Перевал

Харолд словно нарочно вознамерился потрепать ему нервы. Велел отвести гостей в купальни, холодный и мрачный подвал со стенами чёрными ото мха, потом на ужин в своих покоях, напротив, душных и жарких, будто коптильня, потом лично проводил Родрика и его орлов в отведённые им комнаты. Родрик решил не выдавать волнения. Лишь прощаясь с радушным хозяином, проронил: — Надеюсь, завтра я смогу увидеться со своим компаньоном? Ярл растёкся пространной речью: — Конечно, лорд Родерихт, почему же не увидеться, непременно увидитесь. Ведь для того же и путь зимний проделали, чтобы увидеть своего любезного. И сами удостоверитесь, что вреда ему не нанесли никакого, холили и лелеяли, будто невесту из высокого рода, пылинки сдували. И то сказать, нежен он у вас необычайно, многим девушкам на зависть. Много я красивых эалов повидал, но такого, как ваш, не видел никогда и вряд ли ещё увижу… Жарко было в спальне, нестерпимо душно. Билось сердце, будто птица в клетке. Усталость зимней дороги, тяжёлый ужин, душная темнота — всё это камнем ложилось на грудь, но сон не шёл. Родрик уже не понимал, зачем он стал играть в эти игры, зачем прикидывался спокойным и безразличным. Тот, кто меняет семь десятков на одного, уже проиграл. Так почему он не потребовал своего Аля, не забрал его к себе, ведь сейчас они были бы вместе, он мог бы прижать его к сердцу и захлебнуться болезненной, пронзительной нежностью… Он слышал, как в соседней комнате негромко переговаривались его орлы. Им тоже не спалось. Зачем же здесь так жарко топят, ведь дышать нечем… Наутро все были хмурыми и невыспавшимися. У слуги, принёсшего завтрак, Родрик потребовал немедленной аудиенции с лордом. Увидеть же Харолда удалось лишь к полудню. Он сам явился за своими гостями и повёл их, наконец-то, на встречу с пленным, а вернее, похищенным. Пока шли запутанными коридорами, спускались во двор, поднимались на галерею, шагали по гулкому, тёмному от старины древесному настилу, Родрик устал слушать о том, какие изысканные блюда подают его компаньону, какими шелками накрыта его кровать и какие драгоценности он носит на груди, на руках и в волосах. А память скорее по привычке, чем ради какой бы то ни было цели, отмечала часовых во дворе и на галерее, тяжелые двери, ведущие в башню, узкую винтовую лестницу. Не может быть, чтобы его держали в башне. Хитрый Харолд просто не хочет показывать ему, где именно находятся покои его пленника. Скорее всего, Аля привели в башню специально для встречи. В просторной комнате на третьем этаже башни с окнами-бойницами, открытыми зимним ветрам, было светло и прохладно. Лежал на полу пёстрый марганский ковер, стояли огромные, в человеческий рост, серебряные светильники, над похожим на трон креслом с резной спинкой надувался парусом шелковый полог. Великолепное убранство пропало зря. Родрик не видел ничего, кроме тонкой светлой фигуры, шагнувшей ему навстречу. На нем был эальский наряд длиной до пола, густо-синий, жесткий от золотой вышивки. Высокий воротник блестел драгоценными камнями, в вырезе широких рукавов виднелась серебристая нижняя рубашка. Волосы ему уложили в сложную причёску, прикрыли невесомым покрывалом. Золотой обруч тонкой работы охватывал его лоб, височные подвески, переливающиеся сапфирами, спускались на плечи. Лицо его было спокойно, вот только глаза… Глаза были точно такими, как в ту первую ночь в Баркле. Безумными. Нет, кричащими от безумной боли и ещё более безумной мольбы. Аль поклонился до пола, жестом красивым и кротким сложив руки на груди. Голос его не дрожал, он струился нежной песней, безоблачной и светлой: — Счастлив видеть вас, мой господин. Тяжела ли была дорога? Не сговариваясь, они приняли одну и ту же игру: Родрик — господин, Аль — его любовник, практически наложник. Нет между ними других отношений. А значит, не такой уж он ценный заложник, этот разряженный в шелка и парчу эал, вчерашний раб, купленный у стражников за бесценок. — Здоров ли ты, Альхантар? — вежливо склонил голову Родрик. Горло и грудь будто железный обруч сжал, но сердце билось ровно, дыхание не прервалось. — Спасибо, мой господин, я здоров. Здоров ли? Родрик заметил тени под глазами, бледность и заострившиеся черты лица. Будто ещё тоньше стал нос, ещё резче выступили высокие скулы… Неужели он голодает? — Нет ли у тебя каких-либо пожеланий? — Моё единственное желание — как можно скорее соединиться с моим господином. Так сказал бы любой хорошо обученный постельный раб. Или же человек глубоко любящий. Родрик повернулся к Харолду. — Я хотел бы уехать завтра утром. Это возможно? — Конечно, лорд Родерихт, у вас в крепости дел невпроворот, да и я человек занятой. Попируем сегодня, а пока мои люди вас в дорогу снарядят, лошадок ваших подкуют, еды соберут, одежды теплой вашему компаньону, чтобы не замёрзнуть на зимней дороге. Каждый день снег может лечь, а тогда в обход Сумеречного и вовсе не пройти, прямо не знаю, как и отпускать вас в такую дорогу. Ведь случись вам не вернуться в Белое Гнездо, ваши люди меня винить станут, дескать, нарочно я так устроил… Харолд всё говорил и говорил, но Родрик его не слушал, не в силах оторвать глаз от своего Аленького, от нежных