Перевал

Долго шли по тёмным переходам, впрочем, довольно оживлённым. То и дело попадались спешащие навстречу люди и эалы, откуда-то доносились крики, звуки музыки, смех. Куратор Уллиан шагал впереди, уверенно указывая путь. Невысокий, сутулый и чопорный, он походил на домашнего учителя, Родрик даже поглядел на его пальцы, ожидая увидеть на них чернильные пятна. А увидел шрамы на костяшках и множество других рубцов, старых, побелевших. Встречные вежливо раскланивались с куратором, а на его свиту глядели без любопытства: подумаешь, принц, лорд да сын хранителя печати. Наконец, куратор толкнул неприметную дверь, и они оказались в небольшой комнате с маленьким окошком под потолком и длинной скамьёй у стены. За другой дверью в противоположной стене слышались негромкие голоса. Куратор вежливо указал на скамью: — Ваше Высочество, господа, прошу вас присесть. Нам придётся подождать. — Почему? — вскинул подбородок Родрик. Его терпение стремительно иссякало, мир по краям подёргивался багровым туманом. Неприятности, от которых предостерегал его лорд советник, из разряда вероятных переходили в неизбежные. — Насколько я знаю, я — единственный покупатель. Назовите цену и отдайте мне мою собственность. — Чтобы назвать цену, лорд Родрик, мне нужно знать, в каком состоянии сейчас находится выбранный вами эал. Какова вероятность его полного выздоровления. Какова вероятность летального исхода. Если эал почти наверняка умрет, вы сможете получить его в подарок. Если же его раны не опасны, цена будет совсем другой. — У него задета печень, — вступил в разговор принц. — Он может истечь кровью в считанные минуты. А может прожить несколько дней и все равно умереть от потери крови. — Мой принц прекрасно осведомлён о строении смертного тела, — куратор слегка поклонился, вежливо, но без подобострастия. Он держался с удивительным достоинством, будто ему каждый день доводилось беседовать с такими важными вельможами. Впрочем, может быть, так оно и было. — Если лорду Родрику будет угодно подождать, мы можем вернуться к этому разговору, скажем, через три дня? Если эал за это время умрет, разумеется, лорд мне ничего не должен. Принц взглянул на Родрика вопросительно, тот покачал головой. — Благодарю, это щедрое предложение. Но я предпочитаю решить дело как можно скорее. Принц присел на скамью, жестом предложил Родрику занять место рядом. С негромким «прошу простить» куратор скрылся за дверью. Риан прошёлся по крохотной комнате, выглянув в окно, воскликнул: — Господа, мы же сейчас прямо под ареной! Я вижу западные ворота! Принц улыбнулся чуть снисходительно. — Вы знаете, лорд Родрик, а ведь наш милейший Риан владеет несколькими бойцами. У куратора Давона, если не ошибаюсь? Это не такой престижный лагерь, как у Уллиана, но на малой арене и он собирает достаточно зрителей. Доходное ли это дело, Риан? Сын советника неожиданно покраснел, смешался. Пробормотал, глядя в сторону: — Я делаю это не для дохода, мой принц. Эти эалы желают смерти, и я даю им такую возможность. Умереть в бою, с оружием в руках. Стать героями хотя бы на день, на час. Уйти на пике славы, не рабами, а воинами. — Как возвышенно, Риан, — усмехнулся принц. — Повторяй это почаще. Возможно, в один прекрасный день ты и сам в это поверишь. Разговор прекратился. В тишине стали слышны голоса за дверью, где-то далеко лязгнула решётка, лошадиные копыта застучали прямо над головой. Родрик подумал, что в словах Риана есть, пожалуй, доля правды. Он вспомнил улыбку на губах Горностая, румянец на его щеках. В бою он стал живым, в момент смертельной опасности перестал быть рабом. Только бы выжил. Он заберёт его на север, даст под команду десяток. Поведёт на медведя, к логоссам по тайной тропе. Он заставит его забыть этот кошмар, подарит ему щенка белогнездовского волкодава, приучит пить северный торк, крепче которого только клинок в живот. Он станет ему другом. Он такой красивый, этот эал, редкая женщина в крепости откажет ему. Родрику ещё придётся утихомиривать особо ревнивых. Но пусть. Лишь бы выжил… Внезапно захотелось оказаться там, дома, на башне крепости, выше которой — только небо. Дверь наконец отворилась. Вернулся куратор, а