Перевал

Утро серебристое и розовое, утро робкое и тихое. Как будто зима — застенчивая девочка — встала на пороге, заглянула в приоткрытую дверь: «К вам можно?» Это в феврале она станет склочной старухой, обожающей громкие скандалы. Чтобы потом долго умирать, метаться в лихорадке коротких оттепелей, напоследок проливая слезы бурными ручьями… Родрик вдохнул прохладного и влажного воздуха, прошагал по брусчатке внешнего двора, натягивая на ходу перчатки. Логоссцы Харолда и его орлы садились в седла. Стремя его приземистого коня держал Тайенар. — Вы уверены? — спросил он вместо приветствия. — Я мог бы вам пригодиться, я хороший боец… — Ты мне здесь пригодишься. Я должен знать, что происходит в крепости. — Лорд, — произнес эал чуть слышно, глядя в землю, — не ожидал я, что вы вступитесь за меня. — Брось, — так же тихо ответил Родрик, проверяя подпругу. — Дело не в тебе. Он просто проверил, можно ли меня толкнуть чуть дальше. Отдал бы тебя, он потребовал бы серебра, земель, рабов. Брось. Мимо прошёл Кейн, перекинулся шуткой с Горном, на Родрика не взглянул. Сел в седло, направился к воротам. Поднялся в седло и Родрик, хлопнул Тая по плечу. — Две декады, Тай. Самое большее — три. Три декады, и мы будем дома. И помни, что я тебе говорил. Держи глаза открытыми. Выехали за ворота, на присыпанную снегом дорогу. Впереди Кейн, по бокам двое орлов, братья Доннер и Норт. Рядом с ними, то забегая вперёд, то отставая, трусили два волкодава Доннера. Логоссцы с уважением поглядывали на огромных зверей, прекрасных сторожевых и охотников. А ещё волкодавы умели отыскать человека в лавине, за что их и взяли в зимнюю дорогу. Логоссцы ехали позади, целая армия. Два десятка, которые Харолд привёл в Гнездо, да сорок три бывших пленных, а сейчас свободных воинов. Всем дали лошадей, еды в дорогу, постельные скатки, зимнюю одежду. Всем дали свободу. Харолд поравнялся с Родриком, завёл пустой разговор: — Не подняться ли нам на хребет, лорд Родерихт? — Поедем по дороге сколько возможно, лорд Харолд, — ответил Родрик вежливо. — В десяти милях от Полки спустимся в ущелье. Там дорога полегче. — А снегом нас не засыплет? — Есть одна тропа, по которой можно будет подняться. Трудно, но можно. — Ну что ж, это твоя земля, ты её лучше знаешь. Тебе и путь выбирать. Мы-то шли по хребту. Трудная дорога. Едва ли не половину пешком шли. Моим раненым и так трудно придётся. С этого все и началось. Три дня назад, когда лорд Равенсроха получил согласие Родрика на абсурдный обмен «всех на всех», он и сказал, будто рассуждая вслух: — Так уж получается, что дорога нам предстоит нелёгкая. Двадцати шести из моих парней её не пройти. Может, и двадцати восьми. — Значит, пусть погостят до весны, — усмехнулся Родрик. — Как снег растает, отпущу домой. — Хорошо, лорд, пусть так и будет. Можешь и сам привезти мне их весной. Заодно и своего эала заберёшь, целого и невредимого. И будем мы с тобой и дальше воевать по-дружески: рейд на север, набег на юг… — Нет! — перебил его Родрик. — Я должен забрать эала сейчас. Я не могу оставить его у вас до весны. Я поеду с вами и увезу его с собой. — Так не пойдёт, лорд Родерихт. Без заложника откуда мне знать, что ты отпустишь остальных? А вдруг ты к весне передумаешь, что я тогда буду делать? Как мне своих людей вызволять? — А как я тебе отдам сейчас две трети твоих людей и ничего не получу взамен? Раз так, то отправляйся, лорд Харолд, домой, приезжай весной, тогда и поговорим. Родрик, конечно, не представлял себе такой возможности. Сейчас, когда он узнал, что его Аленький жив, что он в плену в самом страшном месте на всём свете, где каждую минуту с ним могут сделать все что угодно и сам Родрик совершенно не в силах его защитить, когда он это все узнал, жизнь его превратилась в одно лихорадочное нетерпение. Он готов был бежать в Равенсрох, а там — карабкаться на стены, убивать голыми