homecoming is impossible

Хочется то ли яблочко съесть, то ли ёбнуться без шансов на откат. Уилсон выбирает второе, дорвавшись до алкоголя. Он не пил несколько сраных недель, окей? Последний раз такое воздержание было в начале жизни в тюрьме, в которой тогда ничего запретного не водилось, упаси боже. Помнится, когда в руки попал «Ron Abuelo», радость была огромной, почти детской. Потом были другие марки и другие виды алкоголя вообще. И завертелось… Первая рюмка текилы заходит с трудом, зато вторая залетает, как водичка. После третьей в мозгах что-то щёлкает, включая режим усиленных самокопаний. Без них в последнее время никак. Дело в том, что Уилсон — то ещё убожище. Нет, ему есть чем похвастаться: некими личностными качествами, выдержкой, занятными знаниями о человеческой сущности и специфическими навыками вроде нанесения колюще-режущего удара снизу-вверх. Но дерьма в него понапихано куда больше. Нашёлся Питер, клюнувший на эту ядерную смесь, и к нему никак нельзя остаться равнодушным. Уэйд успел смириться с тем, что на любовном фронте ему не ждать побед. Или не так — он смирился с тем, что любовного фронта не будет вообще, даже при условии его магического выхода на свободу. Такой вот он человек: тяжёлый, странный, местами аморальный, местами психопатичный. Ни подарок, ни сюрприз, а коктейль Молотова. С таким невозможно строить отношения и семью, рано или поздно начнётся выедание мозгов. Ему страшно навредить Питеру, страшно раскрываться перед ним дальше, являя говённые стороны самого себя. Но куда страшнее понимать, что Питер на пороге трансфера. Уилсон же на пороге необъяснимого, но сжирающего отчаяния. Алкогольное опьянение и боль. Плохая боль. Не то чтобы есть хорошая, но плохая, с которой непросто разобраться, существует точно. И Уилсон бы хотел разделиться с этой болью и обнести её колючим забором, но у него не получается. Он вдоволь натерпелся за четыре десятка лет, но впадение в такое состояние у него впервые. Кажется, покинь Питер колонию, и Уэйд точно захиреет. Ему не хочется агрессивно грызться за потерянный пьедестал, расхаживая по Соне, как гордая горилла, и заставляя каждого сотрясаться. Не хочется ничего решать и заполнять дыру внутри себя командованием и наслаждением от командования. Нет ничего сверхахуительного в том, что тебе потакают. По крайней мере, сейчас кайфа ровно ноль. Есть подозрение, что в этой тюрьме больше делать нечего. Уилсон честно думал, что окончательное разочарование настанет, подкравшись лет эдак через пять, став логической закономерностью. Но оно уже здесь, оно в нём, разрастается подобно грибку. Этот факт здорово бьёт по мироощущению. Сона исчерпала себя, практически кончилась для Уилсона. А жаль.

__

— …Эй. Настойчиво трясут за плечо. — Ты слышишь меня? Типа того. — Уэйд, пожалуйста. А вот это сейчас было дохуя смело. — Что? — рявкает он, не успев полностью выйти из дремоты. — Что надо от меня, блять?! Подняв голову и протерев глаза, Уилсон не сразу понимает, что перед ним Питер. Взгляд у него взволнованный, если не испуганный. Чёрт. — Детка, прости. Я не знал, что это ты. Я тут немного… — Уэйд кидает взгляд на место своего преступления и цокает. На тумбочке обнаруживаются почти допитая бутылка текилы, грязная рюмка и неизрасходованные кусочки лимона прямо в сигаретном пепле. В разболевшейся голове слышится голос одного парня, с которым Уэйд общался в армии: «Мужик, запомни такую штуку. Одиночное пьянство — самое конченое, что может сделать человек. Сначала ты якобы расслабляешься. Потом пытаешься уйти от проблем. Ещё и ещё. Ещё. Для смелости, для сна, для успокоения, от скуки… А потом эта привычка вгоняет тебя в могилу». Здорово иногда вспомнить цитаты поистине мудрых людей. — И когда ты успел? — спрашивает Питер, сметая мусор прямо в свою ладонь. Поняв, что мусорного ведра поблизости нет, он вынужденно стряхивает его на пол. Такова его забота. Уэйд начал замечать за ним эти порывы: Питер спрашивает о том, как у него обстоит со здоровьем, Питер обеспокоенно смотрит, Питер предлагает помощь, Питер приносит еду и массажирует плечи. А Уилсон портит всё на корню. — Я не нравлюсь тебе ужратым, я понимаю. Такое мало кому нравится, — поднимается с койки он, удивляясь тому, что язык не заплетается. — Слушай, не хочу оправдываться, но у меня стресс. А ещё ты… Ты вроде как скоро отчалишь, и мне придётся это как-то переваривать. Спекуляция и нелепые оправдания. И это Уилсон божился некоторое время назад, что хочет измениться. Ой, блять. — Н-но я ещё здесь, — Питер начинает заметно нервничать. — И буду несколько дней. Может, даже больше. А потом просто тушите свет. Видимо, у Уилсона на лице запечатлено нечто настолько печальное, что Питер вынужден быстро добавить: — Если всё сложится нормально, то Джека вернут сюда. Его срок никто не аннулирует, к сожалению. Но главное, чтобы он поправился, так? — Агась, так, — соглашается Уэйд. Джек — хоть какое-то утешение. Единственное, правда. Наверное, он напичкан лекарствами по самое не хочу и молится на больничную стерильность (если в состоянии молиться, конечно). Вернуться в Сону, опробовав воздух свободы? Такое и врагу не пожелаешь. Уилсон вновь смотрит на Питера, который сам не свой. Влюблённый, он получил оплеуху в виде пьянства, он чувствует сейчас так много, он до смерти хочет на родину, он запутался не меньше, чем Уилсон… Так. Нужно провести всё то время, что у них осталось, в адеквате. Ни хлестать в три горла, ни увлекаться самоанализом и не вести себя, как долбодятел. Возможно же такое? Возможно. — Сегодня ночью, когда все уйдут на боковую, мы с тобой пойдём во двор, — заявляет Уилсон. Решение родилось в голове моментально. — Ночью? Но зачем? — Ты должен кое-что увидеть.

