homecoming is impossible

С События Века проходит ориентировочно полчаса. То были очень непростые тридцать минут, наполненные сначала отдающей в ушах тишиной, а потом болтовнёй об отвлечённом, намеренным абстрагированием. Придя в себя, Уэйд всё же возвращается к насущному (это же как заноза — хер забудешь о ней, пока не вытащишь на поверхность): — Хочешь сказать, что вроде как от меня тащишься? Целовашки, знаешь ли, редко рождаются на пустом месте. — Может, совсем чуть-чуть? Питер, очевидно, смущается, но пытается прикрыть это дело юмором. Отличная тактика, Уилсон использует её в 90 процентах случаев. Или это не юмор, а Питер всё-таки сам не знает, что натворил? Мама, засунь обратно. — Засранец. — Сам такой. Вообще, многие их фразочки начинают смахивать на флирт. Последние границы стираются, демонстрируя что-то новое впереди, и Уилсон начинает ссыковать, реально ссать. Навалилось так навалилось, инструкций с рекомендациями как назло нет, остаётся расхлёбывать всё самому. Никто и понятия не имеет, сколько ещё времени он потратит на переосмысление произошедшего. Спойлер: дохуя. Когда тебя целует лицо мужского пола, да ещё и младше тебя, да и ещё кто-то вроде Питера Паркера, мозг не может не вздрючиться. У Уэйда он закипает больше, чем полностью. Что делать и как быть пока не ясно, учитывая, что они всё ещё делят одно и то же пространство. Да, случились некие подозрения и взбучка, которая не успела далеко зайти. И хорошо, что не успела, иначе Уилсон выебал бы Питеру мозги, а после обвинял бы самого себя. Он, к сожалению, из числа тех, кто сначала делает и только потом думает. Всплыла и информация, сбившая с ног. Что-то там про знакомого Питера, который в состоянии организовать пересмотр его дела. Возник запах надвигающихся перемен, родилось предчувствие расцепления, а вишенкой на торте, не выходящей из головы до сих пор, стал поцелуй. На который, кхм, Уэйд ответил. Приехали, что называется. Живёшь себе, живёшь. Пинаешь ногами неугодных, вертишься-крутишься, перебираешься в главный город страны. Закусываешь сельдерей помидоркой черри, целуешь девушку по утрам, а после решаешь служить отчизне. Приходишь к мысли, что это совсем не твоё, и выбираешь путь истребления. Попадаешь в капкан спустя годы успехов, потом ещё в пару капканов и, выбравшись, начинаешь делать капканы сам. Поёбываешь баб, встречаешь юного парня-американца и втягиваешь его в игру-слежку. Игра кончается лысым ублюдком, решившим взять своё, одним карцером на двоих и некими чувствами к парню. В перерывах постоянно отматываешь плёнку назад и лихорадочно думаешь, а не сбил ли ты сестру официантки из Панама-сити, которая тоже равнодушной к тебе не осталась. Официантка, если что. Режиссёры, вот вам сценарий для нового фильма. Он может скрасить или испортить чей-нибудь уикенд. Латентные геи закидают помидорами, а после передёрнут. Просто геи будут рукоплескать. Так и победим. Уилсон — просто мастак вляпываться в неординарные ситуации. Кажется, такова его судьба. Сколько же всего умудрилось свалиться на него за последние недели!.. Материальчик для мемуаров получится неплохой, но шансы дожить до написания этих самых мемуаров предельно низкие. Практически ежедневные побои, ебанутые выходки Фрэнсиса и его мерзких друзей и отсутствие нормальной еды душат Уилсона, которому начинает казаться, что иной жизни уже не будет. Будет только заточение и гниение, и ничего кроме. И никого. Зэ энд. Если чудо не произойдёт (а оно не произойдёт), и другие его люди умрут. Джек умрёт. Умрёт его задорная припездь, оптимизм, истории, какие он ещё не успел поведать, и удивительная верность. Упоротый филолог, перерезавший в пьяной драке троих испанцев. Заслуживший свой срок, но точно не достойный того, что с ним происходит сейчас. Уилсону, никогда не поднимавшему руку на женщину, хочется переебать той сучке Монике, отравившей его друга. Причём так, чтобы у неё выпало несколько зубов. Клиенты этой шлюхи, наверное, порадуются, ведь её минеты сразу станут куда искуснее. Может, тюрьму покинет и Питер. Парню выпал шанс, о котором молятся целые местные толпы. Уилсону за него радостно. По-настоящему, почти как за себя, но это одна сторона. Есть и другая, всегда есть другая. Она мерзкая и по сути ничем не обоснованная. Да, Уэйд боится лишиться Питера. Остаться в тотальном одиночестве, потерять того, кто успел стать важным. Отпустить человека, являющегося воплощением того, кем Уилсон мог стать, ни выбери он путь ебантяя. Но разве это обоснуй? Что это вообще такое?! Трясучка-ебучка, возникшая и не отпускающая — сигнал плохой и обескураживающий, но весьма красноречивый. …Или же потерять из виду человека, который вызывает эмоции, какие не смогла вызвать ни одна из пассий. Школьные недоотношения и всяко-разные перепихоны — собачья херня. С Ниной, встретившейся Уилсону в его двадцать пять, было спокойно и легко, но чувствовалась нехватка драйва. Мэри излучала страсть и готовность к приключениям, но в какой-то момент с ней стало не о чем говорить. Ванесса отныне кажется самкой богомола, благо, не откусившей башку, но изрядно потрепавшей нервы. Уф-ф-ф! Что до Питера, то он будто вообще из другого мира (мира мужчин). Охуенно соображающий, говорливый, не сдающийся… В какой момент будоражащим Уилсона объектом стал заикающийся пацан с рассечённой бровью (ещё в детстве, дверью, было наложено аж три шва) в этой растянутой футболке? Когда Уилсона успело настолько перемкнуть? Его никогда не тянуло к парням, но был один случай, когда его самого втянули в кое-что. Дело было так: у парня, сидевшего прямо перед Уилсоном на истории и математике в старшей школе, как-то раз пропала псина. Этот парень, Джон, кажется, описал её приметы всему классу и чуть ли не в слезах попросил быть внимательными на улицах городка, вдруг кто заметит милейшего фокстерьера по кличке Флиппи. На всякий случай были розданы фотографии. Уилсона тогда позабавила сентиментальность Джона, но именно он стал тем, кто нашёл его чёртового пса. Заметил случайно в замызганном переулке возле мусорных баков. Собака тряслась и была настолько грязной, что сантименты проснулись уже в Уэйде. Он помыл её в своей ванне, но кормить не стал — решил, что этим вопросом займётся сам хозяин. Джон удивился, когда Уилсон заявился к нему домой с найденным фокстерьером: — Как я могу тебя отблагодарить? — спросил парень тогда, светясь, как ёбаная рождественская ёлка. — Проси всё, что хочешь! Отмахиваться от вознаграждения, натягивая маску благородства, не хотелось. Уилсон попросил не денег, которые он стопроцентно спустил бы на пиво, а угощение этим самым пивом. Выбрались они с этим Джоном в бар, насвинячились. Выяснилось, что хозяин пса ничего такой собеседник, правда, слегка дёрганый