Перевал

Хрупкий эал, закутанный в серебристые меха, сидел спиной к огню. Перед ним стоял невысокий столик, на котором располагался странный музыкальный инструмент. Длинные пальцы эала прижимали ряды перламутровых кнопок и легко касались струн, без всякого видимого порядка натянутых поперёк блестящего от лака ложа. Струилась из-под быстрых пальцев тонкая и нежная мелодия, неуловимо грустная, волнительно чужая. Он был первым из увиденных Родриком эалов, кто не казался юношей. Время, безжалостное как к людям, так и к эалам, тронуло проседью темно-каштановые волосы, коснулось тонкими линиями глаз и губ и набросило на правильное лицо невидимую паутину усталости. — Ваше Высочество, как называется этот инструмент? — обратился Родрик к принцу Кадмиру, просто чтобы прервать затянувшуюся паузу. — Это айэли–иел-и-найя, если я правильно произношу это название, — с задумчивой улыбкой ответил старший принц и пока ещё наследник. — Инструмент весьма популярный в Каер-Эале, но очень редкий на нашем континенте. Анемон владеет им виртуозно. — Анемон? — переспросил Родрик. Эал у огня поднял на него усталые глаза. — Я называю моих компаньонов именами цветов, — улыбка принца стала немного виноватой. — Раз нам не положено знать их истинных имен, пусть будут цветы. Ведь они и похожи на цветы, такие же прекрасные и хрупкие создания, тем не менее обладающие непостижимой силой, способной расколоть самый крепкий камень. Красивое высказывание отчего-то не понравилось Родрику. Оно показалось похожим на шелковый плащ на плечах рыжего эала, на позолоту белых доспехов и серебро маленьких щитов. На вычурное изящество рабских ошейников. Не нравилась ему и уютная гостиная с затейливыми шпалерами серебристо-голубого шелка, с пушистыми коврами, резными креслами, подушками, пуфиками, цветами в вазах и подсвечниками из искристого хрусталя. Родрик порадовался, что не взял с собой Кейна: брату гостиная принца Кадмира понравилась бы ещё меньше. За декаду, прошедшую после боёв, Родрик успел посетить принца Астена дважды: во дворце на празднике в честь дня рождения одного из старых военных друзей короля и в загородном павильоне на охоте на вепря. Там все было понятно: шумные толпы охотников за будущим, легавые, держащие нос по ветру, азарт и удаль, пьяная молодость и трезвый расчёт. Понятным был и Астен — щедрый, прямолинейный, смелый в поступках и высказываниях. У него не было нужды казаться другим. А вот здесь, в голубой гостиной, чужими, странными и непонятными были все. Пожилая тучная женщина с пёстрым вязанием в руках. Сидевшая рядом с ней бледная девушка в богатом платье, с тяжёлым ожерельем на длинной шее. Компания молодых людей с нездоровым блеском в глазах, то ли поэты, то ли просто пьяницы. Пожилой, похожий на преуспевающего купца господин в богатом, расшитом золотом камзоле, молоденький паж за его спиной. Вот эти были непонятными, осколками чужого мира, либо верными дураками, либо любителями падали. Родрик не любил ни тех, ни других. В уютной гостиной пахло смертью. Принц протянул к огню костлявые пальцы. Его длинное, болезненно худое тело потерялось в складках тяжелых, отороченных соболем роб, глубокие морщины изломали высокий лоб. Он поднял на Родрика темные глаза, странно глубокие, умные, и северный лорд подумал, что старший принц мог бы показаться красивым. Тому, кто любит прелесть замшелых мраморных надгробий и сладкое увядание могильных венков. Болезнь подтачивала принца Кадмира. Она подарила ему хрупкое прощальное очарование. — Моему бесценному Анемону пришлось пережить немыслимые страдания. Его здоровье подорвано. Даже в самый жаркий полдень его мучает холод. И оттого место у моего огня всегда принадлежит лишь ему. Эал поднял глаза на принца. Его бледных губ коснулась улыбка, не слишком весёлая, но тёплая. У Родрика перехватило