__

— Я даже не хочу знать, откуда ты взял это, — качает головой Питер, когда видит складные пляжные стулья, приволоченные Уэйдом. — Не тюрьма, а клондайк какой-то. Ткань этих стульев не первой свежести, где-то просвечиваются дыры и пятна неизвестного происхождения, но, честно говоря, посрать. Задуманное нужно воплотить в жизнь срочно, а именно — усесться прямо под ночным небом и узреть его красоту. Уилсон считает, что это не самый худший варик. У него нет возможности водить Питера по красивым местам, ресторанам, дарить подарки и кормить сладенькими обещаниями. Потому что Уэйд, сука, в тюрьме. Тут не существует понятий «ухаживания» и «свидание», тут тебя либо сразу ебут, либо ебут чуть погодя. Хотя особо упоротые экземпляры обычные встречи с проститутками считали ничем иным, как рандеву. А Уэйд… Уэйд пока не собирается ни с кем спать (хоть с ним вроде как хотят близости — вот уж ваушки-ваушеньки!), однако хочет сделать всё красиво. Так, как может. Именно поэтому стулья да открытое звёздное небо. И ещё кой-чё. — Охранник ничего нам не скажет? — Питер с опаской показывает на ближайшую к ним вышку. — До тех пор, пока мы не приближаемся к ограде, он реагировать не будет, — отвечает Уилсон, раскладывая стулья. — Думается мне, что он в отрубе, да и хер бы с ним. Как только они усаживаются, Уилсон протягивает Питеру хьюмидор в надежде, что тот согласится подымить. Курить, как и пить, не очень здорово, склонять к такому Питера — тем более. Но момент будто бы обязывает. — Ёбнем по сигарке? Эти кубинские, и они по дефолту заебаты. Не знаю, где связь, но под такие виды прямо просится. — Окей. После первой пробы сигар виснет пауза, что не совсем типичное для них явление. Пауза — всегда знак того, что что-то идёт не так. — Не молчи, — тихо просит Уэйд. — Хочу слышать тебя. Всё, о чём ты думаешь, Питер, что угодно. Паркер отвечает не сразу: — Ну… Сейчас мне страшно, потому что я не знаю, что будет дальше. Раньше я мечтал о переводе в другую тюрьму, быть поближе к дому, друзьям, а теперь меня просто трясёт. Ведь кем я там буду, если меня переведут? Первое время — никем, днищем. История повторяется. Его волнение резонно, а волнение Уилсона за него — тоже. Наверное. — Как только ты скажешь, в какой тюрьме сидел до этого, мгновенно поднимешься. Наврёшь про срок, скажешь, что был тут намного больше, чем на самом деле, поделишься парочкой ледяных историй про местных зеков, скажешь, что не хуи тут пинал. Не смей стучать администрации и охране, это просто грёбаное табу. Не увлекайся притворством. Ну и всё с уверенным видом, но не с заносчивым, сечёшь? Детка, я уверен, что ты справишься. — Ещё я боюсь реакции на своё возвращение: косые взгляды, напряжение в общении, отказы в работе и всё такое. Не знаю, как быть с тётей. Мне кажется, она меня никогда не простит, — Питер опускает голову, выглядя при этом так, словно явился на исповедь, дабы сознаться в страшнейшем грехе. — Давно уже простила, — уверяет Уилсон. — Простила и с нетерпением ждёт дома. Потому что как его не простить? Ошибки нужны для того, чтобы учиться. Мучиться, но и учиться. Пит давно выучился. — Расскажешь друзьям об этом случае геронтофилии? — вдруг спрашивает Уилсон. Не то смеясь, не то выдавая грусть. — Нашем с тобой. — Случае геронтофилии? — хмыкает Питер. Не то грустно, не то весело. — Да что несёшь такое? — Я старикан. Весьма специфичный, к тому же. Представь, что будет с возрастом. — Н-не старикан, а мужчина в самом расцвете сил. И снова вау. Чёрт. Никто из них не хотел всего… этого. Ни карцера, в котором всё зародилось (или не там?), ни зажиманий по углам, ни откровенных разговоров. Постепенное сближение с двадцатилетним (и когда Уилсон прекратит циклиться на возрасте?) не должно было привести к появлению плохой боли. И эта боль доказывает, что всё серьезно, серьёзнее некуда. Чувства — серьёзнее некуда. Они не уйдут вместе с Питером, не так быстро. — Так расскажешь? Непонятно, почему это важно. Забудет ли Питер всю эту историю, как только покинет стены Соны? Что будет у него внутри твориться, когда память подкинет изображения Уилсона, чокнутого убийцы, в прошлом умеющего стоять в асане Ширшасана и никогда не затыкающегося? Да блять, даже если он и поделится этой захватывающей эпопеей, его друзья