Перевал

После Баркла дорога пошла в гору. Все ещё широкая, позволяющая разъехаться двум каретам, мощеная камнем, она петляла между пологими холмами с редкими корявыми дубами на пожелтевших склонах. Родрик глядел по сторонам, замечая оленей, пасущихся под кронами дубов, хищных птиц под облаками, то ли кречет, то ли ястреб, издалека не разглядеть. Странный мир поселился в его душе, согласный с мерным шагом коня, с плавными изгибами дороги, с низкими облаками и мелким дождём. С тёплым дыханием у шеи, с ударами второго сердца в груди, с лёгким уютным весом на коленях. Мысли о рабских ошейниках, об интригах и убийствах, о неволе и смерти отступили куда-то далеко, остались на тесных улицах столицы, на залитых кровью аренах, в душных гостиных. Осталась лишь дорога домой, под низким небом осени петляющая между холмами. О маленьком эале, дремлющем на его груди, Родрик не думал, лишь ощущал его присутствие, как чувствуют солнечный луч, коснувшийся руки. И удивился, заметив пристальный взгляд синих глаз, направленный на него снизу вверх. — Доброе утро, — сказал он негромко. — Как ты? Удобно тебе? Что-нибудь нужно? Ответа не последовало. Родрик не удивился. Очевидно, его подарок давно утратил разум. — Выйти… — вдруг послышалось очень тихое. — А, да… — понял просьбу Родрик. — Вон за тем холмом будет полянка с ручьём. Там мы остановимся на обед. Потерпишь? — Да, — вздохнул эал и заёрзал, поудобнее устраиваясь у Родрика на коленях. Тот спрятал в усах довольную улыбку. Надо же, целая беседа. На поляне Кейн спешился первым, подошёл к Родрику, протянул руки, чтобы взять его ношу. Эал испуганно пискнул, пряча лицо на груди лорда и цепляясь за его перевязь. — Не бойся, это мой брат. Он тебя подержит, пока я не сойду с коня. Не хочешь же ты, чтобы мы оба на землю свалились? — терпеливо объяснил Родрик, странно польщенный такой реакцией своего невольного спутника. — Ним… — пролепетал юноша. Пришлось сказать чуть строже: — Не нимкай мне. Иди к нему. Приказываю. Эал всхлипнул, но руки Кейну протянул. Родрик спрыгнул на землю, довольно потянулся. Наверное, прав был покойный Горностай: надо приказывать. Так честнее, да и эалам проще. Они не могут не выполнить приказа, значит, с них и спроса меньше. Зато когда он забрал мальчишку обратно, тот ткнулся в шею влажной мордашкой и щекотно засопел. И это было приятно и как-то даже неловко. Ведь он ещё ничем не заслужил доверия этого странного существа. Более того, готов был оставить его умирать на лавке в бараке городской стражи… — Какой ты лёгкий, будто пушинка… — проговорил Родрик, унося эала к ручью, поросшему орешником и рябиной. Он осторожно опустил юношу на землю. Спросил: — Стоять можешь? — Да… Нет… Оказалось, скорее нет, чем да. Родрик придержал мальчишку за талию, пока тот справлял малую нужду. Потом снова пришлось применять власть, когда эал вздумал отказаться от еды. Он всучил ему небольшой, с ладонь величиной ломоть хлеба и такой же кусок сыра, сказал строго: — Съесть до конца. Это приказ. Заботливый Кейн свил для эала настоящее гнездо из конской попоны и своего плаща. Полчаса спустя, когда отряд перекусил, напоил лошадей и немного размялся, Родрик и нашёл в этом гнезде свою новую собственность, свернувшуюся клубком и очень несчастную. Пришлось забрать обмусоленный кусок хлеба и подтаявший сыр. Съел он совсем мало. Родрик остался недоволен. — Вот что, Пушинка, — сказал он, устраивая эала на плече, перехватывая поводья левой рукой. — Тебе нужно набираться сил. Белое Гнездо — это не столица, и даже не Баркл. У нас каждый человек должен пользу приносить. Ну, ясное дело, в дозор я тебя не пошлю. Но оперение для стрел ты же можешь делать? Воду для кухни носить, полы мести, дрова рубить… Не сейчас, в будущем. Работать, иными словами. А для этого тебе нужно набираться сил. Хорошо есть, двигаться. Ходить своими ногами. Ты же не ребёнок, чтоб тебя всякий на руках таскал? Понимаешь меня? Проехали лиг пять, скрылась из виду поляна с ручьём, холмы стали выше, мелкие водопады засеребрились между камнями. Ответ пришёл, когда Родрик и думать забыл о вопросе. — Мне больно. Больно стоять, ходить. Я очень хочу. Я не понимаю… Столько растерянности прозвучало в голосе эала, столько тихого отчаяния, что Родрику стало стыдно. — Чего ты не понимаешь, Пушинка? Подумай, не торопись. Задай вопрос. Эал зашевелился, выпрямился, взглянул