homecoming is impossible

Питер тащился от Рождества. На самом деле, Питер не знает никого, кто не любил бы Рождество, но он именно тащился. С ума сходил от украшенных домов, звучавшей отовсюду рождественской музыки, многолюдных катков, какао с маршмэллоу и атмосферы, волей-неволей заставляющей американцев впасть в детство. С ранних детских лет и до двадцати 25 декабря было для Питера всем, но в в этот раз многое потерпело перемены. Последнее минувшее Рождество стало иным, незнакомым по атмосфере и… одиноким, несмотря на визиты важных людей. Большому числу заключённых в сочельник выпал шанс посмотреть какой-то фильм в предназначенном для бесед зале, многие получили письма и даже умудрились обменяться подарками типа сиг, а охранники прошлись по камерам с поздравлениями. Сокамерники Питера поздравили сухо — они всё ещё его не принимали. Но хотя бы не зачмырили, как в самые первые дни, что не могло не радовать. Порадовать-то порадовало, вот только потом они вновь повели себя, как настоящие козлы. Об этом позже. А пока время важной ремарки. Теперь новый дом Питера Бенджамина Паркера — данберская тюрьма. Небольшая в плане количества заключённых, но просторная в масштабах и средненькая по условиям. Столовая и душевые человеческие, слегка запущенные футбольное и гандбольное поля, вовлечённый в работу персонал, какой-никакой распорядок дня… По сравнению же с Соной — небо и земля, конечно. Но блять, это всё ещё тюрьма. Место для отбывания наказания, изоляция, ежедневное страдание и душевная ноша. Здесь сидят в основном за должностные преступления и наркотики, педофилов и убийц наберётся едва с десяток. Как признался мистер Озборн, альтернатив имелось не так уж и много: Питера готова была принять либо относительно приветливая тюрьма «Данбери» (Коннектикут), либо «Форт-Дикс» (Нью-Джерси), которая, судя по отзывам, славится жестокостью. По всей видимости, от «Форт-Дикса» Питера отвёл сам Господь Бог. Правда, сначала этот Бог окунул его в бочку с дерьмецом, а потом достал на поверхность, дал походить очищенным сутки и поместил в ещё одну. Жаловаться на нынешний расклад бессовестно — всё-таки Питер мечтал о перемещении в эту бочку с самого начала. До Нью-Йорка всего пара часов, есть возможность видеться с близкими, прессинг не так жесток, как в Соне, и никто никого не травит… Дуть губы в обидке на судьбу просто грешно. На дворе давно февраль, но Питер любит ковыряться в том, что уже прошло. Наверное, потому, что ему почти не остаётся ничего иного. 19 декабря прошлого года он покинул Панаму, сел в самолёт в окружении крепких парней, извёлся от предвкушения и странного чувства внутри, названия которому дать не получилось. Сойдя с трапа, еле слышно спел строчки из песни Рианны «American Oxygen» («просто закрой глаза и дыши») и снова дал нацепить на себя металл. Проезжая по знакомым автострадам, Питер отказывался верить в своё возвращение. Он был благодарен, встревожен и запутан… 20 декабря его доставили в крохотный город Данбери и одноимённое исправительное учреждение. Кажется, в этот же день Питер сумел пересечься с мистером Озборном, который сказал ему: — Мы с Мэй всё время были на связи. Она навестит тебя тогда, когда это будет возможно. Терпение и ещё раз терпение, Питер. С тех пор фраза про терпение вертится в голове Питера постоянно. 21 декабря он вновь почувствовал себя первоходом, новичком, объектом пристального внимания. Облачённый в синюю тюремную форму, он осторожно передвигался по незнакомому зданию (не то чтобы ему много где разрешалось блуждать), поражаясь отсутствию сторонних запахов. Заново знакомился с тем, что, казалось, успел понять там, в стране с субэкваториальном климатом. Представляясь, Питер упоминал Сону в надежде, что это вызовет реакцию под названием «ого, где малец побывал!» и определённым образом поможет его адаптации. Уверенно и не заносчиво, как Он и советовал. Но большинство даже не слышало об этой тюрьме, кто-то даже попросил «больно не пиздеть». Ещё пара людей прогнала Питера взашей, а его сокамерники (Отто и Итан), изначально негативно настроенные, просто рассмеялись в лицо. То ещё мудачьё с отвратительным чувством юмора. Им до Него в этом аспекте как до Китая раком, в остальных и вовсе как до Луны. 22 декабря Питеру исполнился двадцать один год, о чём, естественно, нигде упомянуто не было. Лучшим и единственным подарком стал визит тёти Мэй. Но при виде неё Питера пронзило насквозь чувством вины и никчёмности. — Прости меня. Прости меня. Прости меня, — повторял он, сжимая телефонную трубку. — Я всё испортил. Прости. — Я бесконечно рада, что ты жив и здоров, — отвечала тётя. Тот её взгляд не поддавался описаниям. Он был тяжёлый, облегчённый, радостный и осуждающий одновременно. — Большего мне и не нужно. Здесь же лучше, чем там, верно? Вопрос внезапно ввёл в тупик, но Питер ответил, что да. Лучше. Везде лучше, чем там. В тот день должен был заглянуть и Нед, но лимит в виде одного посещения за день нарушать было нельзя. А потом его резко отправили к филиппинской родне до самого января. 