наверняка блеванут на него и будут правы. Но никто не хочет, чтобы на них блевали, так что нихера Питер об этом не заикнётся. Уилсон на полном серьёзе готовится услышать «нет», потому что это очевидно. Но слышит он иное: — Я скажу им, что рядом с тобой я забывал, что нахожусь в тюрьме. От этих слов сердце подпрыгивает как попкорн на сковородке. Вот они, вот они слова правды. Уилсону нужно окончательно успокоиться и прекратить считать всё пранком, ошибкой, незаслуженным призом. В порыве он тянется за поцелуем (перед выходом он почистил зубы, окончательно вытравив запах перегара, чтобы ему кое-что перепало), но чёртовы ножки стула набекрениваются, и Уэйд просто нахуй падает спиной на землю. Больновато, но то, как искренне смеётся Питер, стараясь не делать это слишком громко, заставляет боль исчезнуть. — Блять, это просто я! — комментирует Уилсон, чувствуя, как много холодного песка оказалось в его волосах. — Просто я. Через несколько секунд Питер ложится рядом с ним. Как бы говоря, что, мол, я такой же дурной, как и ты. — Отморозишь причиндалы, — произносит Уилсон. — Я знаю, что делаю. Какое-то время они молча продолжают курение. Сигары действительно отличные, со сладко-горькими нотками во вкусе, под стать настроению, улучшающемуся с каждой секундой. Уэйду даже начинает казаться, что они лежат на пустынном песчаном пляже, а не во дворе колонии строгого режима. Он словно ждал этого мгновения всю чёртову жизнь… И дождался. — Как думаешь, мы бы могли, эм, пересечься вне Соны? — спрашивает Питер, поворачивая голову в сторону Уилсона. — Слабо представляю, — хмыкает тот. — Я безвылазно сидел в Канаде, а моя единственная поездка в штаты — ты помнишь, я рассказывал, — не включала в себя этот твой Нью-Йорк. За тот недельный трип были посещены Огайо, Пенсильвания и Западная Вирджиния. Уже на третий день Уилсон стал заливать глаза, тем самым смазывая все впечатления от тех мест. Сейчас вообще нихера не помнится, будто и не был в Америке вовсе. На поездку тогда пришлось отложить нормально так деньжонок, это вот да. — Но даже если и бы пересеклись, то ничего бы не произошло, — продолжает Уэйд. — Но это случилось здесь и это, если честно, самый настоящий пиздец. В хорошем смысле, если что. Ты осознаёшь вообще? Питер выпускает сигарный дым изо рта, заставляя Уилсона залипнуть. Хороша, чертовка. — Приятель, напоминаю: ты лежишь на песке рядом с ёбнутым мужиком. И мы точно не будем жить долго и счастливо. Мы. Уэйд Уилсон и Питер Паркер. Люди тупо с разных планет, которым выпало пересечься, сцепиться, сплестись. Но перспективы рисуются отнюдь не радужные, девяносто процентов, что всё оборвётся. Уилсону нужно привыкнуть к мысли, что некоторые события и вещи ему попросту не подвластны, хоть наизнанку вывернись. Оборвётся и всё, реализм, как он есть. — Я знаю. — Ничего ты не знаешь, Джон Сноу. — Помнишь же про Мишель? — Мишель? Которая подруга твоя? — Ага. Прилетала сюда со мной. Вообще, мы с ней только друзья и всегда только ими и были. Но как-то раз, на школьной вечеринке… Мы поцеловались. А после оба поняли, что что-то не так. И Мэри Джейн ещё… Странная херня. Сейчас мне кажется, что и с ней всё было не так. — Продолжай, — сухо откликается Уилсон. С недавнего времени он не в восторге от рассказов про всех фигур, с которыми Питер был или находится в определённой близости. Даже от этого Озборна до сих пор колбасит. — Но теперь я понимаю, каково это — когда всё так. Пусть даже и с ёбнутым мужиком. После услышанного Уэйд заводится моментально, откладывая сигару в сторону — пусть тлеет. Зато он пиздец как горит, двигаясь к Питеру ближе, ближе, ближе, в итоге нависая над ним. Опрометчиво и даже безумно, их вполне могут запалить, запустив говно по трубам, но пожар в грудной клетке и не думает стихать. Заслонив собой действительно прекрасный небосвод, Уилсон дарит Питеру крошечный, едва ощутимый поцелуй в висок, потом более уверенный в скулу и наконец долгожданный в губы — тонкие, сухие, и это несмотря на местный влажный воздух, но уже практически родные, знакомые до боли. Целует быстро, впопыхах, будто где-то тикает таймер. На самом деле тикает исключительно башка. Когда Уилсон с Питером, это явление становится нормой. Целоваться с языком, настойчиво, по-серьёзному, как с бабами не