дыхание. Ведь нельзя приказать улыбаться. Значит, вот это, что бы это ни было, это было настоящим. Не имеющим отношения к ошейникам и рабству. Его эал никогда не улыбнётся. — Спой нам, Анемон, — негромко проговорил принц. — Спой нам песни твоей родины. Если ты захочешь. Эал склонился над своим странным инструментом. Другая мелодия родилась под его пальцами, похожая на звон лесного ручья и на песню жаворонка в бездонном небе ранней юности, когда все ещё возможно и ничего ещё не жаль. — От близкого огня айэли–иел-и-найя приходит в негодность, — проговорил Кадмир. — Но это неважно. Новый инструмент можно купить. Анемон бесценен. — Ваше Высочество, — обратился к принцу нарядный купец, — быть может, мы сможем прийти к соглашению. Это ведь полезно не только мне, но и вашим компаньонам. Не будем забывать: они мужчины, у них есть потребности. И я могу предложить им лучших из женщин. Правда, Ваше Высочество, лучших! — Простите, что вы имеете в виду? — рассеянно спросил принц. Казалось, лишь малая часть его сути участвовала в разговоре, в то время как его душа уносилась на волнах небесной музыки в далёкие и светлые просторы. — Вам, должно быть, известно, Ваше Высочество, я веду селекционный отбор. Уже три года я скрещиваю эалов с женщинами, с юными красавицами разных рас, и в моём пристанище уже подрастают одиннадцать изумительных маленьких ангелочков! Старшему два и два месяца, младшему — четырнадцать недель. И ещё двадцать восемь молодых и здоровых, ранее рожавших матерей ждут потомства. Это так увлекательно, Ваше Высочество. Вы должны нас посетить, поглядеть на малюток. И, может быть, вы увидите, как счастливы все под моей крышей, и вам будет легче отдать мне на несколько дней вашего Анемона, а возможно, и Ландыша… — О Ландыше и речи быть не может, уважаемый Кловдий! — возмутился принц. — Анемон… Только если он сам захочет. Принуждать я его не стану. Но расскажите нам о ваших малютках. Они здоровы? Есть ли какое-либо отклонение в их развитии? — Ни малейшего, мой принц! — воскликнул селекционер. — Они здоровее, красивее и умнее человеческих детей. Они быстрее растут и легче учатся. И, прошу заметить, это ведь полукровки. О, если бы мне удалось заполучить женщину эалов… Струна жалобно вскрикнула. Музыка оборвалась на тонкой болезненной ноте. В голосе принца зазвенел металл: — Наш брат император Каер-Эала даровал нам лишь мужчин. Если бы вам удалось заполучить женщину эалов, вашим первым долгом было бы доставить её прямо к королю, со всеми возможными почестями! В противном случае вы стали бы преступником, уважаемый Кловдий! Похитителем и насильником. Конечно, вы не хотите, чтобы вам предъявили такие обвинения? Тихая музыка снова зазвучала, постепенно меняя ритм и цвет. Незаметно к ней присоединился голос. Вначале тихий и слабый, он казался лишь ещё одним оттенком музыки, рождённой волшебным инструментом. Но постепенно голос эала набрал силу, зазвучал глубоко, и мягко, и сильно. Показалось Родрику, что рука в бархатной перчатке сжимает его сердце, столько тоски было в голосе певца, столько грусти в невыносимо прекрасной мелодии. Когда закончилась песня, лорд вздохнул с облегчением. Принц, не скрываясь, вытер слезы. Спросил дрогнувшим голосом: — Анемон, о чем эта песня? — Эта песня о женщине эалов, — голос Анемона оказался слабым и чуть хрипловатым, будто и не он только что звенел под самым потолком, так наполнив маленькую комнату, что, кажется, и воздуха в ней не осталось. — Её изгнали из рода за измену супругу. Она ушла в лес, оплакивая свою запретную любовь и короткую жизнь. — Что же с ней будет дальше, с этой женщиной? — неожиданно для себя самого спросил Родрик. Анемон взглянул на него с лёгким удивлением. — Она погибнет, лорд. — Эалы не могут жить без рода, — тихо пояснил принц. — Не так ли, мой свет? Эал молча