23 число было обычным декабрьским днём, полным доёбок со стороны сокамерников, обидных и не очень. В столовой тогда дали вкусный обед, что немного подняло Питеру настрой. В полдень 24 декабря он увидел Мишель. Увидел впервые с того момента, когда ей и Неду пришлось отступить от ограды и улететь домой. Ограды хоть и не было, но чертовски мешало стекло. Хотелось разбить его и перелезть к подруге, заобнимать её до смерти… — Радость пришла в наш аул! — восклицала Мишель, светившаяся из-за долгожданной встречи. — Питер Паркер вернулся на родину! Прости, что не могла приехать прямо в твой день рождения. Всякие обстоятельства, предрождественская суета… — Всё путём, никаких обид, — заверил Питер. — Как ты тут? Ну и потрепало же тебя! Питер никогда не видел её настолько эмоциональной. И… счастливой. — Совсем плохо? — улыбнулся он. И та улыбка далась ему нелегко. — Нет, просто захотелось напустить драматизма, — ответила подруга. — Но ты изменился, да. У тебя другой взгляд. — Какой? — Тленно-охуевший. Представляю, сколько дерьма ты нахлебался. До сих пор не верю. — Тюрьма — та ещё школа жизни, — пожал плечами Паркер. — И мне ещё учиться и учиться. Повисла пауза. Нагнетать тюремной философией хотелось меньше всего. — Но не будем об…этом. Что нового успело случиться? Выкладывай! Мишель призадумалась, а затем быстро выложила ему всё: новости непосредственно о себе, об универских заботах, об их общих приятелях, об их реакции на случившееся с Питером… Потом, поняв, что в этой теме лучше не расходиться, вернулась к повседневному: — Кстати. Помнишь, как Нед слюнями исходился при виде Бетти Брант? Ты его ещё подбадривал, но в глубине души думал, что ни черта у них не сложится. Все так думали, даже директор школы так думал. И уборщики. — Забудешь такое, — покачал головой Питер. — Выкуси, Питти. Они теперь встречаются! Мечты сбываются. Кто-то наконец удостаивается долгожданного внимания, а кто-то переводится в другую тюряжку. Но если за товарища Питер порадовался, то в отношении себя всё было не так просто. — Не удивлюсь, если он сюда её приволочит, когда к тебе приедет, — сморщила нос Мишель. — Они как склеенные теперь. Не умеете вы что-то половинки себе выбирать. Это был жирнейший намёк на Мэри Джейн, но Питера он не задел. Бывшая давно перестала будоражить мозги. Их будоражил и будоражит по сей день некто другой. — А у тебя как на личном? — позволил себе тогда поинтересоваться Питер. Мишель была весьма избирательной в плане отношений и мало кого подпускала близко. — Пару недель назад я бы сказала, что тихо, как в могиле. — А сейчас? — Не совсем тихо, — уклончиво ответила подруга. Зарделась. — Да ладно, ерунда на самом деле. Ничего пока не ясно. Питер отчётливо помнит, как напрягся тогда. Повеяло новизной и ощущением, будто у всех всё рождается, процветает и кипит, кроме него. У него только бренность бытия и заданное течение. — Эй, я его хотя бы знаю? Чёрт. Только не смей выходить замуж, пока я здесь! — Свадьбы — это отстой, Питти. И, как я уже сказала, ничего такого… Ничего такого пока нет. — Тюрьмы куда больший отстой, — фыркнул Питер и, заметив приближающегося к ним охранника, успел сказать: — Возвращайся по возможности, был пиздецки рад увидеть тебя. А Мишель сказала, что пиздецки была рада увидеть его. И возвращаясь к злополучному Рождеству. 25 декабря Питер ещё раз свиделся с тётей, которая явно оттаяла. Сердечко подпрыгивало от её улыбок, настоящих, а не вымученных, и появилась надежда, что всё у них будет нормально. Не совсем как прежде, но хотя бы нормально. Вернувшись в камеру, довольный Питер знатно охуел, когда Отто протянул ему знакомый зелёный предмет. — Ты нас хоть и пиздец бесишь, но вкусняшкой, так и быть, угостим. Вот, держи в честь праздника. Самая качественная трава Коннектикута к твоим услугам. Смотри не запались, нам тут проблемы не нужны. — Плохой мальчик из панамской тюрьмы, кури осторожно, — добавил Итан, как-то странно поглядывая со своей верхней койки. Он уже вовсю дымил. Да, прямо в камере. — Свисток хоть сам смастеришь? — Да всё он смогёт, — сказал Отто. — Ещё раз с Рождеством, Питер Паркер! В тюрьме нужно уметь соглашаться и тем более отказывать. Питер отказывать не умел. Точнее, он был недостаточно научен. Терзали сомнения и подозрительный взгляд Итана не давал покоя… После вопроса «я точно не буду должен за это?» последовал отрицательный ответ, и желание поверить людям, с которыми предстояло жить около полутора лет, взяло верх. Питер покинул ужин раньше многих (в честь Рождества охрана не караулила двери и вообще была благосклонна) и в закутке душевого помещения затянулся. Пару раз, зато как следует. Тогда казалось, что травка расслабит его вечно напряжённые тело и разум, даст забыться хотя бы на пять минут… Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что творит. С собой у него была зубная паста и щётка. Уши — навострены. Небольшой минутный грех во имя любимого праздника, которого Питер и так себя лишил задолго до. После предстояло вести себя максимально порядочно, дабы выбить возможность выбраться из Данбери раньше конца срока. «Вкусняшка» оказалась далеко не качественной. То был синтетический каннабис с понамешанной в нём химической бурдой, на которую организм отреагировал весьма быстро и бурно. Наёб от милашек-сокамерников, подсунутый под маской добродушия. Не стоило вестись. Словив мощную паническую атаку и от души проблевавшись, Питер тысячу раз пожалел, что ввязался во всё это. В отчаянии и дезориентации разбил костяшки о стену, кое-как смыл косяк в унитаз, чутка поплакал и вспомнил Стэнли и Уилсона, которые верили в то, что он справится. Это и заставило успокоиться. Уэйд. Питер думал о нём перманентно. За маленький период времени они успели чокнуться друг от друга, немало пройти и в итоге разойтись по разным