всегда хотелось, — тоже своего рода норма. Запускать руку в отросшие волосы, в секундные моменты продыха не веря такому счастью. Оно не с неба упало, счастье это, а прибыло прямиком из Нью-Йорка, и будет удостоено глав эдак десяти в будущих мемуарах. Счастье охуительно целуется и давно уже перестало стесняться в жестах… Вы только гляньте. Уилсону нравится открытость Питера, его взаимность, шаги навстречу и прикрытые веки. И нет никого лучше, чем он, и не будет ситуации топовее, чем эта. Ни с кем Уилсон больше не будет танцевать, валяться в песке и тонуть в водовороте вот таких эмоций и чувств. Некоторым вещам суждено никогда впредь не повторяться. Дарованное однажды так и застрянет в этом «однажды». Кстати, о песке. Вокруг них океан из камней, следов подошв, редких травинок, окурков и прочего мелкого мусора. Уилсон готов держать пари, что ничего более грязного Питти уже в жизнь не претворит. Но не время для каламбуров. Уэйд резко поднимает Питера с земли, взяв в охапку. Сто тридцать фунтов пронести до камеры сейчас довольно просто, а вот пару недель назад пришлось бы попотеть. Питер не брыкается даже шутя, просто позволяя Уилсону делать то, что он хочет. Быстрое перемещение по тёмному коридору, захлопывание железной двери, и вот оно, стопроцентное уединение. Уилсон зажигает свечу (Питер иногда читает по ночам при её свете, ох уж этот юный охотник за знаниями!). Не романтики ради, а потому, что терпеть тошнотворное освещение лампы сейчас точно не хочется. Нужно по-быстрому сполоснуть культяпки. Когда оба оказываются на сером коечном белье, случается ступор. У Питера свой, у Уэйда — свой. Мандражный, но приятный. Питер лежит прямо под ним, его грудная клетка ходит ходуном, выдавая с потрохами волнение. Смущённый, борющийся с тревогой, но такой секси, чесслово. Котик. Некстати всплывают вьетнамские флешбеки о том самом. Помнится, зад тогда неделю горел, а в голове не прекращалась бомбёжка. Уилсон пережил изнасилование, а Питер был к нему максимально близок. Каждый поломан в определённой степени, и именно поэтому не должно быть спешки, давления и наплевательского отношения к ощущениям. Потому что это дело такое… Ответственное. Особенно здесь, в тюрьме, где гуляют венерические болячки и, вероятно, ВИЧ. Уилсон правда не думает, что чем-то болен, потому что резинки были его товарищами в каждую встречу с первыми проститутками и Ванессой, но всё равно… Ответственность. Под рукой как назло нихуя. Метаться по ночной тюрьме в поисках принадлежностей тоже не комильфо. Но с другой стороны, можно обойтись и без них, если отказаться от затеи именно проникновения. Слово-то какое, срань господня. Да и не нужно оно сейчас. Хватит того, что есть: млеющего под ним Питера, его стояка и стояка собственного, и вот этого взаимного, неуловимого чувства, которое заставляет хотеть продолжения. Страшно также обоим. Уилсон приспускает штаны, свои и чужие, и медленно касается Питера, пальцами проходясь по его животу. Щекотно, что ли, раз дёргается? Или холодно. Ещё и ещё. Ниже. Увереннее. Дыхание Уэйда и не думает выравниваться, контузит так, словно в метре взорвалась граната. Койка поскрипывает под весом двух тел. Бесит какое-то время, но потом перестаёт замечаться. Рассмотреть Питера удаётся ровно на столько, на сколько позволяет свет свечи. Что ж… Всё более, чем заебись. У него милые соски и часто дёргается кадык. И занимательный член. Чёрт, кто вообще в здравом уме назовёт чей-то член занимательным?! Уилсон чувствует отпечатки его пальцев на своей спине и бёдрах, оставляя взамен множество своих. Они толком не продвинулись с тех пор, как оказались на кровати. Почувствуй себя сорокалетним девственником, что называется. По факту у Уилсона не скудный опыт, но то было с женщинами. А то, что перед его взором прямо сейчас… Процесс явно будет интересным. — Пиздец, — крутит головой Питер. — Я-я никогда… Никогда со своим полом. Я говорил. Небо голубое, трава зелёная, Питер никогда не делил постель с мужчиной. Уэйд в курсе. И ему всё ещё блядски тяжело. В собственной голове, в фантазиях, всё всегда представляется легко, а на деле немудрено застыть с лицом, как у того чувака на картине "Крик". — Сейчас, — рвано шепчет Уилсон, накрывая рот Питера губами. — Сейчас я сделаю тебе хорошо...