кивнул, вновь склоняясь к струнам. Другая мелодия полилась из-под его пальцев, лёгкая и весёлая. — Я слышал, вы взяли на себя заботу о раненом бойце? — спросил принц. Родрик отметил, что тот нарочно избегает слов, напоминающих о рабстве. — Как его здоровье? — Плохо, Ваше Высочество. Лекарь говорит, что рана заживает хорошо, да и была она не такой уж глубокой. Потеря крови тоже восстановилась. Но эал по-прежнему слаб, есть не хочет, вставать не пытается. — Если вы хотите, лорд Родрик, я пошлю вам своего домашнего лекаря, — предложил принц. В его голосе прозвучало настоящее сочувствие. — К счастью, а может быть и к сожалению, он очень искусен в лечении эалов. — Благодарю вас, Ваше Высочество, я с удовольствием воспользуюсь вашей помощью. Видите ли, я не могу отправиться в путь, пока мой эал не поправился, но и ждать не могу, ведь ещё месяц и в горах ляжет снег, и тогда мне придётся задержаться здесь до весны… — отозвался Родрик, но принц уже не слушал его, глядя куда-то за спину собеседнику. Откровенная радость сделала его болезненное лицо молодым и милым. Родрик проследил за сияющим взглядом Кадмира. В тёмном дверном проёме тонким лучом света замерла изящная фигура. Юный стройный эал в белоснежных полупрозрачных одеждах помедлил ещё мгновение, будто давая возможность разглядеть себя, а потом шагнул вперёд с задумчивой улыбкой, с лёгкостью ребёнка и грацией танцора. Узкие босые ступни едва касались ковра, тихонько позванивали серебряные колокольчики на щиколотках. Смолкли разговоры, лишь музыка звенела и переливалась, будто лесной ручей. — Познакомьтесь, лорд Родрик, — проговорил принц, протягивая руку юноше. — Это Ландыш, мой возлюбленный, моя радость, лучшее, что произошло со мной в жизни. Эал улыбнулся и с низким поклоном проворковал: — Большая честь для меня, лорд Родрик… — У лорда на севере большая крепость высоко в горах. Тебе хотелось бы взглянуть на горы, любовь моя? — неожиданно спросил принц. — Очень хотелось бы, мой принц. Юноша подарил хозяину точно такой же поклон. Рассмотрев эала вблизи, Родрик решил, что Ландыш скорее мил, чем красив. Кривоватый передний зубик, заметный в улыбке, чуть привздёрнутый нос, россыпь бледных веснушек на переносице делали его удивительно живым, похожим на симпатичного мальчишку, а не на изящную безделушку, вырезанную из слоновой кости. На него хотелось смотреть. Ему хотелось улыбаться. Но в жемчужном ожерелье, охватившем его стройную шею, заметил Родрик овал рабского амулета, и ему внезапно расхотелось и смотреть, и улыбаться. — Радость моя, я вижу, что Анемон устал. Не станцуешь ли ты нам сейчас, пока он не ушёл отдыхать? — спросил принц и коснулся губами ладони невольника. — Конечно, мой принц… Эалы обменялись коротким взглядом. Музыка изменилась, стала плавной и лёгкой, заструилась белой позёмкой между стволами вековых сосен. Ландыш вскинул над головой белые руки, и Родрик забыл, как дышать. Исчезла голубая комната, пропали шпалеры и ковры, принцы и купцы, поэты и приживалки, осталась лишь музыка да тонкая фигура, светлая птица, парящая в синеве, прекрасная, и сильная, и свободная. Каждое движение Ландыша дышало тонкой грацией и обманчивой лёгкостью, но был в его танце и более глубокий смысл, незаметный глазу, воспринимаемый другими органами чувств. Слишком болезненно изгибалась тонкая талия, слишком отчаянно взлетали над головой руки-крылья, слишком мучительный надлом угадывался в каждом шаге босых ног, едва касающихся пола, будто не по ковру, а по раскалённым углям ступал невесомый танцор… Ландыш танцевал о том же, о чем прежде пел Анемон. И сжималось сердце от того, что никогда эта птица не взлетит больше в небо, никогда не покинет клетки, от того, что жажда смерти в улыбающемся мальчике была сильнее жажды свободы. Танец закончился. Нежный танцор присел у ног