и с тонким налётом интеллигентности, способной взбесить. После пятого стакана они сидели колени к коленям, локоть к локтю… Ага. Дёрганность одноклассника явно уступила самоуверенности, когда он решил Уэйда поцеловать. Уэйд не оттолкнул эту святую простоту, не отчитал и даже не избил после, а просто позволил всему случиться. Однако шестой стакан был выпит быстро и залпом, став последним. Джон бежал за ним следом и кричал что-то о своей недавно выявленной бисексуальности и о том, как важно ему было попробовать это с парнем, и о том, что Уилсон не такой уж тупорылый мудак, каким он кажется всей школе, а очень симпатичный, с подвешенным языком и потрясающим чувством юмора… Спаситель его Флиппи. Тот, кто лучше всех подходит для исследования чувств. Остался странный осадок, но не из отвращения и злобы, нет. Мир не перевернулся на 180°, а плакат Памелы Андерсон не сменился плакатом молодого Патрика Суэйзи. Это просто был незапланированный, ни к чему не обязывающий эксперимент, часть школьной жизни, своеобразная помощь. Курьёз, если можно так выразиться. Джон переехал буквально через месяц или два, а Уэйд вспомнил о нём уже после школы и то случайно. Вывод: Уилсон отнюдь не гей-икона и похвастаться ему нечем. И поэтому, наверное, он и растерян сейчас. Гомофобом Уэйд не был, хотя слово «педик» юзать приходилось. В основном в той же школе, когда в таком подозревалось как минимум пять парней. Двое из них были крупными лосями, к которым никто особо не лез (даже банда Уилсона), другим же так не везло. В колледже на данную категорию граждан было просто насрать, а в период очищения чакр толерантность и вовсе била все рекорды. В тюрьме же восприятие неоднозначное. Кто-то просто закрывает глаза, кто-то ударяется в гомоконтакты, когда не остаётся иного выхода, а другие этим живут. Лав винс, все дела. В целом, у Уилсона нет никаких проблем с голубой движухой, даже после всего, что он успел в Соне пережить. Не фокус его интересов (ха-ха-ха), но и не повод для бурления дерьма. Да, у него травма. Проработанная? Почти. Мешающая жить? Нет. Он не шахарался от мужиков после изнасилования, наоборот, какое-то время жил с целью найти себе дружескую опору в их лице. Найдя, изолировался от большинства и не абы где, а наверху — так лучше видно, кто, что и как. А теперь он на днище, и смотреть ему почти что не на кого. На Питера после того, что он начал делать сам (поразило именно это!), смотреть не так уж и легко. В уме витают мысли о неправильности происходящего, всратые ассоциации с педофилией. Педофилии, естественно, тут нет и быть не может. Питеру скоро двадцать один, а Уилсон не припизднутый извращенец, караулящий его возле школы. Он перерезал горло одному детотраху, кстати. В обществе и той же Соне куча неравных по возрасту пар, так что… Так что всё в порядке. С натяжечкой, но в порядке. В этом аспекте — да. Но есть и другие. Уэйд — сломанное неадекватное существо, которое, помимо прочего, воняет. В переносном смысле от него тоже веет тухлым душком из грехов прошлого и скверного, шизоидного характера в целом. Разве это то, что нужно Питеру? Или он тоже с прибамбахом, раз захотел двинуться… дальше? Если Уилсон ему правда нравится таким, какой есть, то это шок. Сама мысль об этом нагоняет целую тучу чувств: неверие, тревогу, самодовольство, душевный подъём, страх и даже благодарность. Благодарность за то, что Паркер вернулся, хотя не должен был. За отбитую смелость и сопутствие. И за антибрезгливость тоже, а эта штука дорогого стоит. Но Питер не Ванесса. Если в случае с ней было понятно, что и как делать, то с Питером не всё так просто. Блять, он же парень. Мальчик с хромосомами ХУ. У него в штанах не то, с чем Уэйд привык иметь дело. Стоп, рано пока про штаны. Вообще не надо про штаны! Нельзя превращаться в школьницу, успевшую придумать имена своим будущим детям от симпатичного парня, который просто сказал ей «привет» в школьном коридоре. В их истории с Питером слишком дочерта сложностей, хоть жопой ешь. Самая очевидная даже не сам Уилсон, а то, что их пути, ну, непременно разойдутся. Так стоит ли игра свеч? Вопрос, который адресован им обоим. Круг ада по Данте, самый настоящий. Откуда Уилсону известно, кто такой Данте — ещё одна интересная пища для размышления. Но одно ясно точно: Питер как пуля, попавшая аккурат в сердце (ой, как романтично, спешите видеть), повредившая рубище Уилсона, которое ему хочется снять и выкинуть, а ещё больше — скрутить и засунуть Фрэнсису в рот. И сказать: «жри, сука». — Борода скоро будет, как у Гэндальфа, — задумчиво произносит Уэйд, трогая жёсткие волосы. Непривычно. Нужно от них избавиться как-то. Но как, если проход к остальному тюремному миру перекрыт? Заявы Питера отомстить всем и вся греют душу, но отчасти веют максимализмом. — Т-тебе и так идёт, — робко произносит Питер. Он всё это время сидел с опущенными плечами. Одна его рука вывернута так, что даже при тусклом освещении видно зеленовато-синюю вену на изгибе локтя, переходящую во множество мелких венок запястья. Взгляд не то отрешённый, не то внимательный. Пара пальцев подрагивает. Никогда в жизни Уилсон не был так внимателен к подобным мелочам. Наверное, всё потому, что он рассмотрел в карцере каждую трещину, и они приелись, и теперь приходится смотреть на руки Питера, поселившего в его голове непроглядный туман… Ну спасибочки, приятель. Смотри теперь, что ты наделал. — Избавиться от неё всё равно придётся, — улыбается Уэйд. От внезапного комплимента его чутка затрясло. — Хотя бы потому, что она тебе наверняка мешала. Ну, когда ты решил… Чёрт, если он ещё раз вспомнит об этом в насмешливом тоне, последует обида. — Ладно, я знаю, что веду себя как ребёнок. Больше не буду вгонять тебя в краску. Обещаю. Питер громко и тяжело вздыхает, будто бы с сожалением. Ему нелегко. Его не самым лучшим образом кинула девочка. У него тоже нет подобного опыта. Да, нелегко, и видно это невооруженным взглядом. — Мне тоже нелегко, — зачем-то говорит Уилсон. — Это влечёт за собой много размышлений, понимаешь? А в моей голове сейчас пиздец какая свалка. Фрэнсис с диоксином, Тэд, который умер, Джек, который хуй знает в каком состоянии, пара сотен личных заёбов, острое желание помыться и поесть… И ты. Много тебя. Я боюсь сделать что-то не так, боюсь оступиться и всё похерить. О Ванессе ни слова. Говорить об этом человеке пока приходится только в собственном разуме и то не без труда. — Питер, и ещё: когда тебя изволят отсюда вытащить, помни, что вероятность нашей встречи мизерная. В следующий раз тебе могут не просто по лицу прописать, а кокнуть нахуй, и ты это прекрасно понимаешь. Поступай, как знаешь, но я хочу, чтобы ты берёг себя. Ведь случись с ним что, Уэйд тронется окончательно.