углам, тюрьмам, странам… По факту ушёл только Питер. Он хотел уйти с того самого момента, как его выперли из автозака и сказали: — Дальше пойдёшь один. Без глупостей, ясно? Шедший к Соне в одиночку и провожаемый большей её частью. Прощаться с Уэйдом было особенно тяжело. Спешно умывая лицо и боясь спалиться, Питер представлял, как Уэйд в своей манере дал бы ему нагоняй за этот треш. Сердце забилось быстрее, когда представилось и то, как Уэйд отправляется на разборку с этими типами. О, он бы точно разобрался. Всех бы порешал: Отто поотрывал бы руки, а Итану затолкал косяк в глотку. Гиперболы, но всё же. Но Уилсона рядом не было. Питеру нужно было справляться самому. То Рождество получилось скверным, но именно оно поспособствовало отрезвлению. Паркер взял себя в руки и пообещал держаться: не вестись на провокации, продолжать подступаться к сокамерникам, несмотря на их гадкие характеры, присматриваться ко всей остальной тюрьме и не лезть на рожон. И вот она, середина февраля. Питер без понятия, сколько градусов сейчас в Панама-Сити, но в Данбери +3 по Цельсию. Утренняя прогулка (или выгул?) близится к концу. Во дворе народу тьма, каждый в своей кучке, а Питер… Питер вроде как в своей. Подступиться получилось, но не на все сто процентов. В него иногда прилетают подзатыльники и запугивания, так что есть куда двигаться и расти. Единственное, чего точно не хочется — марать руки. А, ну да. Иногда он подрабатывает гонцом. Как сейчас, например, когда Отто просит позвать его знакомого уголовника Квентина. И Питер идёт его звать, зная, что это очередной, но всё-таки временный пиздец жизни. Всё проходит, и это непременно пройдёт… Квентин Бек (загремел по финансовому мошенничеству на долгие годы) приходит к ним минутой позже. У него вальяжная походка, зализанные назад волосы, нервная манера говорить и собственная банда. Не то чтобы он держит в страхе всю тюрьму, как кое-кто, но определённые регалии имеет. Квентин не опускался до полноценного разговора с Питером ни разу, хотя порой расстояние между ними не превышало и пары метров. Прохладный воздух ловко забирается под куртку, заставляя дёрнуться. До Питера, ударившегося в размышления, доносятся только обрывки зековских фраз. Но одну он слышит целиком: — До меня вот тут весточка дошла, что чела, который мне пиздец как насолил в одном деле, — рассказывает Квентин. — На зоне инвалидом сделали. И не говорите, что кармы нет. Слава сарафанному радио! — Как насолил? — поступает вопрос. — Стори такая: этот чел, будучи не особо умным с рождения, взял родительские бабки и открыл аж три бизнеса. Обеспеченная семья тупику-ребёнку на лапу дала без проблем. Десять лет назад дело было. Увлёкся этот дебил, накосячил и мне дорогу перешёл, я тогда только начинал вариться… Мы хоть и разобрались, но я его до сих пор не простил. Так он не успокоился, сука, на других нарвался по итогу! А уж они его и так, и сяк, пистолетами-пулемётами, он от них только и делал, что прятался… Родители слились: мол, ебись, сынок, уже как-нибудь сам. Ну и вот, прилетел он в Панаму, а его и там выследили. На тачке до победного гнали, и хоп! Придурок просто влетает в здание. Один труп и ещё у одного телесные, ну как так? Короче, там и дали пять лет строгача. Панаму?.. Питер напрягается. — А звать-то героя как? — спрашивает Итан. Питер замирает. — Трей МакДугал. В тюрьме для чего-то переделался в Ти-Рея… Теперь, походу, опять ничего не может без помощи других, представляете, да? Обсос он и есть обсос. Внезапно пробивает на смех. Сначала на тихий и незаметный, но потом Питера прорывает до такой степени, что ближайший охранник делает замечание. Компания заключённых же косится в непонятках. Кто он теперь с такой-то реакцией? Чокнутый? Странный? Возможно, но ведь люди вокруг не знают правды… Угарно. Да как такое хитросплетение обстоятельств возможно вообще? Вселенная издевается, подкидывая Питеру вести с прошлого места отбывания наказания, точно. Трей, мать его, МакДугал оказался форсажником! — Это про тебя мне в уши лили, что ты сидел в панамской тюрьме? — теперь он замечает, как к нему осанисто движется Квентин. Личное обращение впервые за всё время. Растерянность и несколько пар глаз, обращённых прямо на Питера. Главное сейчас — не облажаться. — Сидел и имел честь слышать, как Ти-Рей скулит, как псина, — подняв подбородок, уверенно отвечает Питер. — Ему действительно досталось. — Чё, реально? А за что? — Квентин подходит практически вплотную. Стоя с таким человеком рядом, думаешь, вздыхать ли лишний раз. Но его интерес не кажется поддельным. — Да забей ты на его пургу, не сидел он нигде! — доносится до них голос Отто. — Как знать, как знать, — отмахивается Квентин, теперь уже рассматривая Питера с головы до пят. — Когда я спросил пару вертухаев насчёт него, они почему-то отмолчались. Ты ведь не так прост, как кажешься, а? Раздаются свистки охраны, призывающей покинуть двор. Секунда-другая, и заключённые образуют собой хаотичное движение Броуна. — На ужине со мной и моими братанами сядешь, — успевает бросить Квентин. — Потрепаться с тобой хочу. …Не знающий, чего ожидать от предстоящего разговора, Питер садится рядом с бандой Квентина, потому что другого выбора нет. Сегодня в меню говядина с бобами, овощной салат и яблоко — у Питера особая заострённость внимания на приёмах пищи, потому что он не ел нормально несколько месяцев. В голове всплывают похожие ситуации и собственное оробевшее