принца, с усталой улыбкой прислонившись плечом к его колену. Кадмир обнял юношу за плечи и прижался губами к влажным от пота кудряшкам. Родрик думал об этой сцене, возвращаясь домой. Так приваливается к его ноге старый и самый любимый волкодав по имени Месяц, повинуясь инстинкту, желанию быть ближе к хозяину. Такого приказа не отдашь. Значит, ошейники не препятствуют эалам испытывать такие чувства. Улыбаться, петь, танцевать. К радости от такого открытия примешивалось неясное беспокойство, будто на короткое мгновение он успел понять что-то важное, но теперь позабыл, упустил это из виду. Его Горностай не спал, глядел в потолок, на появление хозяина, по обыкновению, не отреагировал. Какие уж тут улыбки. — Как он? — спросил лорд у лекаря. Тот лишь пожал плечами: — Без изменения, лорд. Родрик обратился к эалу: — Я был сегодня у принца Кадмира. Он пришлёт тебе своего лекаря, опытного с такими, как ты. У принца двое эалов, один из них играл и пел, другой танцевал. Это привлекло внимание. Горностай повернул голову, взглянул на Родрика мрачно. — Он называет их именами цветов, — продолжал лорд. — Мне кажется это нелепым. Как мне звать тебя? Раненый с трудом разлепил пересохшие губы. Ответил хрипло: — Имя даёт хозяин. Зовите меня как хотите, хозяин. — Как звал тебя куратор Уллиан? Презрительная улыбка искривила тонкие губы. — Он звал меня Куницей, хозяин. — Не называй меня хозяином! — возмутился Родрик. — Зови меня лордом, как все мои люди. Я не хочу тебе приказывать. Просто прошу. — Уж лучше прикажите, хозяин, — ответил эал тихо. — Так будет честнее. Родрик на мгновение задержал дыхание. Вот оно: честнее. Он понял, наконец, что так не понравилось ему в гостиной принца Кадмира. Все эти меха и драгоценности, милые имена, комплименты и слова любви, обращённые к эалам в рабских ошейниках, — все это было ложью. Ложью были их улыбки и слова. Лишь песни и танцы были там правдой. Есть много способов отдать приказ. Ошейник заставляет их повиноваться. Как же трудно им, наверное, петь песни их утерянной родины на потеху новым хозяевам, как унизительно притворяться счастливыми, любящими, свободными. И Кадмир это знает. Сними он ошейники со своих возлюбленных, Анемон спрыгнет с крепостной стены, а Ландыш, нежный улыбчивый танцор с веснушками на переносице, упадёт на меч. А значит, все это ложь. — Я буду звать тебя Эдмиром, — сказал Родрик. — Так звали моего младшего брата. Он погиб в бою. Надеюсь, ты сумеешь его заменить. Приказываю, если угодно. Покидая комнату раненого, он чувствовал, как Эдмир глядит ему вслед, глядит с тревогой и с тоской. Лекарь принца пришёл на следующий день. Родрик не захотел оставить его наедине с эалом и оттого вынужден был присутствовать при всей процедуре осмотра. Лекарь, довольно молодой блондин с глубокими залысинами на высоком и бледном лбу, долго мял сильными пальцами бок раненого, заглядывал ему в глаза и в рот, нажимал на ногти, нюхал его мочу и заживающую рану и делал много другого, непонятного и, на взгляд Родрика, бесполезного. Пытка продолжалась долго и оставила Эдмира покрытым холодным потом, дрожащим от слабости и боли. Потом лекарь принца дал раненому сонного питья и обратился к Родрику со странным предложением: — Лорд, я готов дать вам свои заключения и рекомендации. Но, если позволите, я хотел бы это сделать в более уединенном месте. Такое место нашлось в саду у фонтана, к которому вели четыре хорошо просматриваемые дорожки. Сначала слова лекаря не вызывали подозрения и не объясняли нужды в такой секретности: — Лорд, ваш эал желает смерти. Все они желают смерти, но ожерелья не дают им себе навредить. Но если появляется возможность принять смерть, при этом не навредив себе нарочно, каждый из них охотно ею пользуется. А потом в ладонь Родрика легла сложенная вчетверо записка. Лекарь