руками, бросаться грудью на пики, все что угодно, только бы не сидеть на месте, не слушать бесконечные разговоры, когда его мальчик… — Не могу я с пустыми руками вернуться, — пожаловался логоссец. — Меня в крепости не поймут и в успех нашего дела не поверят. — Мой эал слаб здоровьем, — снова заговорил Родрик. — Он умрет у тебя до весны. И тогда уж точно ты ни одного из своих парней живым не увидишь. — У твоего компаньона все самое лучшее… — начал было Харолд, но Родрик перебил его резким: — Вот ты кормишь его с серебра, а много ли он ест? Весел ли он от твоей музыки? Логоссец ничего не ответил, задумался, погладил бороду, снова завздыхал. Спросил: — Ведь сам ты на его месте не останешься? — Не могу, сам понимаешь. Моё место в крепости. Ведь и ты бы у меня в Гнезде не остался, не так ли? — Ренольда твоего я бы взял вместо тебя. Наследника. Да что теперь говорить… Родрик поморщился. Слишком свежей была ещё рана. — Мой наследник теперь Кейн. Его возьмёшь в заложники? Он сказал это прежде, чем успел подумать. Но, сказав, понял, что это, быть может, единственный выход. Единственная возможность вернуть Аля домой. До того, как очередной недуг скрутит его вдали от дома, в окружении шести альф. Тогда его секрет будет раскрыт. Тогда его уж точно не вернут ни за семь десятков пленных, ни за семьдесят фунтов золотом. А вдруг кто-нибудь в Равенсрохе уже заметил отличие Аля от прочих эалов и догадался задать альфе-рабу вопрос, на который раб не сможет не ответить… Долго молчал проклятый логоссец, последние жилы вытягивал. Наконец вздохнул так, будто это ему предстояло отдать брата в обмен на любимого. — Ну что ты делаешь со мной, хитрая ты лиса, лорд Родерихт. Все заставляешь меня делать так, как тебе хочется, во всем слушаться заставляешь. Ладно, твоя взяла. Отправляй со мной лорда Кейна и небольшой конвой. Пусть забирают твоего эала да везут домой. Только не удивляйся потом, если он у тебя закапризничает, станет нарядов требовать, лошадей, рабов, золота с серебром. Он у нас к хорошему привык, хе-хе-хе… Может, он тебя разорит. Невелика месть за проигранную войну, но хоть что-то. Немного отлегло от сердца. Но лишь до того часа, когда пришлось говорить с Кейном. Брату предложение не понравилось. Залпом выпил целый кубок торка, долго глядел в огонь, сидел сгорбившись, опустив голову. Родрик нарушил молчание: — Я тебя как брата прошу. Иначе они Аля не отпустят. А он там погибнет, это я точно знаю. Ты же помнишь, каким мы его привезли в крепость, как долго выхаживали? Он болен, Кейн, помнишь, как он целую прошлую зиму с постели не вставал? Да и теперь у него раз в три-четыре месяца приступы. Его лечить надо, особенно, по-эальски. Хорошо, что Тай мне помогает, а то и я бы не справился. А тебя я сам заберу от логоссцев, как только снег растает. Они ничего не сделают тебе, Кейн, ты же знаешь. — Не надо меня просить, лорд Родрик, — мрачно отозвался Кейн. — Достаточно просто приказать. Не сложился разговор. Но хуже было то, что ближе к ночи Кейн сам пришёл к Родрику. Встал у двери, подпёр косяк плечом, заговорил, будто с трудом выталкивая слова: — Род… Многие в Равенсрохе считают меня своим должником. У каждого сын, брат, отец, друг. Воюем мы давно, у всех свои счёты. И вдруг вскинул голову, взглянул в глаза твёрдо, с вызовом. — Я не боюсь! Смерти, боли, увечья — не боюсь. Но одно дело в бою погибнуть, и совсем другое — в плену. Где каждый тебя ненавидит. Родрик подошёл, положил руки на плечи брату, заглянул в глаза. Подумал: «Какие темные у него глаза, будто совсем чёрные. Интересно, у меня такие же?» — Кейн, если бы был другой выход, я бы сам остался, но тоже ведь не могу. А впрочем, почему не могу? Оставлю Гнездо на тебя, сам останусь в Равенсрохе, Аля отпустят домой, Тай за ним присмотрит… — Ладно, я понял, — ответил Кейн, мягко освобождаясь от рук Родрика. — Сделаю как