__

Наказание Питера подходит к концу, и он исчезает за железной дверью. С того момента стены будто сужаются на сантиметр, подкрадываясь всё ближе. Карцер невелик, так ещё и эти поганые галлюцинации, превращающие его в гроб. Быть погребённым заживо не прельщает. В то же время Уилсону начинает казаться, что снаружи что-то закипает. Меняется. Чутьё никогда не подводит, и сейчас оно буквально вопит. Природа не наградила даром терпения, и потому хочется узнать хотя бы толику событий, имевших место там, на воле. На воле. Забавно, как меняются понятия со временем. Для Уилсона воля уже не то, что представляет себе обычный заключённый, воля — это сама тюрьма и возможность передвигаться по ней. Вонючий изолятор лишь клетка, находящаяся в большом вольере. Глуша жгучее любопытство, Уэйд отвлекается на Питера в своей голове, которого он обнял напоследок так сильно, насколько ему позволило собственное ослабевшее тело. Ванесса ведь тоже что-то чувствовала (чувствует?), но в Уэйде это не откликнулось. Какой толк от чужой любви, если она идёт рука об руку с вредительством?.. Зато пиздец как откликается отношение Питера. Он громче всех смеётся над его бредом. Делает так, что Уилсону хочется не проматывать свою нынешнюю жизнь, а вроде как учиться её проживать. Питер лезет на рожон, чтобы попасть к нему в карцер. В мире нормальных людей это зовётся жертвенностью. Вещью, непременно говорящей о небезразличии. Уилсон не дурак, понимает, что это его случай, но не понимает другого — чем он вообще такое заслужил. Наверное, легче допереть до теории струн, чем понять это всё. Как там его мальчик? Вряд ли сидит на одном месте. А что, если он снова вынужден терпеть внимание Фрэнсиса? Или обсуждает условия освобождения с этим своим знакомым? От последних вариантов руки самопроизвольно сжимаются в кулаки.