поведение, имевшее место быть когда-то там, вдалеке, вот только глаза напротив теперь другие. Они серо-голубые, не карие, они смотрят иначе… Разговор, к изумлению, клеится сразу: Квентин требует рассказов о Соне, жирных подробностей о Ти-Рее, которого в последний раз Питер видел чуть ли не ползающим, затем просит краткое изложение о нём самом, о его статье, сделанных выводах и жизненных принципах. И Питер рассказывает, не догадываясь, что через пару дней будет сидеть с братвой Бека снова, а через пару недель будет вхож в его общество и закрепится там корнями. В самом конце февраля происходит пробуждение с мыслью, что благодаря Квентину и его вестникам (коих явно не один) Питер сможет узнать хоть что-нибудь об Уэйде. Потому что любопытство не исчезает. Потому что Питер, кажется, нашёл своё в той величественной разрухе и потому не может успокоиться до сей поры. Потому что. «— Кажется, голубое достояние Канады не озеро Пейто, а я. Потому что я, блять, такой гей сейчас. Готов часами на тебя смотреть! — Господи-боже. Ты серьёзно?». Вся суть их общения на последних порах. Как ни странно, среди напряжённости и малоприятных внешних факторов, было место и комплиментам, поддержке, мягким подъёбам, смеху. Всё то в Уэйде, что поначалу казалось странным или пугающим, в один момент стало до дури притягательным. Нельзя сказать, что Питер не видел его недостатки — их-то как раз было видно прекрасно. Питер часто вспоминал те совместные трапезы, состоящие порой из переспелых фруктов и добытых Уэйдом банок «Доктора Пеппера», те опасения друг за друга, успевшие появиться притирки и примирения. Он вспоминал их секс, который не всегда был удачным. Но он был таким… Не то чтобы долгожданным, но ожидаемым, потому что всё к нему и шло, и шло размеренно. Смущающим. Не нежным, но по-своему чувственным. Доставляющим в какой-то момент боль, а в другой — вполне терпимые неприятства, а затем и кайф. И поскольку в нём принимал участие Уэйд, забавным тоже. Были и боязнь, и кашель (так вот оно как, кхм, делать кому-то минет), и продолжительные взгляды глаза в глаза, и поучительность: — Качество секса повышается в том случае, когда выброс агрессии обоюден, — говорил Уилсон, причём в обстановке, совершенно от таких взаимодействий далёкой. Кажется, тогда он зашивал носок. — Даю тебе время, чтобы взбеситься на меня. Вот тогда-то и оторвёмся. Оторвались. Каждый получил свой выброс окситоцина, выработавшийся после оргазма. О всех этих волшебных ощущениях «после» Питер, честно, успел позабыть. На радостях понаставил Уэйду засосов и вконец забыл о смущении, забыл вообще обо всём, кто он и что… После поднялся с койки, сделал ровно два шага, но подкашивающиеся ноги его подвели. Без смешков не обошлось. Как и без дальнейшего сравнения с тем, что касалось Мэри Джейн. О да. Первая и единственная девушка Питера в постельном плане. Нареканий и сейчас не найдётся, хотя было место и казусам, и расхождениям во взглядах, и «у меня сегодня болит голова/я упахался в зале, давай просто полежим?». Как ни крути, было весело и задорно. В целом. Но особо Питер в сравнения не углублялся — вспоминать секс с бывшей значило вспоминать и её саму, а этого лишний раз не хотелось. Да, гейский секс не входил ни в один из его воображаемых планнеров. Да, он и сейчас в них не входит. Но это — опыт, причём такой, въевшийся в Питера прочняком. Потому как он соглашался и испытывал удовольствие, когда его долбили по простате, вывод напрашивался очевидный. И жизнь продолжается, хоть в ней и нет того, кто этот опыт с Питером разделил… Вдох-выдох. Ещё разок: активный вдох и едва слышимый выдох. Питер, как ребёнок с СДВГ в прошлом, знает, какими полезными могут быть дыхательные упражнения. Думалось, что он, хороший мальчик из хорошей семьи, никогда не будет знаться с опасными Уэйдами Уилсонами и ему подобными. На самом деле, у него нет подобных. Он реально такой один, со всей своей придурью и гениальностью. И Питеру чертовски его не хватает. Острая нужда узнать хоть что-то о нём покоя не даёт, поэтому в начале марта Питер решается на диалог с Квентином: — Помнишь же про Ти-Рея? Кто тебе сказал о нём? Ну, что его отметелили. — Хм, — Квентин смотрит на него с недоумением. — Ничего себе какую тему ты взрыхлить решил. Ну, цепочка тут длинная… Браток моего человека созвонился с нашим общим знакомым, у которого в ту Сону отца посадили. Он когда в последний раз туда нагрянул, про Трея и узнал, причём чисто случайно. Звякнул братку через недельку, а браток сказал моему человеку. И только пото-о-ом молва дошла до меня… — И часто тот ваш знакомый отца навещает? — Да он разрывается между городами. У него батя — зверь, таких нельзя на произвол судьбы бросать. Им ничего не стоит собственных детей кончить, если те себя как-то не так поведут. Стелится, как сучка, короче, то и дело в Панаму летает. Набрав в лёгкие воздуха, Питер продолжает: — М-могу я попросить узнать об одном человеке из Соны? Или это нереально? — Реально-нереально, это только жизнь покажет. Кто такой хоть? — Э-э… — задумывается Питер. Одного слова будет мало. — Он авторитет, его там точно все знают. — По типу меня или круче? — прикуривает Квентин. — О… Нет, он просто крутой. Без всех этих сравнений, да. П-просто крутой. Хоть он и говорил, что всё относительно, но он крут именно безотносительно. Очевидно, что на Питера смотрят как долбоёба, но, по крайней мере, ему обещают сделать запрос на инфу.