обещал. И больше Родрик с братом не говорил. Тот собирался в дорогу шумно, пил со стражей, с кем-то дрался. Красивая белошвейка плакала, провожая его, совсем молоденькая, в дочки годится. И вот теперь ехал Родрик один и глядел на широкие плечи Кейна, на черные волосы, небрежно собранные на затылке в короткий хвостик, на то, как с быстрой улыбкой он оборачивался то к Доннеру, то к Норту и говорил им что-то забавное. Родрик понимал. Ему пришлось выбирать между любовником и братом, и он свой выбор сделал. Кейн его принял, но выражать по этому поводу восторгов не собирался, да и не обязан.  Снова заговорил Харолд: — Хорошие у вас собачки, у нас вот нет таких, а жалко, хотелось бы. Не уступите парочку? — Мы продаём годовалых кобелей. Натасканных на медведя, поисковых или сторожевых. Холощёных, — коротко ответил Родрик. Говорить не хотелось совсем, но в особенности не хотелось с Харолдом. С погодой им повезло, и крутой спуск в ущелье удалось преодолеть засветло. На берегу незамерзающей речки сделали привал, распрягли лошадей, укрыли их попонами, разожгли костры, Доннер с Нортом поставили шатёр. Родрик взял его специально для Аля. Не на снегу же ему спать, когда они поедут домой. Назавтра дорога продолжилась. Зимняя, холодная и очень одинокая. Харолд заметил, что его компания неприятна Родрику и перестал соваться с беседами. Орлы держались ближе к Кейну, и с лордом говорить им было не о чем. Впервые в жизни Родрик оказался в одиночестве. Всегда, с самого детства, его окружали люди, искавшие его общества, чтобы обратиться с просьбой, спросить о новостях, да хотя бы просто показаться рядом, тем самым повысив и собственную значимость. Родрик принимал такое внимание как должное, он не искал его и не тяготился им. Теперь, оказавшись отрезанным от привычного общения, он растерялся. Некому сказать о крупных следах, уходящих вверх по склону, неужели барс? Не с кем поделиться опасением: небо белое — быть метели. Не с кем ехать плечом к плечу в уютном и нетягостном молчании. Он прекрасно понимал, что означало такое отчуждение. Звучал в нем голос Белого Гнезда, живой и вечной сущности, которая была ему ближе отца и дороже матери. Если он хоть что-то понял об эальском значении рода, то его собственным родом всегда было Белое Гнездо. И теперь этот род отверг его. Оттого что он предпочёл любимого брату. Оттого что поменял одного на семь десятков. Теперь каждый в Гнезде спрашивает себя: «А случись мне попасть в плен, сделает ли лорд для меня то, что сделал он для своего любовника?» Ответ на этот вопрос очевиден. За все приходится платить, это он знал. И если одиночеством придётся оплатить жизнь любимого, это приемлемая плата. И все же, и все же… Двадцать лет он прикрывал им спины, двадцать лет не жалел ни серебра, ни крови, ни жизни. Впрочем, они, его верные орлы, могли сказать ему то же самое. Единственным его собеседником в эти долгие дни был Тайенар. Вступать с магом в мысленный разговор становилось все легче, будто идти по знакомой дороге, по которой ноги несут тебя сами, и припоминать повороты нет нужды. Закрыть глаза, сделать вдох, представить себе орла в небе над горными вершинами. На выдохе протянуть руку ему, с кривоватой усмешкой и внимательными зелёными глазами. Почувствовать в ответ что-то похожее на улыбку, или на луч солнца на щеке, или на тяжёлую руку на плече. «Ну, здравствуй. Как в крепости? Вот и хорошо, что тихо. А я следы барса видел. Ты на барса когда-нибудь охотился?» Послать мысленную картинку: огромный кот, белый с серыми подпалинами, с холодными синими глазами. А в ответ получить гадкую ящерицу размером с кошку, с шипами вдоль спины и раздувающимся гребнем. «Я вот на это охотился. Хайят называется. Шипы, гребень, желчь, слюна — все жутко ядовитое, зато мясо вкусное, лучше молоденького цыплёнка». Если раньше Родрик мог передать и получить обратно только самые