__

Кажется, на вторые сутки после того, как Питер покинул карцер и после того, как кукуха Уилсона почти сказала ему «прощай!», случается некий внезапный движ. Неоднократно надрывается уличная сирена, которая за историю пребывания Уэйда в тюрьме звучала раза два. Раздаются продолжительный грохот, выкрики и топот. Такой, будто зверьё бежит на водопой. Апокалипсис, что ли, бляха? Когда голова приближается ко взрыву из-за нескончаемой сирены, в считанные секунды заполняется какими-то людьми карцер. Ни имеющими отношения к Фрэнсису, ни другими заключёнными, а незнакомцами в тёмной одежде и с оружием. Они действуют быстро, требуя встать очень громко и требовательно. В вопросительном потоке слов слышатся собственные имя и фамилия. После «да, я, но какого ху…» остолбеневшего Уэйда выталкивают из привычных четырёх стен в узкий коридор и ведут к лестнице. Его вопросы игнорируются, а попытки дёрнуться пресекаются. Выясняется, что эти чуваки (видимо, «спецы» — коллеги, мать их) заняли миллион позиций внутри тюрьмы, в которой, кажется, не осталось ни единой души. И у них рации. Дубинки. Автоматы. Отточенные действия. Щебечут вроде бы по-испански, но мелькает и английский. У некоторых рожи прикрыты защитными масками с толстыми стёклами. Полный набор, наводящий ностальгию. Это какая-то операция. Вот только… в чём дело? — Последний найден в карцере, ведём его вниз! — доносится до Уилсона голос одного из военных. Охуеть. Чё происходит. Через двадцать секунд он оказывается на пороге тюрьмы, ещё через десять — в её огромном дворе. Солнце слепит глаза, разглядеть всё как следует удаётся не сразу. А когда получается, то проносится мысль о мираже и о том, что это лишь побочки полуобморочного состояния… Спецназовцы, несколько военных внедорожников за оградой и на территории самой тюрьмы, автомобиль скорой помощи, снайперы на вышках, нацелившие свои М4 на толпу заключённых. Они стоят на коленях с разведёнными в стороны локтями за головой. Уилсон задерживает своё рассеянное внимание на зеках и застывает. Плевать, что они преклонили ноги совсем не перед ним. Символизм всё равно зашкаливает. Секунды своих взглядов (удивлённых, злых, ошарашенных, презрительных, пустых, непонимающих) они уделяют ему. Неважно, что они думают. Неважно, что есть люди, вообще не сведущие, кто он такой. Важно то, что они смотрят на него. В это самое мгновение, принадлежащее целиком и полностью бывшему королю, некогда первому лицу Соны, участнику множества историй. Тюремная легенда воочию, отпечатки которой всюду, куда ни глянь. Неописуемое чувство, заряжающее каждую частицу тела. Пульсирующее и вниманиеблядское, но какое есть. Воскресающе-бесподобное. После одичалого времяпровождения в изоляторе самое то, если честно. Внимайте, созерцайте, охуевайте. И не смейте забывать, кто умудрялся помыкать массами, казавшимися неуправляемыми. Ебать, да сама Дейнерис Таргариен с меньшим пафосом выходила целёхонькая из огня… — ЖИВО НА ЗЕМЛЮ! — кричит Уилсону военный, возвращая его к реальности. — РУКИ ЗА ГОЛОВУ! Шутки лучше не шутить. Предпочтительнее послушаться, ведь стоять на двух ногах сейчас довольно тяжело. Спецы начинают носиться среди десятков заключённых, переговариваясь между собой. Мужик сбоку от Уилсона успевает незаметно шепнуть ему, что из Соны вынесли трёх людей на носилках, перед этим согнав всех во двор для пересчёта. С сердца будто сбрасывается камень. Шмяк. Мозг всекает сразу же. Неужели… да? Неужели Джека и остальных всё же удастся спасти? Или кого именно сейчас увезут? Как вообще всё пронюхали? Будут ли искать виноватых?! Хотя нет, последнее — слишком жирная утопия. Но, как ни крути, это штурм с целью поиска больных и предоставления им помощи. Даже интересно, кто так постарался и с чего бы вдруг. Кому оно надо вообще, господи? Наверное, задница этого героя сейчас нуждается в толстом слое вазелина, ведь чтобы провернуть подобное, нужно потратить кучу нервов, времени и бабла. Никто не штурмовал тюрьму во время Эры Бунтов и тем более после. СМИ мусолили кровавые события лишь первое время, персонал не покидал свои посты, но и не вмешивался во внутреннюю жизнь Соны, а начальники, кажется, просто положили максимальный хуй на свои обязанности. К ним ломились, их проклинали и их же умоляли, но они не ударяли и пальцем о палец… А тут такое. Грёбаная небылица, подарившая долгожданную свободу. Божье чудо. Пока на кого-то в пяти рядах от Уилсона орут, сам он лихорадочно оглядывается вокруг. В такой толпе Питера точно не сыскать. Фрэнсиса тоже не видно, а он сейчас наверняка скрипит зубами из-за злости, ведь все его планы пошли по одному месту. — ВСЕМ РАЗОЙТИСЬ ПО КАМЕРАМ! ПОВТОРЯЕМ: ВСЕМ ЗАКЛЮЧЁННЫМ РАЗОЙТИСЬ ПО КАМЕРАМ! — кричат военные спустя минут десять, когда обитальцы Соны успевают прилично вспотеть и проклясть совсем не щадящее светило. Конечно, процесс возвращения обратно в тюрьму протекает не то чтобы гладко. Особо буйных куда-то отводят для отдельного разговора, за кем-то просто пристально наблюдают, следуя буквально по пятам. Отличная возможность слиться с народом, неверящий Уилсон и мечтать о ней не мог. Так он оказывается в рандомной камере на первом этаже (не подрываться же наверх, ну?), останавливаясь неподалёку от открытой двери — закрывать их пока не разрешают. Вместе с ним в помещении ещё несколько человек. Броского взгляда будет достаточно, чтобы понять, кто есть кто. Первый — парень из Восточной Европы, Словении или Словакии. Уэйд никогда их не различал и, более того, узнал о существовании этих государств не так давно. Имя труднопроизносимое, хитровыебанное. Грабёжная статья, сидит третий год, в солнечную погоду наматывает круги во дворе. У него есть забавная история, связанная с магазином электроники и желанием кому-то что-то доказать, которое довело до тюрьмы, но вспоминать её незачем, да и некогда. В лизании жопы Фрэнсиса замечен не был. В общем-то, внушает доверие. Другие двое, кажется, местные. Весьма буйные рецидивисты, эдакие панамские близнецы Крэй*. По факту не близнецы, может, не братья даже, но удивительно похожие друг на друга. Насчёт них ничего толком не ясно, но интуиция говорит, что с Фрэнсисом не водятся. Вот говорит и всё тут. И наконец, тот самый старик в очках, хороший знакомый Питера. Он пытается сунуть что-то Уилсону в ладонь. Заточку. — Что… — На случай самообороны, — шепчет старик. — На тебя скоро начнётся охота. Это лучше, чем ничего. — Не думал, что нравлюсь Вам, Сэмюэл, — спокойным тоном говорит Уэйд. Внутри, конечно, та ещё буря из удивления и шока. — Стэнли, — поправляют его. — Стэнли, я и говорю. — Я хочу помочь тебе, потому что в прошлом ты помогал моим друзьям. В том числе и Питеру. Уилсон, несмотря на твою тёмную сторону, ты такой один, и нам никак нельзя тебя терять. Никто не справится лучше. Поразительно. Ну дедуля, ну даёт. — Возвращать былое я не намерен, — тихо отвечает Уилсон. — Но расставить всех по своим местам придётся. Никто, ни одна мразь не затащит его в карцер обратно. Сил пока мало, но их, постаравшись, можно накопить. — Их много. Они как гидры, убей одних и жди появления других. — Знаете, как говорят? По большим целям трудно промахнуться, а стрелок я неплохой. Четырнадцать убитых мной таким образом людей, думаю, согласятся. Уилсон ставит свою не самую здоровую почку на то, что глаза, скрытые за тёмными стёклами, распахнулись от удивления. Что же, он всегда умел ошарашивать. Особенно фактами из своей бурной деятельности. — Как только всё чутка уляжется, поможете найти Питера? Он очень нужен мне сейчас, — и вот самое главное оказывается озвученным. Питер должен увидеть его, ещё не восставшего из пепла и золы, но собирающегося это сделать, и отбросить переживашки. Стэнли говорит, что попробует. — И спасибо за заточку, — добавляет Уилсон. — Она никогда не бывает лишней. Буквально через минут двадцать он падает в голодный обморок, а очнувшись, видит возле своей койки уйму народа.