__

Весь этот Пандемониум* начинает бесить Уилсона ещё хлеще, когда появляется лучик надежды. Безымянный лучик неизвестного возраста и наружности, зарабатывающий на освобождении пленных, осуждённых и остальных, кто по всяко-разным причинам застрял в чужой стране. По-любэ ведь не лучик. В голове рисуется суровый тип, улыбающийся раз в пятилетку. Умный и с крутыми связями, умеющий ускользать, с мрачным бэкграундом и чутка поехавший на теме чужих мотивов. Да, как-то так, пожалуй. Но он нужен Уэйду сильнее, чем тупорылому туристу, склеившему в Тайланде отнюдь не девочку, нужна помощь специалиста. С потенциальным Освободителем связь осуществляется аж через несколько лиц, крайнее из которых периодически звонит Уилсону и обо всём докладывает. И в каждом их разговоре звучит слово «деньги». Деньги. Деньги. Ты нашёл деньги? Без денег не обойтись. Дееееньги. Что по деньгам? Что-что, туго всё. Живи Уилсон в городе — раздобыл бы без проблем, но он ограничен пространством, которое надоело и засело в печёнках. В продажу идёт скопленное за тюремные годы добро, разнообразные хреновины, приходится даже отдать неплохой нож группировке чёрных, но прибыль выходит слабая. Кокс, наследие Фрэнсиса, он толкает внутри и думает протолкнуть товар на волю. Сколько вообще тому типу нужно? Отсутствие конкретики бесит, ведь можно до бесконечности гроши собирать, а в итоге остаться ни с чем. Ещё эти каждодневно посещающие воспоминания… Своего рода шоковая терапия, от которой Уилсона разве что не рвёт. Казалось бы, ему, взрослому мужику, всё нипочём, давно пора перестать видеть грустные глазёнки в зеркале. Но сука, не так оно просто — не думать о Питере, о том, как он там, в своём Коннектикуте. Неведение сводит с ума. — Я бы очень хотел его увидеть, — признаётся Уилсон, глядя на горизонт. Они с Пьетро периодически наматывают километраж по двору от нехуй делать или гоняют мяч, а сейчас просто курят. — Хоть глазом взглянуть, убедиться, что он в порядке… — Питер мне нравился, — произносит Пьетро. — Крутой чувак, выиграл жизнь, считай. Где он, говоришь? — В соседнем от Большого Яблока* штате. Там, наверное, по-божески всё, не как у нас тут. — Раз по-божески, значит, должен быть в порядке. А потом внезапный, робкий вопрос: — Вы с ним… Вы же мутили? Мутили. Ага, как же. Может, высокие эпитеты не про них, но и дешёвые, подростковые словечки типа этого — тоже. — Мы с Питером бок о бок переживали всевозможные пиздецы. Он мне другом, нет, семьёй стал. Всё ещё думаешь, что мы «мутили»? Молчание. Пьетро долго хотел узнать хоть что-то об их отношениях, очевидно. Узнал и больше ничего спрашивать не будет, потому что не тупой. — Ты как Тоня Хардинг, только с яйцами, — вдруг говорит он. — Кто ещё такая? — хмурится Уилсон. — Тоня Хардинг, ты чего! Известная фигуристка из Штатов, в начале девяностых многих нагнула. Если уж я о ней в своей жопе мира слышал, то ты-то тем более должен! — И чем мы похожи? — Оба ебанутые наглухо, но пиздецки сильные. Стоите на своём до конца типа. — Круто, — не понимая, как реагировать на сомнительное сравнение, Уэйд показывает рукой вдаль, на закатное марево. Красиво, но надоевшее. — Сбежать бы к херам, да? Не могу я здесь. Никто не знает, что он планирует сменить локацию. Лучше о таком и не трепаться, а фраза про сбежать — так, проверка реакции. О бегстве тут не думал только ленивый, но сейчас гораздо больше тех, кто попросту забил, смирился. — Да никто не может, но живут все, как могут, — Пьетро начинает тушить сигарету об ограду. — Вот мне сколько ещё в Соне жопу греть? По-моему, год. Бесполезняк ковырять ложкой путь на свободу или чуда ждать, как-нибудь протяну, короче, а потом на родину, если обо мне вообще вспомнят. Ну не мой это климат, вообще! Ебучие жара-дожди-жара, кому такое надо? — И не мой, — загадочно соглашается Уилсон. — Не мой. Да всё вокруг — подчиняющиеся некогда или до сих пор люди, горы вещей, его или проданные/розданные им, и сама тюрьма, которая поднимала-опускала Уэйда, уча жизни — никогда на самом деле не было его. Заблуждение, вздорище, подстёгивающее найти действительное своё. Срать, что скоро сорок и бросаться на такие поиски по меркам общества поздно… Ничто и никогда не бывает поздно. Когда Уэйд возвращается на продавленный тёплый диван, сотовый в его кармане начинает вибрировать. Номер незнакомый, но чутьё буквально вопит: «бери». Уилсон нажимает на давно стёртую кнопку с изображением зелёной трубки…