понизил голос: — Мой принц просил вас прочесть. Вернуть записку мне. Дать ответ на словах. Ничего другого не оставалось. Он развернул маленький листок. «Дорогой лорд Родрик! Вы произвели на меня впечатление человека доброго и сильного, что дало мне надежду, что вы не откажете в моей просьбе. Когда меня не станет, Анемон и Ландыш перейдут в вашу собственность. Пожалуйста, дайте им защиту и кров Белого Гнезда. Они — ласковые и преданные создания, которые сумеют отблагодарить вас за заботу своим талантом и искренней привязанностью. Передайте ответ лекарю Темрину. Молюсь за вас и всех ваших». — Если я соглашусь, как же я смогу получить их? — удивился Родрик. — Вам их доставят, лорд, — ответил лекарь. — Доставят прямо в крепость. — Хорошо, я согласен, — ответил лорд, не придавая большого значения просьбе принца. — Но все же ответьте и вы мне: что мне делать с моим раненым? Как мне заставить его поправиться? — Постарайтесь его убедить, что ему есть ещё для чего жить, — пожал плечами лекарь, пряча в рукав записку принца. Родрик проводил гостя к ожидающему его слуге. День прошёл в раздумьях, но к вечеру он так ничего и не придумал. Кроме одного. Он должен снять с Эдмира ошейник. Не для этого ли он купил раненого эала, физически не способного себе навредить? Так чего же ждать? Хуже не будет. Эдмир не поправится, если не перестанет быть рабом. Вечером после ужина он взял бутылку вина и отправился к раненому. Выставил из комнаты слугу, запер дверь на щеколду. Сел на кровать к эалу, поймал его мрачный и настороженный взгляд. — Хочешь ли ты, чтобы я снял твой ошейник? — Да, лорд! — ответил он тотчас же, немного приподнявшись на ложе. – Это пытка, лорд, это безумие! Этот амулет... Он сводит с ума! Родрик провёл пальцами по обманчиво тонкой цепочке, нащупал хитрый замок, поддающийся лишь его рукам. Легкий щелчок, и цепочка с медальоном осталась в его ладони. Он осторожно, будто ядовитую змею, сунул гадкую вещицу в карман. Эал тихо вскрикнул и закрыл лицо ладонями. «Совсем как тот, рыжий», — подумал Родрик. Подождал долгую минуту, а потом обхватил тонкие запястья и отвёл руки. Эал попытался сдержать слезы, дёрнулся, вырываясь, но лорд оказался сильнее. — Смотри на меня, Эдмир, — сказал он негромко, но твёрдо. Слезы заставили золотые глаза эала сиять нестерпимым светом. — Поклянись мне. Поклянись честью воина и эала не причинять вреда ни себе, ни моим людям ни действием, ни бездействием. — Не нужно, лорд! — прошептал эал горячо. Его била дрожь, руки в ладонях Родрика горели. — Отпустите меня, прошу! — Нет! — по-военному рявкнул северянин. — Дай мне клятву, или я надену на тебя ошейник. — Клянусь, — прошептал эал, закрывая глаза. — Вот и молодец! — улыбнулся Родрик, отпуская запястья. — Вот и умница. Эал молчал, отвернувшись к стене, лишь мелко вздрагивали его плечи, и неровное дыхание слышалось в тихой комнате. — На вот, попей, — Родрик налил в кружку вина, помог раненому приподняться да поднести питьё к губам. Налил и себе, выпил. — Вот так, так-то лучше. Ты пойми, ты ведь мне нужен. Ты боец, сильный, быстрый, бесстрашный. У нас каждый такой на счету. Ну, с ногой тебе не повезло, все равно в крепости тебе найдется работа. Поправишься, и сразу тронемся в путь. У меня, знаешь, какая крепость? Родрик рассказывал эалу о Белом Гнезде, о Кейне и орлах, о волкодавах, лавинах и логоссах, об удивительной долине с горным озером, пока не понял, что его собеседник спит и видит седьмой сон. Он ещё посидел немного, поглядел на спокойное правильное лицо, еще бледное, но уже живое, заправил за ухо тёмную прядь, коснулся пальцем гладкого виска. Нет, брехня. Не будет для его Эдмира никаких женщин в крепости. Он приручит своего Горностая, не за год и не за два, но непременно приручит. Он возьмёт его как равного и как равному отдастся. Он очень