Перевал

А в крепости сразу навалились дела: запасы на зиму, данники, старые и новые донесения разведки. Зимой не воюют, лишь уводят скот по заснеженным тропам да устраивают засады на перевалах. Родрик провёл в крепости два дня, а на третий взял с собой троих орлов и отправился в объезд, до логосской границы, по перевалам: Сумеречный, Таллак, Семи Радуг. Натянутой струной дрожала тревога об оставленном в крепости эале. Конечно, его никто не обидит, никто не посмеет даже взглянуть на него косо. Да и Кейн остался в крепости, кому же доверить мальчика, если не брату. Но странно сидеть в седле, если не бьётся в груди второе сердце и не лежит на плече лёгкая белокурая голова. И как его угораздило так привязаться к этому чужому, странному, нецелому мальчишке?.. На перевале Семи Радуг, под самым небом, их застала настоящая, уже зимняя метель. Пришлось спуститься в долину, остановиться в маленькой деревне, где круглые хаты прижимались к ручью на дне глубокого ущелья. Там было неожиданно уютно, и просто, и тепло. Там были коровы, поросшие густым рыжим волосом, тупые серьёзные овцы, немногословные люди, спокойные и заботливые, огненный торк, настоянный на горных травах, острый сыр и копчёные колбаски, твёрдые, как камень. Не было только маленького светлого эала с голубыми глазами. А когда четыре дня спустя в лентах прозрачной позёмки показался Поющий перевал, а над ним — тронутые серебристым инеем островерхие башни Гнезда с розовым дымком, тающим в морозном воздухе, весело стало на душе у Родрика, и радостно, и тревожно, будто перед боем или перед прыжком с крепостной стены. И каким-то странным образом причиной этого веселья тоже был маленький эал, что ждал его за стенами родной крепости. Кейн встретил Родрика у ворот, взял под уздцы его лошадь, сказал положенное: «Добро пожаловать домой, лорд». Но был он мрачен и в глаза не глядел, и от этого веселье пропало. — Как дела в крепости? — спросил Родрик, уже готовый к ответу. — Все хорошо, лорд, — ответил Кейн так, чтобы слышали все, и одному Родрику добавил: — Там твой эал совсем плох. Не пьёт, не ест, чуть кто тронет его — в крик. Мы его в твоих покоях поселили, там он хотя бы об стенки не бьется. На одном дыхании взлетел Родрик по знакомой лестнице, толкнул дубовую дверь. И в самом дальнем углу увидел медвежью шкуру и свой старый плащ, подбитый волком. Над серым потёртым мехом торчала белобрысая макушка. Рядом шевельнулась чёрная тень, подняла мохнатую голову, заворчала глубоко, недобро. — Месяц! — шепотом воскликнул Родрик. — Зимние бесы тебе в душу, взбесился, старый? Пёс завилял обрубком хвоста, зевнул, но с места не встал, предатель. Родрик сел на жесткий мех, привалился спиной к стене. Пальцы запутались в светлых прядях, таких мягких и тёплых. Позвал тихонько: — Аль… Аленький-маленький, это я. Слышишь? Я вернулся. Раздалось чуть слышное «ним», потом ворох шкур зашевелился, оттуда появилась тонкая, бледная до синевы рука, ухватилась за пояс. А следом и сам эал слепым волчонком выполз из логова, забрался на колени, свернулся калачиком. Это было и трогательно, и жалко. Его мальчик снова превратился в животное, будто не было двух декад пути, их разговоров, возникшего между ними доверия. Будто снова полубезумный раб дрожал на лавке в казарме городской стражи. Прав был Горностай: ошейники сводят их с ума! Подрагивая от гнева, Родрик сжал кулаки на темном шнурке на шее эала, рванул — ветхая кожа лопнула легко. Сунул в карман маленький диск медальона, подтянул своего Аля выше, уложил себе на плечо. И сразу же усталость нелёгкой зимней дороги навалилась на него тяжёлым грузом. А с усталостью пришёл покой. Снова был он не один, снова тихое дыхание вторило его вдохам, и второе сердце билось в груди, да старый Месяц подсунул под ладонь огромную и тёплую башку… Родрик проснулся среди ночи, в полной темноте, в холодной комнате. Разбудило его движение эала, разорвавшее объятия. Тревога пришла едва ли не раньше, чем отступил сон, пальцы сомкнулись вокруг тонкого запястья. Удержал, не пустил. Спросил: — Ты куда? В ответ послышалось из темноты: — Лорд… Простите меня, мне нужно… выйти… — Врешь, — заявил Родрик. Притянул к себе юношу, усадил рядом. Глаза чуть привыкли к темноте, и он разглядел очертания бледного лица, низко опущенную голову, сжатые в кулаки руки. — Я никуда