__

Поначалу было страшно сказануть лишнего, опозориться (это Уилсон может и всегда мог), испортить о себе впечатление. Очко сжалось так, что иголка не пролезла бы. Освободитель не представился, но сразу попросил обращаться на «ты» и назвал Уилсона любопытным. Но нихера это не значило, потому что потом он начал чеканить следующее: — Как ты будешь выбираться из тюрьмы меня мало колышет, потому как моя грёбаная задача — вытащить твою задницу из страны. Максимум, который я могу предложить — перехватить тебя на каком-нибудь шоссе, что будет возможным только при условии чистых вспомогательных дорог. Ублюдки обожают устраивать западни, так что предусмотри и это. Усёк? Хоть стой, хоть падай от таких заяв. — Могу я вопросик задать? Важный для меня. Намеренное молчание. Уилсон осмеливается продолжить: — Мне сказали, что ты вытаскивал людей непосредственно из тюрем. Что же не так в моём случае? Гонора почти нет, но услышать гудки всё равно страшно. — Ты, может, и осведомлён, но глуп, — не сразу поступает ответ. Голос на том конце успел стать ещё недовольнее. — Мне пока ни к чему светиться и тереться около здешних тюрем. Знаешь пословицу «всему своё время?» — Разумеется. — Присмотрюсь, наловчусь и со временем припаркую не одну вертушку на крыше твоей тюрьмы, а пока даю тебе неделю на всё про всё. Не хотелось бы в итоге потратить драгоценное время зря. Предупреждаю: никаких вторых шансов, просьб перенести время и прочего дерьма. Ближе к событию я позвоню снова. Время пошло, Уэйд Уилсон. Отбой. Пип! — и таинственный освободитель отключается. Фраза «так я буду твоим первым в Панаме?» остаётся не озвученной. Воу. Кукла Билли с его «игра начинается!» просто нервно курит в сторонке на своём лясике, настолько этот мужик показался харизматичным, волевым, явно не пальцем деланным… Уилсон впадает в смятение. Задача перед ним поставлена трудоёмкая, серьёзная и нервотрёпная. Но если дело выгорит, он окажется далеко отсюда и вкусит нормальную жизнь. Это желание, вспыхнувшее с невиданной силой — единственная мотивация действовать. Почему оно вообще вспыхнуло? Да потому что никуда не годится жить с выжженной ватой внутри. А сожглось там всё по одной конкретной причине. Итак, катастрофично маленький недельный срок. Чуть больше, чем длилось сотворение боженькой Земли. Подкопы и прочая лабуда отпали давно. Что, мать вашу, ему вообще остаётся?.. На следующее утро после звонка Уилсон спускается подышать, внезапно замечая Хулио, спускающегося с вышки — видимо, его смена кончилась. Тот самый молодой охранник, благодаря снисходительности которого Сона смогла стать грязным, но королевством. Эту вредину не было видно давно, примерно с октября прошлого года. Странно. Отпуск себе выбил, что ли? Эти ебанаты с автоматами вообще могут претендовать на отпуски? — Как житуха, Хулио? — кричит Уэйд, подходя ближе к решётке. — Где ты пропадал? — Уилсон! — замечает его Хулио, останавливаясь. Ему от силы двадцать пять-двадцать шесть лет, но сейчас он выглядит сонным, разбитым и кажется старше. Уэйд знает: люди не возвращаются такими из отпусков. — Странные дела, но я успел по тебе заскучать! Погоди-ка… У тебя какая-то другая стрижка. — С некоторых пор я стригу сам себя. Девочки сюда больше не приходят, знаешь ли. — Знаю-знаю, пропала твоя золотая жила. И моя тоже. Не секрет, что проценты от проститутского промысла доставались Хулио и ещё паре ребят. Се ля ви — умей делиться, если хочешь, чтобы твой корабль держался на плаву. — Раньше после ночных смен ты был бодрей. Сдаёшь позиции? — Нет, просто… — охранник отводит взгляд. Подозрительно. — У меня сейчас трудные времена. — Напоминаю, что ты можешь делиться со мной, чем угодно, — начинает юлить Уилсон. Его не покидает ощущение, что всё это неспроста. — Я твой старый друг, Хулио. Вряд ли помогу делом, конечно… Ты только скажи. Мешкание длиной в секунд десять, и явно грустный Хулио вываливает карты на стол: — Да тёща у меня серьёзно болеет, Паркинсон чёртов! Третья прогрессирующая стадия, лекарства и почти еженедельные обследования… На всё это знаешь, сколько уходит? Я-то думал, что потяну вместе с женой, но черта с два, а у нас дети к тому же! С начала осени нашёл ещё работу, где платили намного больше, чем здесь, и уволился, хоть и не хотел. И всё нормально было до января, и вдруг потом бац, и предприятие сокращают, жену тоже увольняют! Я остался у разбитого корыта, на мне четыре рта, которые нужно кормить, а один ещё и лечить, свалились коммунальные долги… Где работать, чтобы платили достойно, я и знать не знал! В итоге судьба опять привела в Сону, чтоб её… Четыре «Нескафе» за ночь, сейчас ещё одну кружку и на стройку. Я теперь заодно и подсобный рабочий. От зелёного, туповатого Хулио, которому жизни учиться и учиться, не осталось и следа. И пусть он всё ещё не умеет управляться с М4, зато у него появилось умение выживать. Внезапно Уилсон обнаруживает в нём черты самого себя. — Твой рассказ ужасен, — произносит он, может, слегка переусердствовав с сочувствующим тоном. — Но сейчас-то всё стабильно? Или жопа как была непроглядной, так и осталась? — Так и осталась, — отвечает охранник. — Лекарствами закупились, но доктора намекают на операцию, потому что таблетки не очень справляются. Да и долги мы ещё не погасили… Я это, Уилсон, пойду уже. Здорово, что ты живой, а то мне про тебя понарассказывали, что ты больше на трупа походил одно время. Жаль, что Джека тут нет… Хулио уходит, больше ничего не говоря. Уилсон, которого загрузило мыслями, кричит ему вслед вопрос о том, когда у смотрящего следующая смена. — Должна быть со среды на четверг, но я отпросился! — А кто в выходные заступает? — Наверное, Феликс, Мигуэль, ну и я. А зачем тебе? — Да так, ничего… Просто, — уверяет Уилсон. — Держись давай! Быстрое возвращение в камеру, хватание мыла, полотенца и носков. Да, Уэйд чаще всего моется в носках и сланцах, потому что заебался выводить грибок с ногтей ещё на первых