на Родрика строго, прямо в глаза. Спросил: — Кто вы? Какой интересный вопрос. — Меня зовут Родрик, сын Рейнхарда. Ты должен звать меня лорд, так зовут меня все мои люди. Это понятно? Хорошо. Мне принадлежит крепость Белое Гнездо, и все прилегающие земли, и ещё много чего… Но это неважно, об этом не думай. Ты… Как бы это сказать… Ты — мой человек. Мой эал. Ты должен выполнять мои приказы, а я должен о тебе заботиться. Должен предоставить тебе кров и место за моим столом, лечить, если ты болен или ранен, и защищать тебя, если будет в том нужда. Это тоже понятно? — Я ваш раб, Родрик из Белого Гнезда. Это было неожиданно и дерзко. Это также было правдой. — Разве я не сказал, что нужно звать меня лорд? — Простите, лорд. Мне так трудно… думать. — Так вот, ты прав, ты мой раб. Но рабов не носят на руках. Их не сажают рядом с собой в седло. А это значит, что ты не просто раб. Ты — один из моих людей. Это трудно понять, но ты со временем поймёшь. Настоящий лорд за своих людей вцепится в глотку любому. Заплатит за них выкуп, последний медный грош. Разделит с ними последний кусок хлеба. Но и они за него пойдут в бой, как на пир. С радостью, понимаешь? Нет, не понимаешь. Но это ладно, когда-нибудь поймёшь. Снова протянулось молчание длиною в мили. Зарядил мелкий дождик. Родрик плотнее обернул полу плаща вокруг плеч эала. — Я пойму, лорд. Я так хочу понять, — послышалось неожиданное. — Вот и славно, Пушинка, — обрадовался Родрик, плотнее прижимая к груди эала. — Мы с тобой договоримся, вот увидишь. На ночь остановились у подножия крутого холма. Родрик сунул в руки эалу небольшую плошку густой похлёбки, отдал приказ: — Съесть все до конца. К счастью, кормить Пушинку не пришлось. Мальчик усиленно пыхтел, ковырялся в плошке и, обессилев, свернулся клубком на земле, едва одолев половину предложенного, а вернее, приказанного угощения. В тесном шатре Родрик уложил эала к себе спиной, лицом к жаровне. Пушинка снова задрожал, зарядил своё «ним», но лорд решительно прижал его к груди и приказал: — Замолчи, ты всем спать мешаешь. Никто тебя не тронет, не бойся. Завтра снова в путь, а сейчас — спать. Эал затих испуганным зверьком, но вскоре усталость взяла своё, и мальчик расслабился, привалился к плечу Родрика, засопел тепло и уютно. А вместе с ним и сам лорд закачался на тёмных волнах, потерялся в медленном покое. И в глубине гаснущего рассудка мелькнуло понимание, что слишком давно не было ему так легко, и спокойно, и правильно. Будто смерть рыжего эала, отчаяние Горностая — всё это, тёмное, тяжёлое, было не зря, и всё ещё можно исправить, пока дремлет на его плече это удивительное существо. А заодно мелькнула мысль, что именно здесь, у подножия крутого холма, следует заложить первый постоялый двор. И назовёт он его «Пушинка». Наутро Пушинка вышел из шатра своими ногами. Родрик заметил, как его орлы, те ещё охальники, глядели на эала с теплом и заботой, будто на хворого младшего братишку, как незаметно уступали ему место и подкладывали за завтраком лучшие куски. И в самом деле, было в Пушинке что-то, что заставляло каждого из них почувствовать себя мужчиной, защитником, отцом или старшим братом. А эал жался к Родрику, исподтишка разглядывал его, блестел синим сиянием, в котором страх боролся с любопытством. Тогда Родрик придумал игру. Качаясь в седле, он стал рассказывать эалу о каждом в их отряде. Конечно, ему было что рассказать, ведь едва ли не всех своих орлов он знал с рождения, со многими дрался насмерть, стоя спиной к спине, выбирался из снежных завалов, карабкался на отвесные стены. — Гляди, Пушинка, вон тот, в зеленом плаще. С луком за спиной. Его звать Прон. Он — наилучший охотник. Вот если ты сделаешь такой кружок из пальцев, он с пятидесяти шагов пустит через него стрелу… — Нет, нет, я не хочу! — пугался эал, а Родрик лишь смеялся в ответ. — Нет, не надо, это я так, к слову. С ним была такая история. Привезли нам логоссы обоз пушнины: соболей, белок, лисиц… На следующем привале Родрик подзывал героя своего рассказа и доверял ему свою ношу. Эал пугался, замирал от ужаса, но все же протягивал руки уже немного знакомому орлу, а иногда и говорил, пряча глаза: — Здравствуй, Прон… Через пять дней пути подъехали к мосту через речку Траки, вскипающую пенными бурунами вокруг огромных валунов. К тому времени эал перезнакомился со всеми орлами