__

— Я тебе отвечаю, Уилсон. Никакая это не отрава. — Ну тогда сам его въеби для начала. — Да без проблем вообще. Оранжево-коричневый суп пахнет аппетитно, вызывая спазмы в животе, но доверия не внушает. Жизнь, знаете ли, научила не доверять всем подряд. Может, и тут притаился какой-нибудь диоксин? Цианид? Что ещё есть в этой тюрьме? Что угодно, кроме адекватности. Да, в камеру неожиданным образом вторглось ещё несколько человек. Члены банд, одиночки, так никуда не примкнувшие, даже новенькие — все они обступили Уилсона со всех сторон. Сначала он знатно охерел, но потом ему объяснили, что они не враги и не желают никакого зла. И вообще не понимают, как он остался жив после всего, что Фрэнсис с ним сделал. Делятся инфой про его правление, в котором оказываются плюсы. А чувак, скоммуниздивший из столовой суп, действительно его пробует. Гляди, мол, съедобная шняга. — Фрэнсис постарался, — рассказывает один из заключённых. — Порешал всё так, что теперь еда будет поставляться чаще и вроде как в бóльших количествах. Уилсон недовольно хмурится. Прелесть какая. Похлопаем Фрэнсису, повесим медаль ему на грудь. — Да это единственное адекватное, что он провернул! — тут же добавляет парень из Словении-Словакии. — Да толку только? Уёбок и есть уёбок! — Вы и меня уёбком считали, не так ли? — вопрошает Уэйд. Возникает тишина. Заключённые многозначительно переглядываются между собой. — Лично я тебя никогда не хейтил, — с броским акцентом говорит один из панамцев. — Многие до сих пор не понимают, откуда Фрэнсис вылез вообще, — подхватывает второй. — Презирают его. — Налёт спецов заставил его обосраться! — произносит Андрес, испанец, стоящий прямо у входа. Видимо, на шухере. — Скоро он начнёт тебя искать. — Но мы тебя не выдадим, — говорит кто-то ещё. — А знаешь, почему? — Почему? — Если и выбирать из двух зол, то меньшее, — вновь отвечает словенец-словак. — И мы выбираем тебя. Воу-воу, полегче.

__

Несколько нервных дней в сокрытии творят самые настоящие чудеса. Привкус пиздежа однако не исчезает — как ни крути, трудно вот так вот взять и поверить в намерения людей, с большей частью которых ты раньше даже не здоровался. Вопрос «что будет потом?» стоит остро. Пусть все делают, что хотят, главное, чтобы не отступили сейчас. — Вот, — Пьетро (да, Уэйд почти научился выговаривать его имя) протягивает пушку. — Потрясающая штука. Говорят, ей пользуются даже браконьеры. Если она убивает зверя, то и с человеком справится. — «Desert Eagle», — деловито кивает Уилсон. Конкретно с этим пистолетом он дел не имел, но наслышан. — Ага. Скорость пуль нормасная такая. — Магазин? — Девять патронов. Больше, к сожалению, нет. — Ты и так здорово помогаешь. Этот парень тепло улыбается, и тогда-то Уилсон понимает, что выбирается со дна с не самыми плохими людьми. Более того, они ему нравятся. Но куда больше нравится тот факт, что они увеличиваются в количестве чуть ли не ежечасно. Быдло-дети возвращаются к своей многодетной мамаше и помогают готовить ответный удар. Уже который день бегают туда-сюда, докладывают обстановку, втихую мочат людей Фрэнсиса (в основном, подкарауливая и нанося колотые), иногда спрашивают сами, как сделать лучше, прячут его, когда на горизонте маячит опасность, а иногда даже приносят еду. За последнее можно вообще памятники ставить. Он возвращает себе отнятое звание лидера, но ведя себя чутка по-другому. Не как…прежде. Предположить подобное ещё неделю назад было попросту невозможно, но, наверное, Вселенная решила смилостивиться. Истребление, проворачиваемое исподтишка, набирает обороты быстро, но никто не хочет повторения того бешенства, что случилось в Соне годами ранее. Его не жаждет и Уэйд, восстановление прежнего состояния которого протекает вяло. Но протекает же! Ест он не как свинья, которую готовят на убой, а раз в сутки, размеренно; пьёт наоборот часто, глотает какие-то таблетки и потихоньку приводит в порядок лицо, втайне мечтая о патчах. Гидрогелевых, желательно. Ничего такого, просто одна из бывших как-то налепила их ему на лицо после бурного алко-вечера, и они физиономию действительно спасли. Волей-неволей приходится думать о будущем, как об обозримом, так и о более далёком. Первое предполагает удачную сладкую месть и личное разбирательство с Мистером-Бильярдным-Шаром, а второе напрямую касается Питера. Хочется, чтобы он был в нём, в этом будущем. Хоть немного, хоть сколько-нибудь. Питер исчезает на несколько часов почти ежедневно. Выяснилось, что не кто иной, как он, поспособствовал визиту военных в тюрьму, рассказав о здешних отравлениях своему всемогущему знакомому (Уэйд не знает, как тот выглядит, но заочно бесится. Совсем немного). Во всей этой спасательной истории успел появиться и адвокат, пообещавший найти зацепки. Вроде бы уже нашёл: перевод в иное исправительное учреждение может быть осуществлён, если будет доказано, что заключённому угрожает опасность. И самые очевидные доказательства были отвезены в одну из панамских клиник. Джек и Хайме в больнице — это гуд. Питер в любое время может сказать, что отчаливает отсюда — это не гуд. Вообще. Когда Уилсону удаётся остаться с ним наедине, они много говорят. Не только о суматохе, происходящей в жизни каждого, а о разном. Отдалиться — вот чего они боятся и чего точно не хотят. В порывах спешно целуются, делая это гораздо смелее, но с примесью… боли. Бывает, просто обнимаются. Недолго, но крепко. Уилсону срать с высокой колокольни на то, что их могут увидеть — это, в конце концов, его жизнь. Да, он до сих пор в ахуевозе и безостановочно рефлексирует, но это его жизнь. И в ней, к счастью, есть Питер. Назовут его малолетней сучкой, пидорком или как-нибудь ещё? Огребут по первое число. Потому что Уэйд крепнет с каждым днём и вполне может дать сдачи.