__

Первый день-икс наступает так же стремительно, как раскупаются билеты в Канаду на летние месяцы. День суда Питера, на который он отправляется ранним утром: взволнованный, жалующийся на тошноту, до конца не верящий и чистый. Не то чтобы до этого он был грязнулей, но на заседании ведь нужно быть максимально опрятненьким. Уилсона тоже тошнит. Тошнит дико, но он держится и не подаёт вида. — Надери там всем задницы, — осыпает он пожеланиями Питера, провожая до ограды. За ним вот-вот придут охранники. — И докажи, чего стоишь. Питер не целует его на прощание потому, что сделал это несколькими минутами ранее. Ну и потому, что проворачивать подобное средь бела дня и мужиков — такой себе замысел. Сейчас он лишь опускает глаза и через мгновение уже даёт надеть на себя наручники. Уезжает. Дикая тряска. Такую можно устранить особым способом. Уэйд не напивается, нет. Он срывается на Пьетро, который задаёт ему невинный вопрос (что-то про столовские консервы), швыряя в его направлении кружку, а потом книгу. Те хоть и не попадают в парня, но заставляют его разинуть рот и уйти из камеры. Откуда в Уилсоне это? Без сомнений, от мамули. — Я и сама не Пресвятая Мария, но то, что ты натворил, просто ни в какие ворота! — надрывалась она в далёких девяностых, когда до неё доходили новости о хулиганье сына. — Что ты пытался этим сказать, Уэйд? Что тебе сделали эти мальчики? И в порыве своих вечных истерик мать кидалась в Уэйда подушками, посудой, тапочками и как-то раз даже маникюрными ножницами. Так выражалось её недовольство, поскольку в разговоры она попросту не могла. Возможно, поговори она с сыном спокойно хотя бы единожды, не предпочтя этому облизывание соседских и не только хуёв, всё могло бы быть по-другому. То есть вообще всё. Но увы. Историю не перепишешь, а Уилсон перенял её дурную привычку. Надобно бы успокоиться, настроиться и дождаться того, ради кого хочется быть лучше, адекватнее, благодарнее. А Питер доказывает, чего стоит. Он возвращается обратно спустя девять часов (да, пришлось считать), выглядя вымотанным, но счастливым. Его счастье знаменует один конкретный факт. Факт одобрения на перевод. Уилсон глохнет, когда слышит взволнованный и местами сумбурный пересказ о прошедшем дне, о другом судье, куда более приятном, о профессионализме адвоката, опять что-то об Озборнах, о напряжённых часах ожидания и много о чём ещё. Он теряет связь с реальностью, когда Питер оглашает важное: — …Остаток срока я проведу в тюрьме Данбери, штат Коннектикут. Она в пятидесяти пяти милях от Нью-Йорка, пара часов на машине, что вполне удобно. Условия на троечку, но говорят, там есть всё, даже гандбольное поле. И гандоны тоже есть. И как они отреагируют на Питера — большой и напрягающий, блять, вопрос. Уилсона вновь начинает мутить. Он так ненавидит себя за то, что в нём закипает дерьмо, противное и гадкое. И отголоски зависти. Страх потери? — Там мне придётся, наверное, поработать над своим поведением, ведь оно может послужить основанием для условно-досрочного! Но загадывать пока рано… Глядя на восторженного Питера, который буквально захлёбывается, делясь впечатлениями, Уилсон понимает, что оттенки радости и некоего облегчения в нём всё же присутствуют. Хорошо. Но оттенок — это не цвет. Он так ненавидит себя. На что он вообще рассчитывал? — …И Сона вызвала резонанс в определённых кругах в связи с подтверждёнными отравлениями. Диоксином обычно травят только высокопоставленных лиц, поэтому тюрьмой хотят заняться вплотную... Да неужели! Но только что и для чего расследовать, если главная зачинщица убежала в закат, а главный исполнитель убит? Ну и кровищи же после себя оставил! — Посмотри на меня, — не выдерживает Уилсон. — И скажи: когда именно ты даёшь по съёбам? Мне нужно знать точно. В глазах напротив гуляет счастье от долгожданных перемен. В глазах Уэйда такое никто никогда не увидит. — Послезавтра. Д-да, они говорили про четверг. Сегодня вторник, так что… Послезавтра. Когда Уилсон впервые переступил порог колонии, тоже был четверг. Ах, какая ирония судьбы. — Поздравительные шарики с конфетти я тебе не высру, — говорит он. — Но одно я знаю точно. Я знаю, что всё так, как должно быть. Да ты счастливчик, Питер! Питер чует сарказм. Точнее, конгломерат сарказма и искренности, принятия и непринятия. На место радости к Паркеру приходит осознание, что его переменам сопутствует расставание с Уилсоном. Расставание. А им это слово вообще подходит? Кто они друг другу? Подкиньте-ка точный термин, люди добрые. От приподнятого духом парня не остаётся и следа: — Это… Это ничего не изменит. То, что между нами… Мы… — Давай не будем играть в сраных героев Шекспира, — просит Уэйд, отворачиваясь от Питера. — Всё предельно просто, не так ли? Ты едешь домой, а я остаюсь в Соне. Ты отсидишь свои полтора года и вернёшься в Куинс, где будешь строить заново свою жизнь. А я всё ещё буду здесь. Всегда здесь. Как наглухо прибитый к стене плинтус. Всегда здесь, навечно, пока смерть не разлучит их — его и Сону. Нельзя обвинять Питера. Это ни разу не зрело. — Фортуна никогда меня не жаловала, но это не даёт мне права полоскать тех, к кому она повернулась нужным местом, — говоря это скорее себе, чем Питеру, Уилсон берёт себя в руки. — И особенно полоскать тебя. Дай мне немного времени, и мы отпразднуем это событие. Заказать для тебя что-нибудь с воли? Колу? Или ты по пепси? Доктор Пеппер! Неожиданно Питер обнимает его со спины, головой прижимаясь к плечу. Уэйд вздрагивает, лишь спустя время сгребая Питера в объятия — запоздалые, но крепкие. Спать они не ложатся долго.