не отпущу тебя, пока ты не дашь мне клятву. Блеснули в темноте широко распахнутые глаза, будто источая собственный свет. — Какую клятву? — Поклянись мне духом Западных Ветров, что ни действием, ни бездействием не причинишь вреда ни себе, ни людям Белого Гнезда. Эал вскрикнул, будто от боли, рванулся в последний раз и, обессиленный, повис у Родрика на руках. Лорд поволок его к окну, туда, где острый лунный свет разрезал милое лицо на черно-белые тени. Нащупал в кармане холодный металл, поднёс к глазам Аля ненавистный медальон. Тот замер, не дыша. — Дай мне клятву, эал, иначе я надену его обратно и никогда уже не сниму. Дрожали крепко сжатые губы, мёртвыми казались чёрные провалы глазниц. — Ладно, дело твоё, — вздохнул Родрик. — Шнурок я разорвал, придётся найти цепь покрепче… — Нет! — резко выдохнул эал и, будто обессилев, сполз на пол, ткнулся лбом в колени лорда. Проговорил едва слышно:  — Я поклянусь… Родрик вздёрнул Аля на ноги, крепко взял за подбородок. Велел: — Смотри мне в глаза. Клянись. Страшным, неживым казалось лицо эала, перечёркнутое глубокими тенями. Неживым казался и голос, в котором не осталось ни грусти, ни страха, ни иного человеческого чувства: — Лорд Родрик, духами Западных Ветров клянусь тебе ни действием, ни бездействием не причинять вреда ни себе, ни тебе, ни другим людям Белого Гнезда. — Вот и хорошо, — Родрик обнял хрупкие плечи, погладил ладонью узкую спину. — Вот и все. Забудь всё, что случилось с тобой. Теперь ты со мной, и я никому не дам тебя в обиду. Слышишь? Никому, так и знай. — Не могу, лорд. Не могу забыть… Родрик подвел эала к кровати, помог ему улечься, закутал в тёплые пушистые меха. Лёг рядом, обхватил поверх покрывал. Проговорил в душистую, почему-то влажную макушку: — Тогда расскажи мне. Расскажи мне все, что помнишь. Альхантар повернулся к нему лицом, нашёл его ладонь, сунул себе под щёку. Светила в окно луна, но утро уже приближалось, кралось горными тропами. Тихий голос эала казался продолжением зимней ночи, и лунного света, и тьмы, притаившейся по углам. — Мы ничего не знали о восстании. Отец и братья ничего не говорили нам. Лишь когда все ушли на войну, слуги стали болтать. О том, что маги забрали себе всю власть и вертят королём, как хотят. Что скоро все эалы станут рабами магов, лорды и простолюдины, принцы и нищие. И только принц Ойгентиар стоит на пути их коварных планов. Потом в Вайэли-Майер стали приходить вести. О проигранных сражениях, о погибших лордах. Об отце и братьях ничего не было слышно. А поздней осенью прискакал в замок гонец, кто-то из Восточных Холмов, принёс известие: войско Ойгентиара разбито наголову, огромная армия королевских эалов и людей-наёмников уничтожила всех повстанцев. Пленных нет, уйти удалось немногим. Старики ещё обсуждали, что делать, куда бежать, с кем драться, а с кем мириться, когда в наш дом пришли королевские солдаты. Их было так много, все огромные, в чёрных доспехах… А с ними двое магов. Они надели ошейники на всех, кроме стариков и маленьких детей. Тогда мы ещё не знали, что это такое. Но я помню, что каждый, на кого надевали ошейник, исчезал из моего восприятия. Я не чувствовал их, будто они умерли! Но они были живы, они глядели, говорили, двигались. И в то же самое время их не было… Это было так страшно! Потом всех, на ком был ошейник, увели. Мы ещё не знали куда и для чего, но они шли покорно, как стадо. И это было страшнее всего… Родрик встал, налил в кружку воды, принёс Алю. Слышно было, как стучат зубы об оловянную кружку, как жадно, захлебываясь, глотает эал воду. — Нас вместе со стариками и детьми помладше посадили в повозки. С собой разрешили взять лишь самое необходимое: тёплые вещи, смену белья, одеяло, ложку, миску, флягу для воды. Нам сказали, что везут в лагерь, где всех нас оскопят и отдадут рабами в дома, верные короне. В это трудно было поверить. В первую ночь двое попытались бежать. Их поймали. Привязали к повозкам и заставили идти без пищи и воды. Один из них, старик, вскоре упал. Его труп тащился за повозкой до самой ночи. Тогда я решил, что убегу. Убегу или погибну. Я заметил, что один из стражников часто заглядывается на меня. Я стал ему улыбаться. Он принёс мне хлеба, достал откуда-то тёплое одеяло. Стал говорить мне, что хочет меня. Чтобы я соглашался, ведь скоро меня оскопят, так