__

С игрового поля удаётся сместить многих сторонников Фрэнсиса. Уилсон не горит желанием докопаться до каждого, в частности, до тех, кто якобы «запутался» и «да я вообще не при делах был», ему совсем не до этой возни. Через неделю парни убирают Ти-Рея и Грегорио (бедняжек избили до полусмерти и заперли в подсобке столовой, отличная работа), и тогда Уилсон решает, что пора. «Дезерт Игл», люди на подстраховке, очевидно трушные новости о почти отчаявшемся Фрэнсисе и собственная уверенность, которую невозможно подорвать — вот его козыри. В голове отсутствует чёткий план расправы, но есть желание расквитаться и забыть нахуй, пусть и без былого азарта и огонька в глазах. Склонность наказывать плохих и тех, кто просто бесит, из себя быстро не вытряхнуть, но Уилсон практически перерос ту философию, которой жил когда-то. Настало время завершающих штрихов. Тюрьма по большей её части предупреждена, не хотят словить пулю — пусть не высовываются. Питер говорит о своём предстоящем общении с адвокатом, предполагающем нахождение в соседнем здании. Это заставляет Уилсона вздохнуть с облегчением и одновременно почувствовать нечто тяжёлое. Сплошная минорная тональность, сука. — Когда вернёшься, найди Стэнли и останься с ним, — велит он, поглаживая Питера по плечу. — Но… — за секунду Питер успевает удивиться и расстроиться. — Ты ещё успеешь со мной поспорить, но сейчас лучше не стоит. — Но ты же расскажешь мне всё потом? Что за глупый вопрос. — Не сомневайся даже. …Дождавшись сумерек, Уилсон и его люди перебежками поднимаются на последний этаж. Продырявив не одну часть тела двух охранников Фрэнсиса, союзники Уэйда тем самым расчищают доступ к его бывшему жилью, дверь которого оказывается чуть приоткрыта. Внутри не оказывается никого, что весьма подозрительно. Куда подлый трус успел спрятаться? Зато замечается другое, а именно — нихуёвые перемены в интерьере. Эта сука умудрилась всё тут переставить под себя и для себя. Уэйд ещё толком не решил, где будет ютиться после окончания затянувшегося бала сатаны, но прежнее жилище так и манит вернуться обратно и провести ревизию. Повод для подумать. Выходя из камеры, он очень кстати бросает взгляд на пол и видит капли крови. Целую, блять, дорожку крупных капель, ведущую в сторону туалетов. Не то чтобы Уилсон криминалист-специалист, но ему кажется, что кровь недавняя. Ей точно не несколько часов и тем более не дней. — Он где-то там, — сглатывает Уэйд, всматриваясь в тёмный коридор. — Я иду туда. Конечно, его спрашивают, откуда такая уверенность. Не дождавшись ответа, тут же предлагают прикрытие. — Нет! — обрывает их Уилсон. — Нет. Если будет совсем жопа, я дам знать, а пока оставайтесь тут. Я знаю, что делаю. Даже если там засада, поебать. Когда берёшь след, то заводишься моментально. Вопросы собственной безопасности и взвешивание рисков тебя уже не колышат. Осторожный путь с поднятым дулом пистолета оказывается позади, и вот Уилсон у заветной двери, из-за которой доносится шум воды. Секундное сомнение, уступившее резкому появлению: — Сюрпри-и-из! Фрэнсис, стоящий у раковины, вздрагивает. Он не поднимает свою лысую башку, а продолжает промывать нос. У кое-чьих кровеносных сосудов сейчас тяжёлые времена. Снежок на завтрак, обед и ужин, паранойя, вынужденное наблюдение за тем, как возведённый им карточный домик медленно, но верно рушится, — так Фрэнсис жил последние дни, Уилсон готов биться об заклад. Фрэнни знал, что рано или поздно до него доберутся, и сбежал. В толчке нет никого, кроме них двоих. Уилсон всматривается в фигуру напротив. Есть ли у него хоть какое-то оружие при себе? Что-то мелкое типа той же заточки? Или, может, заправленный в штанцы пистолет? — То есть даже «привет» мне не скажешь? — Не скажу. Хочется спросить псевдо-короля, в чём же дело и почему он так немногословен. Но Уэйд решает начать издалека: — Раньше я днями придумывал, каким будет способ моей расплаты. Это приносило мне удовольствие. Я пиздец как томился, выбирая между выстрелом в голову, избиением до смерти или, скажем, бесконечными угрозами, сводящими человека с ума в итоге. Один человек прозвал меня «болтливым наёмником». Никогда не умел делать cвою работу молча, каюсь. Решительный шаг вперёд. — И тут Ванесса мстит за сестру, в гибели которой обвиняет меня. А в этом ей способствуешь ты, ёбаный торчок. Признаться, догадался о твоём увлечении я не сразу. В тот раз, когда ты подошёл ко мне чересчур близко и начал вещать о том, как именно здесь нужно всех строить, я и заметил чудо-пыльцу. Пудрить носик нужно менее очевидно, Фрэнни. Кокаиновое счастье, мать твою. Да ты в самом деле тупой! Я тоже употреблял кокаин, в девятнадцать, но соскочил. Заблёвывая каждый метр квартиры, но соскочил. А ты… Ты, блять, только посмотри на себя. Ты уже умираешь. А окончательно умрёшь либо от очередной дозы, либо тебя убьёт кто-то из твоих оставшихся подстилок. — Или ты, — спокойно произносит Фрэнсис, наконец-то выключая воду. Слава, блять, яйцам. — Ты же за этим здесь? Поздравляю твоих дружков, кстати. В последний раз они выглядели… не очень. Здорово, что кому-то оказалось на них не насрать. Такие себе провокации. — Не знаю, если честно, — пожимает плечами Уилсон с таким видом, будто у него спросили, что он будет на ужин: стейк или спагетти. — Я вроде как пообещал себе больше никого не убивать. Сбил я сестру Ванессы или нет — та ещё загадка, но благодаря этой истории меня перемкнуло. — О, в самом деле? — Клянусь вагиной твоей мамаши. — Захлопни пасть, Уилсон, — рявкает Фрэнсис. Это получается у него весьма устало. Он старается быть плохим, старается быть угрозой и достойным противником, но его предает собственная физиология. Вместо пасти с протяжным скрипом захлопывается дверь. — Ладно. Я не могу тебя не проучить, — Уэйд делает медленные движения навстречу объекту своей ненависти, в то время как тот пятится назад. Из одной его ноздри опять начинается грёбаная кровяная течка. Отвратное зрелище. Даже та девчушка из фильма про телекинез, протёкшая в раздевалке и тем самым вызвавшая смех у одноклассниц, выглядела менее жалко. Как уж её там звали?.. — Ты же помнишь, что я тогда сказал? Я сказал, что убью всех вас, и вот он я, отвечающий за свои слова. Смотри мне в глаза, Фрэнсис. Реакция нулевая. Защищаться Фрэнсису нечем, и эта непредусмотрительность кажется пиздецки странной, но у Уилсона совершенно нет времени ковыряться в чужих куриных мозгах. Сона далеко не сразу слышит истошные крики, раздавшиеся на самом последнем её этаже. Зато сразу слышит выстрелы, одновременно знаменующие конец и новое начало. Что же, теперь следы, тянущиеся от туалета и прямиком до карцера, придётся отмывать и отмывать долго. Бесконечно жаль, что в этой тюрьме не осталось уборщиков. Бесконечно жаль тех, кто, решив открыть карцер, задохнётся от трупной вони.

