дальнейших действий попросту нет. Перед ним чистый, незаполненный лист. — Второй раз за сутки ты исчезаешь, — активно жестикулирующий Уилсон отходит в сторону двери. — А сейчас вернулся сверкающим ярче, чем яйца Фаберже, и я не думаю, что это как-то связано со мной! Так в чём же дело, Питер?! Питера прочитали на раз-два, вот так вот просто. И он не собирался скрывать от Уилсона факт своего вероятного трансфера до талого, а просто думал повременить, собраться духом… Но время уже пришло. Тик-так. — Дело не во Фрэнсисе, а в том, что у меня появился шанс выкарабкаться отсюда. Уилсон резко останавливается. Его лицо, на котором быстро сменяются выражения, Питера пугает.  — Поделишься? — вопрошает мужчина. — Или как? — Отец моего друга, мой знакомый, узнал, что я отбываю срок. Очень влиятельный знакомый. Настолько, что пара его звонков смогли расшевелить американское посольство, — медленно говорит Питер. — Пока что всё идёт неплохо, и вроде как могут дать добро на пересмотр моего дела. Что будет дальше — я не знаю, он прилетел только вчера и… Вот. Фрэнсиса я сегодня в глаза не видел даже. Это всё. Это всё, Уилсон. Питер вглядывается в человека напротив, дабы отследить реакцию. И она есть. Правда, слова для её обозначения не находятся — настолько она кажется незнакомой и неподвластной описаниям. — Питер, ты… Я считаю тебя своим попутчиком на этом этапе жизни. И на нём от меня требуются силы, нет, охуеть как много сил. Один я это всё просто не вытащу. Силы небесные, что это вообще такое. Сраная жизнь. Куда она только привела Питера? Ему не совладать с такими откровениями. — Я меньше всего хочу оставлять в такой момент, но речь о возвращении домой, понимаешь? — голос Питера предательски дрожит. Понеслась звезда по кочкам. — Что бы я здесь ни делал, я всегда хотел домой. Всегда. Хочется добавить про то, что он всё ещё тут и будет помогать всем, чем только сможет. В нём борются странное чувство вины странного генеза, которого, по сути, совершенно быть не должно, и злость на то, что его желание оказаться подальше отсюда не понимают. Или понимают, но отказываются поздравлять. Разве возможность вылезти из Соны — не то, что хочет иметь каждый? Разве это не то, что должно сопровождаться хотя бы хлопком по спине? А не этими убивающими словами? И только после Питер вспоминает, кто перед ним. Заключённый пожизненно, захороненный заживо в стенах колонии. Такие на всё смотрят под другим углом. Уилсон вообще ни черта ему не должен. С другой стороны, не он ли хотел его отсюда вытащить?.. Нужно искать деньги на психотерапевта уже сейчас. Адреналиновая встряска похлеще той, что застала Питера во время задержания. — Ты расстроен? — глухо спрашивает он, делая шаг навстречу. Один-единственный шаг и снова оцепенение. Потому что Уилсон говорит «да». Не шутейка. Не сарказм. Не отрицание. Правда. Уилсон сказал правду. Он не рад, и это честно. Он не хочет, чтобы Питер уходил, потому что боится не справиться. Внимание всем постам: Уилсон. Боится. Не справиться. Понимание обрушивается лавиной, Питер отправляется под её смертельный снег. — Прости, если напугал своим бешенством, — и вот Уэйд уже выглядит раскаявшимся. Он запускает руку в волосы и прячет взгляд. — Я не хотел. Это здоровская возможность, и ты её заслуживаешь. Заслуживаешь, как никто другой в этой клоаке. Питеру ещё никогда не было так больно.

__

Узкая щёлка в стене позволяет понять, что снаружи смеркается. Атмосфера в карцере не критичная, но оставляет желать лучшего. Тусклая лампочка всё ещё горит над их головами — растяпы иногда забывают вырубать свет. Безусловно, мешает спать, но приноровиться можно. Сегодня она горит весьма кстати, потому что ни Уилсон, ни сам Питер спать не могут и не хотят. В них слишком много всего кипит, глазам так просто не сомкнуться. Прислонившись к одной стене, они молчат, изредка обмениваясь фразами. Вяленько, как не родные. Питер, которому настоебала натянутость, решает, что не простит себе, если не узнает беспокоящее его с самых первых дней. Срать на Ванессу, на её толком непонятную подлость и остальное, спрятанное под завесой тайны. Его волнует непосредственно Уилсон. — Почему никому нельзя звать тебя по имени? — тихо спрашивает Питер, двигаясь чуть ближе. — Я не думаю, что ты хочешь это знать, — хмурит брови Уилсон. — Но я хочу! Правда. — Подумай хорошо. — Я подумал больше, чем хорошо. Уилсон колеблется, но что бы он ни сказал, Питер готов. — Окей, ты сам напросился. Моё имя — триггер, который заставляет вспоминать об одном из худших событий моей жизни. Я был изнасилован, опущен, выебан — называй это, как хочешь, но факт остаётся фактом. Они делали то, что делали, но не молча. «О да, Уэйди!», «заткнись, Уэйди!»