__

Второй день-икс, четверг, подкрадывается ещё быстрее. Примерно с той же скоростью раскупаются места в кемпингах национальных парков. Уилсон знает, о чём говорит, потому что это нормально — приезжать в какой-нибудь Банф и слышать «всё занято, мистер, нам так жаль». Но если выложить деньги на стол, то вполне возможно получить своё место под сосёнкой. А теперь мистеру пора бы очнуться. Его юное дарование вовсю готовится к отчаливанию, не в силах усидеть на месте и пяти минут. Будь у него вещи, он бы их перепроверял то и дело, Уэйд уверен. Но у Питера нет ничего. Только блеск в глазах, от которого сводит кишки. У Уэйда, к слову, тоже совсем скоро ничего не останется. Питер сказал, что рядом с ним он забыл о факте нахождения в Соне. Уилсон тоже забывал об этом, когда был с Питером. Иногда. В последнее время вообще часто. Но теперь пора и честь знать, пора в очередной раз вспомнить, что такое лишение и тюремное заключение без стаи. Хочется взять ладонь Питера, но получается так, что перехватывается запястье. Большой палец ложится прямиком на сине-зелёную вену. Если надавить как следует, можно будет прощупать пульс, наверняка учащённый, дикий. Две пары карих глаз сталкиваются, сканируют напоследок. Красноречивее всех слов. Впору зачитать целую тираду, но не получится. В горле нереальная сухость. — Я буду благодарить судьбу за то, что встретил тебя. И эту зажопную тюрягу-сводницу — тоже, чтоб её, — выдавливает Уилсон, даже не думая отпускать руку. — Непонятно с чего всё заварилось и к чему бы всё пришло. Возможно, просто случился логичный конец. Распускать сопли-слюни я не буду, хотя, признаться, меня так и норовит. Питер молчит, но взгляда не отводит. — Знаешь, многие заливают, что самое сложное время срока — это первые недели, но ты держался невъебенным молодцом. Так мало кто может. Джек, как сейчас помню, истерил, как обосравшийся младенец, которому сутки подгузник не меняли. Оба тихо усмехаются. Вспоминать чей-нибудь фейл, дабы разрядить атмосферу, вариант беспроигрышный. Но вот все дальнейшие усмешки и угары будут уже без Питера. А будут ли вообще? Впереди видится лишь одна пелена цвета дерьма. — Ты это… — Уилсон сейчас ёбнется, ну точно. — Не забывай меня только. И прости мне моё дерьмо. Да-да, было такое. И много раз. — Я н-не собираюсь тебя забывать. Фраза Питера режет без ножа. Ему единственному стало позволительно называть Уилсона по имени. Поначалу было непривычно, а сейчас неимоверно больно. Остальным всё ещё нельзя. Для них он навсегда Уилсон. А для Питера — Уэйд. Лидер тюрьмы, давший возможность в ней закрепиться. Но настало время оттолкнуться ото дна и скинуть все закрепы, крюки, верёвки… Войти в иные тюремные двери. — Ты самый лучший, Питер. Череда нервных жестикуляций, болезненных обещаний, вряд ли имевших вес, поцелуев, мешканий, быстрых прощаний с другими заключёнными и наконец шаги до самой ограды. И чёртов охранник с этим его «заключённый Паркер, последуйте за мной. Машина уже прибыла». Ещё немного, и из глаз потечёт Ниагарский водопад. Блять, или уже? На свежем воздухе уже не броситься на Питера в бешеном порыве эмоций. И это самое отвратное — говорить самые-самые последние слова на расстоянии, не имея возможности прикоснуться и делая вид, будто не катастрофа случается, а бытовушная ситуёвина. Вообще, по всем меркам ситуёвина необычна, потому как из Соны последний раз перевод осуществлялся давным-давно. Это и объясняет толпы вокруг. Бля, да даже на Вудстоке в 69-м народу собралось меньше, чем зеков повылезало сейчас. И они оказывают определённое давление. Ладно, к чёрту их. Уилсон поворачивается к Питеру, у которого забавно взъерошены волосы. Больше Уэйд к ним не прикоснётся. Рефлекторно он тянется к Паркеру снова... — Заключённый, отойдите от Паркера! — приказывает мудила-охранник, прикасаясь к своей дубинке. Ой, дядя, шагал бы ты нахер. И дубину свою забирай. — Прощай, Питер! — успевает бросить Уилсон. Не в ухо шёпотом, как хотел, а выразительным выстрелом в воздух. В спину Питера, который уже протягивает для наручников руки. Только бы услышать ответ. Возвращение домой возможно, и вот оно доказательство. У этого пацана при должном старании вообще всё будет получаться. Жаль только, Уилсон не увидит ни его успехов, ни промахов, не приободрит во время трудностей и не поцелует в мягкую щеку… Только бы услышать ответ! …не поздравит с надвигающимся днём рождения и Рождеством. Не познакомится с его зашибенной тётей Мэй, судя по рассказам. Не будет с ним в пресловутом горе и в пресловутой радости. Миллионы таких «не». Поворот головы. И: — Прощай, Уэйд. Через секунду Питера уводят. — Минус один! Минус один! — кричат одни тюремщики. — Питер, не хворай! — А кто упиздовал-то? Кричат другие. Шумы, шумы, шумы. …Никаких пизданутых метафор про то, как всё плохо, не будет. Всё плохо, и этого вполне достаточно. Уилсон смотрит на уезжающую машину, как солдат, перенёсший боевую психическую травму — взглядом на тысячу ярдов*. Какие-то укурки смеются над ним, крича: «ты чё, вкопанный?». Сменяются фигуры во дворе, солнце меняет своё положение, а он смотрит вдаль и стоит до тех пор, пока у него не начинают болеть ноги. Отныне Уилсон — никому не нужная человеческая единица. С этим, безусловно, можно выучиться жить, и он думал, что научился. До встречи с Питером он правда так думал, но теперь-то Питера нет. Его Питера нет. Расстояние между ними скоро достигнет четырёхзначной цифры. Всё вернётся к истокам. На входе в колонию Уэйд сталкивается с Пьетро, получая хлопок по спине. И со Стэнли, который говорит ему что-то о птице, которая смогла улететь. Уэйд, исчезая в тёмном коридоре, ничего ему не отвечает. Питер и вправду улетел, только вот в другую клетку. Но та, по крайней мере, ближе к родному гнезду. Как он и хотел.