__

В какой-то степени, в Соне наступает праздник, с которого приходится довольно быстро скрыться. Как будет вести себя колония завтра пока неизвестно, но сегодняшняя колония Уилсона устраивает. Принимая душ, Уэйд избавляется от того, что успело впитать его тело. Он смывает сторонние запахи, пылищу, грязь и пот. В слив отправляется и кровь. Чужая, принадлежавшая тому, кто возглавлял вражеский отряд и ловил приходы, во время которых чувствовал себя смелым. Но чувствовать себя смелым не равно быть таковым. Собаке — собачья смерть, и если суждено умереть от кости, застрявшей в глотке, то так тому и быть. Фрэнсис пусть и не умер от кокса, но он действительно сокращал им себе жизнь. Даже перед тем, что сделал с ним Уилсон, еблан вдоволь нанюхался. Вещество, несущее смерть, осело в его носоглотке, оно и сгниёт вместе с его носоглоткой. Это даже не убийство. Это лишь ускорение того, что протекало само по себе. Эвтаназия, о которой никто не просил, логичное завершение. И последнее действие такого рода на всю оставшуюся жизнь. Жирная точка. Жирнее даже Луиса, которого нехило так разнесло за то время, пока Уилсон его не видел. Отыскав более-менее чистое зеркало, Уэйд понимает, что отсутствие градуса в крови ему определённо к лицу, но вот растительность и синяки под глазами — пиздосики. Он осторожно бреет остатки бороды, которую обрезал днями ранее еле найденными ножницами, тупее которых разве что булыжник. Садясь на койку, Уэйд понимает, что жутко хочет спать, но не может по двум причинам. Первая: он ещё не успокоился, как следует. Вторая: в его новую одиночную камеру входит Питер, с которым он виделся накануне. Взгляд кидает такой, словно видит перед собой героя войны. В грудной клетке начинает ёкать, когда Питер садится рядом. Как у школьницы, ей-богу. — Знаю, что многое пропустил, — говорит Питер. — Но мой день всё равно выдался насыщенным. — Выкладывай, — просит Уилсон, готовый ко всему. Рассказывать о своём последнем подвиге Геракла он будет позже. — Предыдущее решение суда удалось обжаловать. Повторное разбирательство состоится на следующей неделе, день и время пока уточняются. Мы надеемся, что судья попадётся нормальный, а не тот, ну, который на меня даже не смотрел… Мне советуют запастись терпением и не накручивать себя, но… Я не знаю. Я боюсь, что ничего не получится. До сих пор не могу поверить. Это какое-то нечто. На следующей неделе? Уже?! «Два года пролетят быстро. Это тебе не два пожизненных, запомни». А сколько прошло в итоге? Месяца два? Чуть больше?.. В любом случае, Питер отхватил счастливый билет, а Уилсон всё так же ни с чем. Точнее, с мешаниной разнородных чувств. — Что бы ты ни пиздел про то, что ничего не получится, — Уилсон на пару секунд закрывает глаза, словно собираясь с силами. — Всё получится. И это я тебе говорю. — Спасибо за такие слова. Правда. — Но этот твой мистер Озборн. Он так много для тебя делает, поразительно много. Ему что, не надо работать? У него нет никаких забот, кроме как… Ай, молодца, Уилсон. Лучше заткнуться прямо сейчас, чтобы не наговорить лишнего. — Это обычная помощь, — хмурится Питер. — Он хорошо знал моих родителей. — Нет, это дохуя странно, — стоит на своём заведённый Уэйд. — Когда ему резко понадобится твоя благодарность, вспомни мои слова. Удивительный долбоебизм, но что поделать. В нём давно сидят все эти подозрительные мысли. Питер отрицательно машет головой: — Мистер Озборн, он… Он никогда ничего такого себе не позволял. И не позволит, я думаю. У него натянутые отношения с сыном. Порой бывает так, что родители не любят своих детей, но симпатизируют чужим. И я тот самый чужой ребёнок, который по каким-то причинам… Ладно. Неважно. М-может, он просто щедрой души человек, а мне просто повезло быть знакомым с ним. Мне эта версия нравится больше всего, если честно. А Уилсон ещё не понял, какая версия нравится ему. В разговоре повисает пауза. В каком русле развивать его дальше неясно. — Давай-ка врубим музыку, — Уилсон поднимается с койки и направляется к допотопному магнитофону, стоящему на тумбочке. В нём вроде бы должен быть диск. — Не могу долго выносить тишину, у меня на неё выработалась аллергия. Не в тишине дело. Всему виной тупое, ребяческое поведение и отказ принимать неминуемое. Магнитофон включается не сразу, а как только раздаётся первое звучание, Уилсон замирает. Чёрт. Это же «Heaven». Брайан Адамс, ещё одно канадское достояние. Отец, прибухивая, иногда включал эту песню и кружил под неё вместе с матерью в гостиной. Уэйду нравились эти моменты, потому что они раскрашивали их ругательные, натянутые будни. Когда родители танцевали, он вслушивался в пение, в конце концов наградив песню первым местом в своём личном рейтинге ахуительных лирических композиций. Своего рода, «Heaven» — напоминание о тех днях, когда всё казалось нормальным и счастливым. Круто, что она заиграла именно сейчас. — Ничего не знаю и просто делаю то, что считаю нужным, — бормочет Уэйд, возвращаясь на место и кивком головы прося Паркера подняться. Секунда-другая, и одна рука ложится на чужую талию, а другая берёт ладонь обескураженного Питера. — Очень значимая песня. Медленные движения, слабо смахивающие на полноценный танец. Поначалу. Но потом, ближе к разрывающему душу (да, и такое имеется) припеву, Питер доверительно кладёт руку Уилсону на плечо, как бы говоря: «окей, мы будем танцевать, если ты того хочешь, без проблем». Находится подходящий ритм, подхватываемый ими обоими одновременно. Вздохнуть лишний раз почему-то боязно, словно это может попортить момент. — Baby, you're all that i want, — тихо поёт Уилсон, не идеально попадая в ноты. — When you're lyin' here in my arms… У Питера завораживающий взгляд, от которого трудно оторваться. А надо ли? — … We're in heaven.