тюремных порах. Поворот крана, ощущение ледяной, а затем более тёплой воды на своём теле. Много мыслей, атакующих мозги… И внезапно одна мысль-ностальгия. Как-то раз он зашёл в душевую, где увидел Питера. Не моющегося, нет. Выходящего оттуда в мокрой блядской майке, с влажными волосами, лежащими не так, как всегда, чистого и тёплого, непозволительно хорошенького… Вот вам и «no homo». Наверное, всё потому, что Уилсона всегда влекла нетипичность, а Питер был уникальным. Был и есть. Питер был настолько уникальным, что несколько раз сажал Уэйда перед собой и заставлял его играть с ним в шахматы. И они правда играли, хоть Уэйд зачастую не врубался что, куда и как. Он был диким ребёнком, а после кризиса отрочества и вовсе предпочитал играть людьми, а не деревянными фигурками. В последний раз Питер сказал по поводу его игры что-то вроде: — Тебе бы не помешало научиться связкам. — Каким ещё связкам? — Связывание — это нападение, при котором вражеская фигура загоняется в тупик или берётся в заложники, — принялся объяснять Питер. — То есть, допустим, ферзь в таком случае сбивает пешку, которая закрывает собой либо более важную фигуру, либо важное для ферзя поле. В итоге сбивается та важная фигура и открывается доступ к сильной позиции. Очень крутой тактический приём. — Хуею с твоего ума, — присвистнул Уилсон. — Шахматы многому меня научили. Они как модель социальной жизни и всё такое… …Вот она, молния, угодившая в башку. Самая скучная в мире и в то же время гениальная игра приводит лидера к инсайту. «Ферзь сбивает пешку, которая закрывает важное для него поле… О божечки. Не подскользнуться бы на мокрой плитке от такого поворота. …загоняет в тупик или берёт в заложники». Гениально. Столько бесхребетных пешек было перебито, чтобы в итоге подойти к той самой, последней. Уилсон не собирается ломать его полностью, только чуточку запугать и слегка надавить. Он вынужден сделать это. И он сделает это с Хулио.

__

Тип, толкающий синтетическую дурь школьникам, был пятнадцатой его целью. Дурь вызывала кучу побочек, и все закрывали на это глаза и дальше, если бы не вмешались некие люди, а затем уже и Уилсон. Он быстро вышел на торговца и сломал ему кисть — считай, вообще не навредил. Он взялся за этот заказ, потому что в тот период жизни считал наркоту калечащим жизни злом. В Соне пришлось приторговывать самому, но именно кокаином редко-редко, потому что иначе бурлила совесть. И где он теперь? Теперь он пропихивает порошок вовне. Уилсон снова стал плохим, вероятным убийцей судеб, но он знает, что эти радикальные меры временны. Как только он выберется, если он выберется — никакой наркоты, самосуда и грязи, а алкоголь только по 1 июля, в день Канады. Ну и может, ещё в день рождения. Не пустое обещание, а клятва. К пятнице на руках оказывается пóтом нажитые тысяча долларов и двести пятьдесят панамских бальбоа наличкой. На аукционы больше нечего выставлять, Уилсон гол, как сокол. В его голове будто стучит бомба с часовым механизмом, напоминающим о важности происходящего. Оступиться и похерить всё никак нельзя. Идея побега есть. Она сыра, до конца не продумана, но хоронить Уилсон её не будет. Однако его трясёт, как никогда прежде. Оправившись после приступа тревоги, в десять вечера он набирает заветный номер, неизвестно на что рассчитывая: — Мужик, слушай, я знаю, что звонить мне права не давали, но я сойду с ума, если не спрошу, что у нас по оплате. Всё, что я смог выдоить — это тысячу с хуём долларов. Больше у меня просто не выйдет, а дедлайн типа на подходе… Плюс половина денег уйдёт на дело, без которого я просто не покину эти грёбаные стены, — тараторит Уэйд. — Я, бля, не Супермен, и мне их не пробить, а вне их я никому не нужен. Гробовое молчание бьёт по Уэйду, как молоток по гвоздю. Вот только гвоздям не бывает больно. — Мужик, если понадобится, я отобью бабло и сделаю всё, что хочешь! Буду убирать дерьмо за твоей псиной, если она у тебя есть, за тобой, или готовить тебе карбонару каждую субботу, всё, что угодно, только не бросай меня здесь, потому что я не могу, — умоляет он, чувствуя, каким влажным успел стать его лоб. — Я больше не могу. Набиваться в рабы ниже его достоинства, но и такого отчаяния, как сейчас, у Уилсона никогда не было. Новая грань ёбаной жизни. Он делает непозволительное, звоня в такой час и такому человеку. Играет с адовым пламенем, настойчиво выдавливая мольбы. Неясно, сколько проходит времени, прежде чем Освободитель говорит ему: — В воскресенье я буду ждать тебя в километре от автобусной остановки с девяти до одиннадцати вечера в чёрной тачке. Встану около уродливого большого дерева, ты его даже в темноте узнаешь. От остановки влево. Километр. Берёшь столько, сколько есть, и дуешь ко мне. И чтобы никаких сюрпризов, понял?! С остальным будем разбираться после. — Чёрт! — вопит Уилсон. — О мой бог, спасибо тебе! Я знал, я верил! Спасибо, мужик! Копошение в трубке вынуждает снова сорваться криком: — Погоди, не вешай трубу! Я могу узнать, как тебя зовут? Хотя бы псевдоним назови, ну! Как к тебе обращаться? Знаешь, я могу называть тебя «Царь Небесный», если хочешь! И перед тем, как связь обрывается, он слышит хриплое: «Зови меня Логан».