▪️ two months later ▪️

Об отравленных братках так и не слышно. В тюрьму никого не возвращают, как справки ни наводи. Хочется думать, что они живы, а не кантуются в холодильных камерах морга. Уилсон не особо жалует выражение «дерьмо не тонет», но хочет, чтобы эти люди, явно далёкие от апостолов, его оправдали. За них отомщено, как следует: Ти-Рей жив, но еле передвигается по сей день, Грегорио умер от серьёзного повреждения сонной артерии. Уилсон и пальцем их не трогал, его последней обещанной миссией был только Фрэнсис. И вот заявляется тоска. Даже не так — ТОСКА. Зелёная, как сопли подхватившего инфекцию пиздюшонка. Или как Гринч, укравший Рождество. Сей праздник прошёл мимо Уилсона, хотя раньше он всегда что-нибудь придумывал. Сона превращается в огромную надрывную язву. Сил терпеть попросту нет. Ныкаться из угла в угол, проглатывать еду и чужой трёп, иногда подбухивать, по старинке обеспечивать приход новых товаров в тюрьму, беситься от злого солнца, которое совсем не щадит кожу, и далее по списку — ну и что дальше-то? Какой выхлоп с этого постепенного исчезания в зыбучем песке? Нулевой, никакущий, а жизнь-то идёт. Тогда Уилсон начинает задумываться об альтернативном исходе — не впервые, но как никогда вплотную. Как насчёт той стези, в которой колония будет считаться призраком прошлого? Представить её сложно, но зато как азартно. У-и-и! Вообще, если взять сотку откинувшихся, то только двадцать из них станут социально нормальными: пойдут получать корочку, найдут работу, построят семью. А остальных всегда будет тянуть к запретному плоду, кусок за куском — и вот он рецидив, вот они тюремные решётки и параша. Уилсон не знает, как сложится у него. Он изменился в колонии и уже не тот, что раньше, но его изменил и Питер. Определённо. Питер. О, одно его имя по сей день пускает по телу импульсы. Конечно, Уилсон думал о нём. Как не думать? С ним нихуёвая такая драма получилась, никогда не забудешь. В первые недели было совсем туго, биологические часы пошли по пизде, обострились нервяки, и потому пришлось вернуться к алпразоламу — покойный Фрэнни, уебашка такая, спрятал его в недрах дивана. Отпускать Уилсона стало совсем недавно, и то по чуть-чуть. А потом башку и вовсе ебануло мощным просветлением, которое заключило в себе одно только слово:

«Побег»

Побег. Побег!.. Как просто звучит, но как тяжко в исполнении. Готовь себя, готовь терпение, готовь дохрена бабок и нервы. Вторым Энди Дюфрейном не стать никому — печально, но правда. Но, к счастью Уилсона, Сона в текущем её состоянии далека от Шоушенка так же, как далёк проктолог от стоматологии, и это ему на руку. Уилсону, а не проктологу. Есть вещи, которые нужно иметь в виду. Первая: Распорядок дня. В Соне как такового его не существует. Вторая: План здания. Здесь он не то чтобы нужен. Всякие экспериментаторы давно подтвердили, что в Соне нет ничего, что могло бы поспособствовать побегу. Точнее, ими был обнаружен единственный узкий проход, но в конце его зеков ждал сюрприз в виде залитого бетоном люка, а со взрывом как-то не складывалось. После этого о побеге промышляли только совсем отчаянные. Уэйд был в их числе, но вынужден был успокоиться… И теперь, кажется, он заводится снова. Ударенная в голову моча покинет её нескоро. Посему остаётся третий вариант — заиметь внутреннюю и внешнюю поддержку, найти тех, кто будет его крышевать и не вздумает кинуть. Кто-то сказал, что, если ты не записал свою мысль, значит, этой мысли не было вовсе. Поэтому Уилсон хватает ручку с первопопавшимся клочком бумаги и записывает поток сознания: в Соне нет персонала внутри, зато n количество работников зависает на постоянке снаружи вышки 3, на каждой по 1-2 смотрящих, когда как в соседних зданиях крутится с десяток людей + надзиратель + его секретаришко + ещё парочка левых хуил (?)+ уборщики автостоянка прямо у главного офиса. продукты привозят два фургона раз в неделю. то есть, теперь два. 2 раза!!! раз в неск месяцев приезжает мусоровоз. ближайшая автобусная остановка в получасе ходьбы. есть ещё пара складов, что в них хранится - ??? по слухам в 5 километрах от тюрьмы установлен забор под напряжением??? до колумбийской границы ~40км Запара ещё та. Думать. Разлеплять сросшиеся извилины и думать так усиленно, как никогда прежде. Думать сильнее, чем все естествоиспытатели и нобелевские лауреаты вместе взятые. До крови из носа, что может пойти из-за перенапряжения, до головной боли и бессонницы. Делая тем самым хуже самому себе. Хотя куда ещё хуже-то? Вот именно, что некуда. Бежать тоже, в общем-то, некуда. Прятаться до конца жизни в Панаме? Огромное, жирное «нет». В какой-нибудь другой стране? Сомнительно, хоть и интересно. Сорваться в Канаду, Домой? Кажется необычайной фантастикой. Не то чтобы Уилсон вообще в положении выбора — это так, лёгкие грёзы. Думать, думать, думать...

__

Человек-Без-Имени, номер которого Уилсон заполучил спустя неделю откровенной мозгоебли, обладает приятным хрипловатым голосом. Разговору ровно минута, но Уилсон уже успел поведать о себе и проникнуться долей доверия к инкогнито. В конце концов, была не была. Но если этот киданёт, то будет очень грустно. Связь в тюрьме ловит не везде. Уилсону пришлось забраться в угол последнего этажа, встать на цыпочки и сильно прижать допотопный телефон к уху. — Есть человек, который может обеспечить относительно лайтовый выезд из страны, — говорит голос. — Его услуги прилично стоят, но себя полностью оправдывают. На слуху в Панаме не так давно. До этого светился в Кубе и Мексике, вытаскивал оттуда всяких… Но сразу говорю, он всех подряд не берёт. — Даже если ему полляма зелёных отсыпать? — интересуется Уилсон. — У тебя на руках есть такая сумма? — А если представить, что да? Разве этого не будет достаточно? — Он отказывал даже пленным политикам, а за них, сам понимаешь, готовы отвесить нормальные цифры. В общем, тип там суровый и принципиальный, со своими тараканами. Иногда для него жесть как роляет мотив. — Мотив чего? — Твой мотив бежать. Почему ты хочешь бежать. Зачем. От чего. Для чего, — произносит инкогнито. Как он всё же выглядит? Воспалённое сознание почему-то представляет карлика. Авторитетного карлика в золотых цепях. Заодно вспоминается и Питер. Особенно после слова "почему". Потому что он ушёл, чёрт побери. Вот почему! — Развелось же на свете людей со странностями! Слабо верится, что чужое намерение может цениться больше оплаты, — присвистывает Уилсон. — Ладно. Передайте ему, что я канадец и пиздец как соскучился по лесам, горам и бомжам, а от вида снаружи меня уже тошнит. Да. И про арахисовую пасту скажите, хочу её умираю. И про то, что я усвоил все уроки, какие только может усвоить осуждённый за убийство. Вообще все. — Даже если он даст добро, тебе всё равно придётся заплатить, много или мало. — Я выпорхал и не из таких жоп. Что-нибудь да придумаю. Ну-ну.