* На самом деле в том ещё аду. Тут грешник, там грешник, а собственная жопа истыкана вилами чертей, иу. Ещё через пару песенных строк Питер раскрепощается окончательно, обхватывая уже шею. Их разница в росте сантиметров десять, и из-за этого его робкие попытки быть наравне кажутся умилительными. Неровное дыхание щекочет кожу, но Уилсон продолжает напевать хит Адамса ему на ухо. Успокаивающе, с хрипотцой, но без всех этих надрывов, которые использует певец. Уэйд пытается вспомнить, танцевал ли он когда-то… так. Выпускной, на который он залетел пьяным в стельку, не считается, поскольку партнёрша послала его спустя три вращения. С бывшими, может, и были эдакие моменты чувственности, но всё равно не такие, как этот. В танец оказывается вложено много. Здесь и «пиздец как не хочу тебя отпускать», и «пусть это длится вечно», нежность, интимность, растворение друг в друге, не способная улетучиться грусть, как её ни гони, и что-то запредельно близкое к эйфории. Тюремная, мать её, романтика. На самом деле факт того, что они действительно танцуют в тюрьме, давно отошёл на десятый план. Ни серые холодные стены, ни раздающиеся где-то вдалеке блядские шумы не имеют значения. Важна только близость, важны лёгкие прикосновения Питера, важно, что это вообще происходит. Будет, что вспоминать, помимо пролитых литров крови, многократных проёбов и остального дерьма. — … I've been waitin' for so long for something to arrive, — в горле сохнет, но Уэйд не хочет умолкать. — Now our dreams are comin' true…* Вскоре песня кончается, сменяясь на другую, уже незнакомую. Уилсон не спешит её вырубать, его будто прибили к полу. Хочется воды и застрять в текущем мгновении навсегда. — Говорят, Брайан Адамс спал с самой принцессой уэльской, — произносит он, внимательно смотря в карие глаза напротив. Ещё никогда он не смотрел кому-то в глаза так долго. — Я всегда буду считать канадцев самыми безбашенными. — Я тоже буду так думать, — говорит Питер. Его щёки немного покраснели. — Всегда. В воздухе начинает сквозить ёбаной печалью. Нет, Уилсон точно на такое не подписывался. А если да, то где можно разорвать те бумаги? За все годы жизни выпало ощутить спектр различных чувств и эмоций, но те, что вызывает Питер, угнетают и вдыхают в Уилсона жизнь одновременно. Как так? Питер тем временем подходит совсем вплотную, немо приподнимая футболку Уилсона. Поглядите только!.. Ничего общего с тем юным Питером, который стеснялся пить в его присутствии воду когда-то. Эволюция как она есть. Неожиданно приятная инициатива запускает выработку серотонина. — Я и пальцем тебя не трону, если вижу, что ты сомневаешься, — шепчет Уэйд, перехватывая тонкие запястья. — Ч-что видно сейчас? — Я… не знаю. Хотя нет, погоди-ка! Я вижу в твоих глазах отражение самого себя, ёбнувшегося окончательно. Пару часов назад я совершил нечто ужасное и… Нет. Питер вскидывает брови. — Нет в смысле не сегодня, — вынужден аккуратно убрать его руки Уилсон. — Мы не будем сейчас ничем таким заниматься. Во-первых, потому, что ты не готов и не спорь. Во-вторых, потому, что из-за моей усталости велик риск заснуть прямо во время сей авантюры. Ты же не хочешь запомнить меня, попавшим в такое неловкое положение? Задумываться о сексуальном аспекте, признаться, приходилось. А хули отнекиваться? Да и так уж вышло, что настал этап, когда передёргивать хочется не на моделей Victoria’s Secret. Симпатичный, обаятельный, душевный Питер, лотос этого болота — с таким при желании можно свернуть не одну гору… Но спешить, лишь бы успеть напоследок, с картиной мёртвого Фрэнсиса перед глазами, будучи самим не полностью настроенным — нетнетнет. Уилсон такого позволить не может. — Ладно, — в конечном итоге усмехается Питер. Его щёки всё ещё пылают. — Тогда… Теперь твоя очередь. Говори, как именно ты добил эту тварину. И всё-таки Питер не менее чокнутый, чем сам Уэйд.

__

— Что ты будешь делать, когда я выйду? — спрашивает Питер на следующий день. Заставая врасплох. Давя на больное место. Хм, что же Уилсон будет делать? Пиздострадать. Глушить текилу. Выстраивать новую модель поведения. Бороться с заскоками короля, которому контролирование нужно так же, как воздух. Курить и смотреть панамские закаты, которые можно будет разглядеть без проблем, ведь скоро ливневый сезон окончательно завершится. Ну как окончательно — через месяцев девять ждать опять… — Шоу должно продолжаться, — горько отвечает Уилсон, вглядываясь в точку на полу. Даже если герой не в силах его продолжать. __________________________________________ * близнецы Крэй — преступники, братья-близнецы, контролировавшие большую часть организованной преступной деятельности в Лондоне в 50-е * ну и переводик на всякий: «детка, ты всё — чего я хочу, когда ты лежишь здесь, в моих руках» «мы в раю» «я очень долго ждал, пока что-то появится… сейчас наши мечты сбываются».