__

В апреле в Данбери становится гораздо теплее. К этому месяцу Питер возвращается к своему первоначальному весу, но не состоянию. Расшатанная психика нет да подкинет что-нибудь. — Короче, пришла таки инфа насчёт Уилсона. Мне сказали, что его никто не видел уже недели три, — докладывает Квентин во время хуллиардной прогулки. — Вообще. Хер знает, что там за порядки такие, но его либо вытащили, либо он сбежал. А может, кокнули и спрятали труп? Земля уходит у Питера из-под ног. Ч-т-о? Вытащили? Нет, невозможно. Сбежал? Но как? И куда? Один? Убили? С его-то охраной и восстановленной репутацией? Но Уилсона нельзя убить. Он пуленепробиваемый, железобетонный и дал бы фору герою Уиллиса из «Крепкого орешка». Его нельзя убить, но… Но и Сона тюрьма с характером, она как отдельный плотоядный организм. В ней могут твориться леденящие душу кошмары, куда более масштабные, чем те, что застал Питер. И от данной мысли становится не по себе. Он уже давно не наблюдатель и не участник событий панамской тюрьмы. Эти страницы жизни остались позади, но теперь Питера вернуло к ним снова. С ним сейчас творится неладное, аж в дрожь бросает. Шокшокшок. «Что с тобой, Уэйд? Что ты натворил?» — Питер, — щёлкает перед ним пальцами Квентин. — Алё, Земля вызывает! «Где ты, чёрт побери?» …И дозывается не сразу. До самого лета Питер живёт в состоянии полулихорадки-полуоцепенения. Охранниками это воспринимается по-своему, они не делают ни единого замечания и тем более не суют в карцер. Зато часто докапывается Квентин: — Я с тобой, замороженным, заебался! Ты можешь нормально сказать, что с тобой стало? — Да всё в поряде, Квен. И я не заморожен, просто… Я-я интроверт? Отмазка века вызывает закатанные глаза: — Скорее хуеплёт, а не интроверт. Приди уже в себя наконец. Тут слишком много хмурых физиономий, только твоей для полного эффекта не хватало! Позже адвокат предлагает подать заявление на условно-досрочное, потому что основания для этого есть: примерное поведение и прошедшая треть срока. Собрать все необходимые материалы и ждать, а там и недалеко до родного крыльца. Питер говорит сухое «да, конечно». Мистер Озборн и Гарри, изредка заглядывавшие к нему, поздравляют с такой замечательной возможностью. Друзья пребывают вне себя от счастья, тётя — подавно. А у Питера есть осознание, но нет должных реакций. В голове путаница. На заседаниях он превосходно изображает раскаяние за совершенное преступление. Да нет, раскаяние и правда было, давно. Оно в нём отболело ещё в Панаме. Но теперь Питер предпочитает просто натягивать нужные маски. В конце сентября удаётся выбить условно-досрочное освобождение с рядом требований вроде: «не покидать дом после девяти часов вечера», «не посещать увеселительные заведения», «регулярно отмечаться в полиции». Мечта номер один сбывается, и радости, конечно, полные штаны… Но загнанное не без усердий на задний план возвращается. Чаще всего по ночам, когда Питер смотрит на соседний дом, на знакомые окна, в которых никогда не загорается свет. Надо же, даже он успел вернуться, а она — всё ещё нет, ни разу. Так сказала Мэй. Видимо, судьба у Питера такая: лишаться любимых. То от него уходят, теряясь из вида, то уходит он. Несмотря на разрешившуюся ситуацию с тюрьмами, боль внутри и не думает стихать. Но там не только боль, там незнание, тоска и полынная горечь. И потерянность перед дальнейшей жизнью, возведённая в абсолют. — Где вы? — спрашивает Питер у тишины сразу о двоих. — Где вы? Тишина не даёт ответа. Как-то утром он делает селфи в зеркало и выкладывает в Instagram с подписью «Возвращение домой! :)». Через минуту в директе оказывается два сообщения, а через пять — пятнадцать. В каких-то зашкаливают плачущие эмодзи, а в других неожиданно много текста. И вопросов, конечно, куда без них. Что же, теперь все знают, что Питер Паркер дома. И это определённо новая эпоха. ______________________________________ * Пандемониум — место, где царит разврат и распутство, ну и демоны с хуебесами тусуются * Большое Яблоко = Нью-Йорк