этого хочет, а значит, найдет способ добиться своего. Родрика разбудили среди ночи. Ещё не проснувшись, он понял: случилась беда. О беде говорил перепуганный слуга, о беде вопил каждый нерв поднятого по тревоге тела. В комнате эала было многолюдно. Там пахло кровью. Ступил вперёд перепуганный лекарь, протягивая на ладони маленький ножик, которым за столом разрезают еду. Залепетал: — Вот, лорд, раздобыл же где-то! Попытался перерезать себе брюшную артерию, да не смог. Теперь мучается. Я мог бы дать ему питья, снять боль. Но больше помочь ничем не смогу. — Выйдите все, — приказал Родрик. Эал лежал, прижимая к животу окровавленные руки. Кровь текла обильно, но далеко не так, как бывало, если перерезать эту крупную, в палец толщиной, жилу. Тогда хватило бы одной минуты. А так, только боль, ненужные мучения, а в конце все одно — смерть. — Лорд, — прошептал эал, — простите, я не могу иначе… — Простить? — презрительно бросил Родрик. — Сейчас я принесу твой ошейник и надену его на тебя. Ты заслуживаешь того, чтобы быть рабом. Рабам простительно нарушить клятву. Свободному, воину — никогда. Значит, ты раб. В ошейнике и умрешь. И умирать ты будешь долго. Может быть, день, а может, и три. Я видел, как с такими ранами выживают. Может быть, ты останешься в живых. — Нет! — простонал эал. — Нет, не нужно ошейника!.. Это была неправильная клятва… Я больше не воин и не эал… — А какая клятва правильная? — Родрик встряхнул умирающего за плечи, заглянул в побелевшие от боли глаза. — Есть такая клятва, которую эал не может нарушить? — Есть, — прошептал его Горностай. Струйка крови потекла по его подбородку, он закашлялся. — Помилуй! — Расскажи мне о клятве. Иначе я тотчас же пошлю за ошейником. — Если эал поклялся духом рода, он не сможет нарушить клятву… — Какого ты рода, эал, названный Куницей? Говори, это твой последний шанс умереть свободным. — Я принадлежал роду Южных Беркутов, — послышался едва различимый шёпот. — Что ж, поклянись духом Южных Беркутов не причинять себе вреда. Задыхаясь от боли, эал повторил слова клятвы. Родрик снял с пояса хороший кинжал, вложил в окровавленные пальцы. — Умри с миром, эал. Родрик закрыл за собой дверь, стараясь не прислушиваться к крикам эала. Который мог бы стать ему товарищем, братом, любимым, а стал никем. Лишь ещё одним разочарованием. Ещё одним болезненным ударом. Но одно хорошо, завтра же он уедет из этого проклятого места, завтра же оставит всё это позади, забудет, как дурной сон. Он так и сказал пришедшему на шум Риану: «Завтра меня здесь не будет. Хватит с меня ваших эалов, принцев и интриг. Ваших боев, песен и клятвопреступников». Потом они с Рианом и с Кейном распили пару бутылок красного, поговорили о принцах. Крики, доносившиеся с первого этажа, не слишком мешали беседе. На востоке уже просвечивало осеннее утро, когда усталый и хмельной Родрик спустился в комнату эала. Тот все так же лежал на спине, сжимая в дрожащих пальцах кинжал. — Отчего же ты не убьёшь себя, эал? — вздохнул Родрик. — Ведь у тебя хорошее оружие, не то что та ковырялка. Эал прохрипел: — Не могу… Иначе моей душе не увидеть Света… Вечная ночь в Зимних Пределах… Смилуйся, лорд… Отпусти… Родрик осторожно вынул оружие из бессильных пальцев. Приставил острие к груди, как раз напротив сердца. Спросил: — Готов? Эал понял, улыбнулся, как тогда, на арене. Неожиданно кончиками пальцев коснулся небритой щеки Родрика и чуть слышно сказал: — Встреться мы по-другому, я бы мог… — И я, Горностай, — тихо ответил Родрик. Хлопнул ладонью по рукояти кинжала. Лезвие легко пробило кость, вошло в грудь на всю длину. Эал вскрикнул коротко и как будто радостно. Через несколько мгновений его глаза превратились в застывшие золотые зеркала. Родрик коснулся поцелуем окровавленных губ, сохраняя в памяти солёный вкус последней улыбки.