в отряде. Но с Родриком он был честен. Ему он доверял свои страхи. — Что со мной, лорд? Я ничего не помню. Я как будто сплю, и это так страшно. Я боюсь засыпать, боюсь проснуться. Я вижу других людей, которых здесь нет. А здесь… Здесь я вижу только вас. Родрик осторожно поглаживал узкие плечи. — Это от ошейника, Пушинка. Я уже слышал об этом, эти ошейники сводят вас с ума. Вот приедем в крепость, я сниму его с тебя. — Правда? — встрепенулся эал, заглядывая в глаза с болезненным напряжением. — Правда, — кивнул лорд. — Кстати, пока не забыл. Какого ты рода, Пушинка? Эал снова сжался, отгородился молчанием, уронив голову на грудь, засопел обиженно. Родрик поднял пальцами нежный подбородок, попытался поймать ускользающий взгляд. — Ты должен мне ответить, эал. Я не спрашиваю твоего имени, но род назови. — Я из рода Западных Ветров, лорд, — последовал тихий ответ. — Но моего рода больше нет. — Пускай, Пушинка. Это эалы так придумали, что нет рода. Но ветра-то есть. Ветра вечны. — Да, — неожиданно горячо согласился эал. — Ветра вечны. Их никто не может убить! — А здорово, — обрадовался Родрик. — Пушинка Западных Ветров… Что, тебе не нравится твоё имя? — Вы мой хозяин, вы можете назвать меня как хотите. — Выбери себе имя сам, — вдруг предложил Родрик. — Как мне тебя называть? Эал молчал долго. Так долго, что Родрик успел отвлечься, подумать о том, что похолодало и к ночи может выпасть снег, о постоялом дворе у моста, который должен стоять здесь непременно, а назвать его можно просто «Траки»… — Называйте меня Альхантар, — ответил эал решительно и мрачно. Родрику не понравился звук этого имени, но спорить он не стал, сам же предложил, значит, так тому и быть. Хотя, какой он, к бесам, Альхантар? Уж лучше Пушинка или Зайка Серенький. К вечеру подморозило. Лошадей накрыли попонами, клетку с баркловскими голубями взяли в шатёр, караульных меняли каждый час. А наутро оказалось, что мир исчез, скрылся под белым покрывалом. Исчезла дорога, крутые холмы с каменными кручами, в белом сиянии стерлась грань между землёй и небом. Маленький эал, назвавшийся некрасивым именем, осторожно ступил на снег. Страх на его лице сменился восхищением, растерянность — любопытством. Родрик не мог сдержать улыбки, обнимая его за плечи. — Неужели ты никогда не видел снега, Аль? — Нет! У нас так не бывает! Это красиво. И холодно… Так теперь будет всегда? — Нет, что ты, маленький, — засмеялся Родрик. — Этот снег растает к полудню. Но зима уже близко, а значит, снега будет много. До весны. Ну, не бойся, иди! Родрик замер, зачарованный движениями эала, когда шёл он по снегу, ступая с робостью ребёнка и с лёгкостью танцора, взмахивая руками и неловко, и неожиданно красиво. Родрик глядел, и в груди у него становилось жарко и тесно. — Что он за чудо такое, Род? — тихо спросил незаметно подошедший Кейн. — Не знаю, — ответил Родрик, будто во сне. — Но я никому его не отдам. Может, и себе не возьму, но больше — никому. Понимаешь? — Чего ж не понять? — вздохнул Кейн. — Но ты его от себя не отпускай. Пусть все знают, что он твой. К полудню снег и вправду растаял. Эал взгрустнул, завздыхал, а потом вдруг спросил Родрика очень серьёзно, пристально глядя прямо в глаза: — Зачем я вам, лорд? Родрик ответил честно: — Я пока не знаю, Аль. Но точно знаю, что нужен. Дымка растаяла, выглянуло бледное солнце, а на горизонте замаячили белые тени, касаясь неба острыми вершинами. — Это горы? — спросил эал. — Да, Аль. Нам туда. Там наш дом. А что, в Каер-Эале нет гор? — Может быть, и есть, я не помню… Или не видел, или забыл. На восемнадцатый день пути дорога прижалась к отвесной стене, нависшей над глубоким обрывом. Поющий перевал встретил путников лёгкой метелью. Кто-то из орлов помоложе привстал в седле, завизжал: «И-и-и-ха-ха!» Привычные ко всему лошадки лишь навострили уши, а перевал отозвался стократно, на сотню голосов повторяя брошенный клич: «Ха-ха-ха-ха!.. И-и-и!..» За крутым поворотом, как всегда неожиданно и ошеломительно, хищной птицей, вцепившейся в скалы, открылось Белое Гнездо. Острыми шпилями проткнули небо высокие башни, а в узких окнах-бойницах уже горел теплый и яркий огонь, и дым поднимался над темными крышами. Эал тихо ахнул. — Вот мы и дома, — улыбнулся Родрик. — Нравится? — Так красиво! — восхищённо вздохнул Аль. В его широко распахнутых глазах отражались белые вершины.