… Питер вздрагивает. Загадка, над которой периодически ломалась голова, разгадалась. Вот только он не думал, что всё так… мрачно, не думал, что подобное с Уилсоном вообще могло произойти, ведь это же Уилсон. Нагнёт любого, но никогда не прогнётся сам. Шаблоны трещат. Слишком много всего, неудивительно, что пухнет голова и поспевает тошнота. — Я не должен был спрашивать, — бормочет Питер куда-то в сторону, потому что не может взглянуть в глаза тому, кто признался в страшном. Действительно страшном, непростительном. В том, с чем он практически столкнулся сам. Чёрт. Хочется послать ёбаный мир с его ёбаными тюрьмами далеко и надолго. Покажите Питеру того, кого в них не трогали и не доёбывали, круша и кроша психику. Ах да, таких людей не существует. — Те люди давно мертвы, — обычным тоном говорит Уилсон. — Да, опыт не самый радужный, но я справился. Может, однажды меня отпустит с концами, и я буду представляться не фамилией. Среднее имя, к слову, тоже не люблю. Мой папаша был тем ещё козлиной. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. «И я вряд ли встречу кого-то подобного». — Рад слышать. И это звучит так сухо, так на отъебись, что Питер чувствует себя оскорблённым. Всё срабатывает, как резкий щелчок выключателем. Его сознание вырубается. Трясучкатрясучкатрясучка. Пиздецпиздецпиздец. Ровно в тот момент, когда Уилсон собирается подняться, Питер хватает его за штанину. — Что ты… — Стой, — просит Питер, буквально ощущая, как его собственный вулкан Йеллоустоун взрывается где-то внутри. — Стой… Это падение по наклонной, но Питеру необходимы прояснённость и должное внимание. Чтоделатьчтоделатьчтосукаделать? Даже тогда, когда он совершает ещё одно робкое движение ближе, непонимающий Уилсон остаётся на месте. Не отворачивается и не отпихивает Питера, а просто смотрит. Изучающе, испытывающе, но безо всякого отвращения. Как же сильно порой хочется заглянуть в чужую башку и как следует в ней покопаться. Что же в этой голове? А что у Питера? А у Питера ничего. Сам Питер не понимает, что творит, зато, кажется, понимает Уэйд. — Мы не должны сидеть настолько близко и всё такое, — быстро шепчет он, крутя головой. — Я ведь гожусь тебе в отцы, в самые настоящие бати, Питер. Я похож на того, кто должен водить тебя на бейсбол, хоккей и спрашивать, не знаю, как там дела с девочками… Звучит разумно, но на это, как и на многое другое, насрать. Именно сейчас насрать. Питер прерывает словесный поток Уэйда, сокращая расстояние между ними до нуля. До абсолютного нуля, входя в чужие личные границы и разрешая вход в свои. Спустя долгий, восстановительный, полный самокопаний и одиночества, год. Его лапали трансы, и это должно было оставить неизгладимый след, но всё повернулось так, что сам Питер проявляет инициативу по отношению к мужчине. В месте, где тесные взаимодействия между заключёнными одновременно и норма, и повод для гомофобного недержания. Но так велит душа?.. Или что там внутри. Он делает рывок вперёд, целуя Уилсона. Вкладывая в этот жест всё: благодарность за всё и сразу, попытку утешить, поддержку, напоминание, что сейчас-то он рядом и готов биться за себя, за Уэйда, за них. Питер захлёбывается всеми имеющимися чувствами. Скопившиеся в нём, они вылились наружу таким образом. Шокирующим, импульсивным, безрассудным, но… приятным образом. Да. Да, да и да. Он целует мужчину, который отвечает ему тем же, поначалу медленно и недоверчиво, но чуть погодя увереннее и вовлечённее. Не делая одолжение, а разделяя эту эмоцию. На задворках сознания есть некая доля сомнения, страха и недоумений (и АХУЯ, конечно), но в плане механики Питер справляется на ура. Так ему кажется, так он чувствует самого себя. Новизна делает хорошо. Они растворяются друг в друге недолго, может, секунд сорок суммарно, но и того хватает с головой. Питеру так точно. Его сознание постепенно включается обратно, а сердце всё ещё живёт отдельной жизнью. — Вау, как ты умеешь, — хрипит Уилсон, когда Питер отстраняется, чтобы прийти в себя. Смотреть в карие глаза и смущаться, наверное, нормально. При условии, что эту кашу заварил он сам. — Я никогда не делал этого, — признаётся Питер. — Никогда не целовался? Отменный пиздёж, ставлю пять звёзд из пяти. Уэйд себе не изменяет, шутя по-прежнему. Хороший знак. — Да. Т-то есть нет. Нет! То есть… Никогда не делал со своим полом. Звучит как-то уёбищно. Питер почти слышит грустный тромбон и почему-то Мишель, говорящую «вот уж нихера себе новости, Питти!». И Неда, спрашивающего «чё у тебя по шкале Кинси, чувак?». Новости действительно те ещё. Но не нужно никаких шкал. — А ты? — добавляя ситуации ещё щепотку психоза, спрашивает Питер. Его пальцы мистическим образом успели оказаться в ладони Уилсона. Упс. — Крутил с кем-нибудь шашни? Тема скользкая, но Питер не боится упасть. — Если ждёшь от меня рассказов о бурных гомосексуальных экспериментах в молодости, то зря. Только один раз при очень странных обстоятельствах я позволил парню себя поцеловать. Но чёрт, мы были ровесниками, а тебя тогда вообще ещё на свете не было и… Это сложно, Питер. Я растерян. Ты уверен, что хотел этого? Кивок и только. — Тогда мне предстоит огромная, как жопа слона, личностная работа. А Питеру тогда как жопа синего кита. Господь, он становится похожим на Уилсона благодаря этим комическим сравнениям. — Но мне понравилось. …Переживать об отцеплении всё-таки стоит. Оно будет тем ещё испытанием.