вместе с ним и неприметный человек в тёмных одеждах. Он оказался лекарем. — Ваше Высочество, благородные господа, — проговорил он неожиданно высоким, почти женским голосом, — я только что осмотрел вашего эала. Не скрою, его состояние внушает опасения. Мне удалось остановить кровотечение, но рана опасна, задета печень, как и говорил Его Высочество. Есть и другие раны, они опасности не представляют. Хочу отдельно заострить ваше внимание на порезе под коленом. К несчастью, перерезано сухожилие. Я зафиксировал ногу в чуть согнутом положении, примерно на десять градусов. Именно в таком положении она и останется. Так что бойца или воина из него, увы, не получится. Он сможет ходить, но будет хромать. Сможет ездить верхом, но никогда не станет хорошим наездником. Родрик загрустил. Вот тебе и охота, вот и вылазка на вражескую территорию. Остаются лишь женщины в крепости. Маловато, чтобы выжить. Заметив выражение его лица, куратор сказал: — Моё предложение отложить решение на три дня остаётся в силе, лорд. Я также пойму если вы откажетесь от покупки. Гнев вспыхнул с новой силой. Его Горностая подлечат, завернут в красный плащ и продадут по дешёвке какому-нибудь извращенцу. Постельной игрушке бегать ни к чему. Подставлять дырку можно и с негнущейся ногой, неудобно, но как-нибудь приноровится. — Назовите вашу цену, уважаемый, и покончим с этим. — Ну что ж, ввиду того, что сказал нам почтенный лекарь… Надеюсь, цена в тридцать фунтов серебром не покажется лорду чрезмерной? За эту сумму можно было купить десяток хороших рабов-людей. Но торговаться Родрик не стал. — Пошлите за серебром в дом советника Сагомара. Нам также понадобятся носилки. Риан, ваш отец ведь согласится принять моего гостя? Принц воспользовался секундным замешательством Риана: — Если лорд советник не сочтёт возможным приютить эала, вы всегда можете рассчитывать на гостеприимство моего дома. Я сочту за честь принять вас и всех ваших — людей и эалов. Риан испуганно залепетал: — Нет, нет, прошу вас, лорд Родрик, не отказывайтесь от нашего дома! Отец будет в отчаянии, да и я, признаться, тоже. — Признателен Вашему Высочеству и не сомневаюсь в твоём расположении, Риан. Надеюсь отправиться в путь, как только раненый достаточно оправится. Родрик увидел эала, когда того, плотно укутанного в хорошее шерстяное одеяло, вынесли к ним на носилках. Лицо Горностая матово белело, как старая слоновая кость, приоткрытые губы посинели, и вокруг глаз залегли чёрные тени. Родрик видал трупы, которые выглядели лучше. И все же эал казался чудом, плодом печального воображения. И он принадлежал ему. Родрик коснулся лежащей поверх одеяла косы, выпачканной в песке. — Обычно мы перед продажей приводим наших питомцев в более пристойный вид, — вполголоса заметил куратор, от взгляда которого не укрылась нежность в жесте нового хозяина. — Но в данном случае лекарь рекомендовал покой, чтобы не открылось кровотечение. — Конечно, это разумное решение, — согласился Родрик, гнев которого внезапно улетучился. Как бы то ни было, а куратор по-своему заботился о своих эалах. Если только можно себе это представить: бросать под колесницы, травить медведями и при этом — заботиться. Двое рослых рабов подхватили носилки. Дорога по коридорам в утробе гигантской арены показалась вдвое длиннее. Родрик вздохнул с облегчением, выйдя за мрачные стены под неяркое небо ранней осени. Увидел своих орлов, спешащих навстречу. От них пахло пивом, на бородатых физиономиях облегчение сменялось недоумением, и лучше этих людей не было во всем свете. — Я полагаю, нет нужды ждать, когда мне доставят серебро, — напомнил о себе куратор. — Давайте покончим с формальностями прямо сейчас. Повторилась уже знакомая процедура. Прижав палец к овальному медальону, Родрик коснулся теплой и гладкой шеи своего эала и почувствовал слабый пульс. Мысленно обратился к раненому: «Живи, Горностай, только живи. Пока ты жив, всегда можно что-нибудь придумать. И мы придумаем, вместе». С куратором простились более сердечно, чем можно было ожидать, с принцем Астеном — сердечно до крайности, только что не обнялись. Принц не отпустил нового друга, пока не добился от него обещания прийти