примитивные сообщения, то теперь он чувствовал грусть и волнение эала, его благодарность и уважение, желание поддержать и помочь. Шуткой, пустой болтовней, заверением, что в крепости все спокойно. «Я отдал Поводок Ренольда Горну. Наш капитан туповат, лорд. Но ничего, справимся». На пятый день пути собаки напали на след медведя. Зимняя дорога скучна, каждый обрадовался забаве. Матёрый самец с тёмной, почти черной шерстью решил дорого продать свою жизнь, когда прижали его к отвесной стене, на которую и белка не взлетит. Кейн вышел со зверем один на один. В другое время Родрик поставил бы под сомнение и мудрость такого решения, и способность брата справиться с задачей. Теперь он знал: отважный и безрассудный поступок повысит его шансы на выживание среди врагов. Логоссцы расскажут об этой охоте, а смелость всегда вызывает уважение. Кейн справился отменно: ушёл от удара огромной лапы с когтями-кинжалами длиной в ладонь, дождался, когда зверь поднимется во весь рост, и нанёс короткий и точный удар. Жало пики вошло зверю между рёбер. Медведь умер прежде, чем его туша ударилась о землю. Норт и Доннер были первыми, кто поздравил Кейна с добычей. Следующим подошёл Харолд, принялся многословно объяснять, отчего так трудно убить медведя и почему Кейн такой молодец. Вслед за ним и другие логоссцы подошли к заклятому врагу, захлопали ладонями по плечу, потянулись пожать руку. Подошёл и Родрик. — Прекрасный удар, Кейн. Отличная добыча. Прямо как ты говорил: мех зимний. — Все моё принадлежит тебе, лорд, — брат церемонно склонил голову. — Позволь снять шкуру и поднести тебе трофей. — Лорне поднесёшь, — усмехнулся Родрик, вовремя вспомнив имя молоденькой белошвейки. Брат на улыбку не ответил. Снег пошёл на седьмой день пути, когда отряд уже миновал погребённый Сумеречный перевал и вышел на дорогу. Теперь им могла помешать разве что самая злая метель, вроде той, что прошлой зимой погубила купеческий караван. Но снег опускался на землю неторопливо и торжественно, в белой безветренной тишине, и вековые сосны, дремлющие под снежными шапками, вечными часовыми замерли на крутых склонах. Нетерпение последних дней сменилось тяжелой усталостью. Родрик почувствовал себя столетним старцем, которому уже все равно, чем закончится этот день, эта зима и эта жизнь. Лишь бы закончилась поскорее. А на двенадцатый день пути, тихим морозным утром, они выехали на плоское каменистое плато, откуда открывался вид на глыбы черного гранита, поднимающиеся в темнеющее небо. Равенсрох, мрачная приграничная твердыня, оставалась верна своему имени. В чёрный туннель замковых ворот, узких, с Белым Гнездом не сравнить, они въехали бок о бок с лордом Харолдом. Лишь позже, с большим опозданием припомнил Родрик многие странности. Что им навстречу не выслали из крепости отряда. Что в замковом дворе, где собралась толпа в несколько десятков, было непривычно тихо. Что никто, кроме мальчишек-конюхов, не подошёл, чтобы помочь лордам спешиться. Что на крыльце у входа в цитадель стояли двое, Парр и Вейер, стояли молча и неподвижно, будто не отец вернулся в крепость, а непокорный вассал. А потом свистнул довольный Снорри, тоже не заметивший странного приёма, крикнул, спрыгивая на землю: — Брок! Брат, мы дома! И улыбающийся великан проделал себе путь через угрюмую толпу, обнял мальчишку за плечи, хлопнул по спине, засмеялся, и колдовство рассеялось. Люди стали подходить к друзьям и родным, зашумели женщины, заголосили, засмеялись и заплакали, но Родрик и этого не заметил. Взгляд его метался от узких щелей бойниц до крыльца цитадели, от дубовой галереи до окон господских покоев, ведь где-то там, за этими черными стенами, его Аль. Может быть, он смотрит на него сейчас, может быть, скоро они увидятся. С огромным трудом заставил себя успокоиться, собраться. Привычно потянулся к Тайенару: «Мы в Равенсрохе. Гадко тут. Домой хочу».