хоть напоследок получу удовольствие. Я сделал вид, что согласился. Когда мы остановились на ночлег, он вывел меня из лагеря. Я позволил себя раздеть, касаться своего тела, везде… А когда он… Я ударил его камнем по голове. Я убежал. Мне удалось убежать. Я не знал, где я нахожусь, куда идти, как скрываться. Как добыть пищу, развести огонь, построить шалаш. Я ничего не умел, ни на что не годился, украсть боялся, милостыню просить стеснялся… Сам не знаю, как я добрался до какого-то города. Я умирал от голода и совершенно выбился из сил. Хотелось только есть, больше ничего. Забрался в первую попавшуюся таверну, попытался стащить кусок хлеба. Меня поймали. Поймали люди. Они везли в Бернику партию рабов-эалов. Один из их рабов умер. Тогда они сняли ошейник с мертвого и надели его на меня. В комнате стало серо, холодно и неуютно. Зимняя ночь уползла за перевал, но утро ещё не наступило. Родрик прижал к груди притихшего Аля, причесал пальцами его волосы, плотнее укутал плечи меховым покрывалом. Прижался губами к прохладному лбу. Ему было грустно, грустно и тяжело. — Я не помню, что было со мной потом. Я словно умер или сошел с ума. Помню, что было очень больно. В памяти остались лишь самые примитивные ощущения: боль, страх, холод, голод, жажда. Мысли путались, люди казались монстрами. Я только знал, что они делали мне больно. Хотя какая-то часть меня понимала, что они делают со мной. Но они приказывали, и я подчинялся. И это было хуже любой боли — не иметь возможности сказать «нет», сопротивляться, драться, кусаться… А потом появился ты. Я не знаю, почему ты был другим. Как будто я знал тебя. Как будто все это время я ждал только тебя. А потом ты снова пропал. Эал приподнялся на локте, в предрассветных сумерках заглянул в лицо лорда. — Но теперь же ты не оставишь меня? Я ведь теперь твой человек, да? Помнишь, ты говорил, что я твой человек? — Нет, Аль, — тяжело вздохнул Родрик. — Я бы и рад назвать тебя своим, но не могу. Ведь это предполагает полное доверие, понимаешь? Полное. А ты мне, может, и не соврал, но и правды не сказал. Осторожно взял руку эала, стал загибать длинные пальцы. — Смотри. Когда все ушли на войну, тебя оставили дома. Это раз. Почему? На вид тебе лет семнадцать-восемнадцать, вполне взрослый, чтобы в бой идти. Но это ещё ладно. Может, ты хворый был или почему-то не обучен. Но потом, когда люди вашего короля надевали на эалов ошейники, отчего же тебя обошли? Это два. Ведь тебе точно больше пяти и меньше пятидесяти. Отчего же не в рабство, а в какой-то лагерь, вместе с детьми и стариками? Не получается, Аль. Не сходится твоя история. Долго молчал эал. А когда заговорил, мало смысла было в его словах. — Как ты думаешь, лорд, почему люди никогда не видели женщин эалов? — Потому что вы не пускаете людей в свои края, а ваши женщины не покидают Каер-Эала. — Это не так. Люди бывали в наших землях, ваш король прислал войско нашему, да и работорговцам разрешён был проезд. Но никто из них не видел женщин. И вот почему, лорд. У нас нет женщин. Женщин — в вашем понимании — у эалов нет. — Ну конечно, — фыркнул Родрик. — А детей вам духи небесные приносят? Или вы их в капусте находите? Альхантар вздохнул, будто собираясь с силами. Переплёл пальцы с Родриком, сжал неожиданно сильно. — У нас есть Несущие Жизнь. Их семя способно оплодотворить. Их у нас называют альфами. Большинство эалов, которых ты видел, именно альфы. Иногда попадаются эалы, которые выглядят как альфы, но семя их бесплодно, и сами они не способны выносить ребёнка. Их называют бетами. Среди рабов-эалов таких, должно быть, мало. И, наконец, есть среди нас и те, кто способен принять семя альфы, выносить и родить ребёнка. Их называют Дарующими Жизнь. Омегами. Их мало. Из десяти младенцев пятеро рождаются альфами, трое бетами и только двое омегами. Каждый эал чувствует различие, по запаху в основном, но и по другим признакам. Для людей мы все одинаковы. Все похожи на ваших мужчин. Так вот, Родрик из Белого Гнезда. Я — Дарующий Жизнь, омега из рода Западных Ветров. И я ношу ребёнка. Человеческого ребёнка. Альхантар встал на постели на колени, прижал к груди руку Родрика и заглянул ему в глаза, так по-детски и так настойчиво. — Теперь ты понимаешь, лорд, почему ты должен освободить меня от клятвы? Я должен умереть, ты ведь это теперь понимаешь?