с визитом завтра же. Привели лошадей, Родрик и Риан сели в седло, но северянин предпочёл ехать последним, позади носилок, чтобы видеть бледное лицо своего эала, пыльную косу и длинное тонкое тело под шерстяным одеялом. К дому советника подъехали уже перед закатом. Пока устроили раненого, пока послали за домашним лекарем, едва осталось время на то, чтобы переодеться к ужину. За столом говорили мало. Притом Риан молчал пристыженно, Родрик практически отсутствовал, в мыслях устремляясь к раненому эалу, а советник прислушивался к чему-то сложному и запутанному, никак не желающему складываться в стройную картину его, Сагомарова, процветания. За десертом он озвучил мучительные сомнения: — Я никак не могу понять, Родрик, ты простак или хитрец? Ты купил за бешеные деньги раба, который, скорее всего, умрет. И заполучил себе в друзья, по меньшей мере в собутыльники, принца Астена, потенциального наследника престола. Значит ли это, что ты решил его поддержать? — Мне нравится Астен, — признал Родрик. — Но я поддержу любое решение Его Величества. К тому же я совсем не знаю принца Кадмира. — За этим дело не станет. Он пригласит тебя к себе непременно. Не стоит открывать ему карты. Он не дурак. Он знает, что как только наследником объявят Астена, за его жизнь не дадут и ломаного гроша. Но и это не должно тебя волновать. Единственный, кто волновал сейчас Родрика, лежал на толстом шерстяном тюфяке в чистой комнате для слуг. Предполагаемая судьба принца Кадмира вызывала лишь абстрактное огорчение и мысли о несправедливости бытия. Советник продолжал рассуждать вслух: — То внимание, которое оказал тебе Астен, несомненно, было замечено многими. Тебя, конечно, уже сочли провинциальным выскочкой и грубияном. Особенно после твоей выходки на арене. — Отчего же? — удивился Родрик. — Я был в своём праве. Каждый желающий купить побеждённого может бросить на арену голубой платок. Вот я и бросил. Просто мне хотелось убедиться в том, что моё желание будет замечено. — Да уж, его трудно было проигнорировать, — усмехнулся Сагомар. — Мне донесли едва ли не раньше, чем закончился бой. Теперь о тебе говорят в каждой столичной гостиной. Вот я и не пойму: простак ты или хитрец? Родрик лишь плечами пожал. Простак, скорее всего, по столичным меркам, ведь ему плевать, что о нем говорят в гостиных. Едва дождавшись конца ужина, Родрик направился в крыло для прислуги. Рядом с его эалом сидела немолодая женщина, у её ног стояла лохань, над которой поднимался пар. Женщина обмывала раненого, осторожно водила влажной тряпицей по бронзовой коже. Нагота эала ослепила Родрика. Как заворожённый глядел он на разворот широких плеч, на мускулистую грудь с плоскими темными сосками, на кубики пресса и длинные косые мышцы, убегающие к темным завиткам в паху. Поблёскивали капли воды на матовой коже, белели шрамы на руках, на ногах, на груди. И несмотря на бледность заострившегося лица, на бинты и эти шрамы, совершенство обнаженного тела вызывало потрясение и почти отторжение. Потому что лежащий перед ним воин все же не был человеком. Слишком тонкая талия, слишком узкие бёдра, слишком стройная шея, слишком длинные руки и ноги, слишком рельефные мышцы под гладкой кожей, будто вырезанные рукой искусного скульптора, — всего этого было слишком много. Родрик жестом отослал женщину. Присел на скамью, ещё хранящую тепло её тела. Опустил в горячую воду мягкую тряпицу. Осторожно провёл по плечу, по локтю, взял тяжёлую руку, иссечённую мелкими шрамами. Никто не должен касаться его Горностая. Он принадлежит ему, Родрику. Внезапно эта мысль ударила в голову лёгким хмелем. Впервые он понял, какую полную власть имеет он над этим потрясающим существом. Чуть заметное возбуждение, щедро приправленное стыдом, тоже оказалось неожиданным, грязным, приятным. Родрик стиснул зубы, прогоняя морок, и заметил, как дрогнули длинные пальцы в его руке. Он поднял глаза на эала и поймал взгляд его светло-карих глаз. А вернее, столкнулся с его взглядом, как сталкиваются с землёй, когда на всём скаку вздорный жеребец выбрасывает тебя из седла. Глаза эала горели тёмным расплавленным золотом. Они тоже были слишком, невозможно красивы, эти глаза.