губ, тонких рук, белой прядки, выпавшей из причёски. Он крикнул Тайенару: «Они привели Аля! Я его вижу, он здоров. Попробуй его вызвать!» Через несколько секунд пришёл ответ: «Ничего. Наверное, Поводок у него отобрали». Тогда Родрик обратился к своему мальчику мысленно, призывая, как совсем недавно Тая: «Потерпи ещё немного, маленький мой, жизнь моя. Скоро будем дома. Скоро снова будешь бегать в потертых замшевых штанах, с растрепанной косой да с облезлым носом. Скоро будем вместе». Он перебил нескончаемую тираду хозяина: — Лорд Харолд, моему компаньону потребуются в дороге слуги. Не уступите ли мне вот этих двоих? — кивок в сторону кресла, за высокой спинкой которого замерли, будто беломраморные статуи, две фигуры в лёгком доспехе. — Две подводы зерна за каждого, доставлю весной, вместе с остальными пленными. Цена была, на первый взгляд, смехотворной. Если не знать, что к весне зерно в Равенсрохе будет дороже золота. — Десять подвод за каждого, лорд… — Десять за обоих. А нет, так и не надо. Обойдёмся. Обойдёмся же, душа моя? Лёгкая улыбка на безмятежном лице, а тонкие пальцы подрагивают нервно. — Как будет угодно моему господину. — Ну, десять, так десять, вы, лорд, меня просто по миру пустите. Таких эалов, молодых да сильных, продают за их вес серебром, так что вы уж потрудитесь распорядиться, чтоб подводы доверху грузили, да хорошим зерном, не прелым каким-нибудь, пшеницей, а не рожью или ячменем… «Он делает это нарочно, — мелькнула мысль. — Нарочно медлит, ждёт, когда кто-то из нас не выдержит». Протянул руки Алю, легонько сжал холодные пальцы. — Отдыхай, Альхантар. Завтра нам в дорогу, путь будет нелёгким. — Я не подведу вас, мой господин. Буду готов отправиться в путь с рассветом. — И вправду, — спохватился радушный хозяин, — давайте отпустим нашего прелестного гостя. Нам ведь сегодня до самой ночи пировать, а это трудно, не у всякого сил достанет. Я бы и прекрасного Альхантара пригласил с нами за стол, но, боюсь, общество грубых воинов, не знакомых с тонким обхождением, оскорбит нашего гостя. Родрика ощутимо передернуло, когда он представил себе Аля в его эальском наряде, с покрывалом на волосах, с завитыми локонами на висках в дымном и шумном холле Равенсроха. Где ни один пир не обходился без драки, где, случалось, понравившуюся служанку опрокидывали на стол и драли при всех, под свист и гогот, под крики пьяной толпы… А когда Родрик уже поворачивался к Алю спиной, его маленький вдруг тихо ахнул и бросился ему на шею. Тело отозвалось само, каждым вздохом, каждым волоском, вставшим дыбом. Пальцы запутались в тёплых прядях, руки прижали к груди тонкое, родное, отчаянной нуждой захлебнулось сердце… Горячее дыхание коснулось его лица, и Аль прошептал почти беззвучно, выдохнул в самое ухо: «Рениус. Бард». Трудно было разорвать объятия, трудно было проделать обратный путь по лестнице на галерею, по галерее, по двору, покрытому тонким слоем снега, в жарко натопленные покои. Там Родрик рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Сил не осталось ни на что. Тяжелая рука легла на плечо, сжала тепло и мягко. — Держись, брат. Он как, цел? Ну вот, это самое главное. Через декаду будете дома. — Спасибо, Кейн, — пробормотал Родрик, до слез тронутый поддержкой брата. Много хотел он сказать ему: о вине и долге, о несправедливости и великодушии, - но не было на свете правильных слов. — Торк у них тут пьют? Хочу чего покрепче сегодня. Меньше дня в Равенсрохе, а уже удавиться охота. Легко и привычно дотянулся до Тая, почувствовал в ответ такую же тяжёлую руку на плече. «Предатель – бард Рениус. В карцер его. Своими руками шкуру спущу с ублюдка». В ответ получил картинку: большой член, висящий на дыбе… Наглец все-таки этот эал, надо бы его плетью, так разве же поднимется рука? И все-таки Аль, его Аль… Только о том и думал, как бы сообщить важное, а он сам почти забыл о предателе. Бард-шпион — это плохо. Этому везде дорога открыта. Утром он со слугами на кухне жрёт, вечером в большом холле развлекает гостей, ночью пьёт со стражей и везде слушает, везде вынюхивает. И вправду расслабились они в Гнезде по сытой жизни: мало что в Равенсрохе своих людей не осталось, так дома у себя шпионов чуть не за господский стол сажают. Теперь гадай: что ему известно? Про то, что Тай — маг, точно известно, а может быть, и про Стаю. А может, и про Аля… Нет, об этом думать нельзя, так можно самого себя с ума свести! За ними пришли, когда день за окнами исчез в сизой дымке. На чёрную громаду Равенсроха легло тяжёлое серое облако, влажной ладонью стёрло стены и башни, ворота и галереи. Меньше всего хотелось пировать. Больше всего хотелось оказаться дома. У входа в холл пришлось оставить оружие. Родрик бывал во вражеской твердыне и прежде, правило это помнил и даже одобрял. Но противно потянуло где-то под рёбрами, когда чужие руки приняли его перевязь с мечом и кинжалом, оставив ему лишь небольшой ножик, чтобы резать мясо за столом. Ну, и ещё метательный нож за голенищем сапога, и мизерикордию в рукаве, высоких гостей обыскивать не станут. Родрик был уверен: у его спутников остался при себе ещё более внушительный арсенал. Но разлучиться с мечом — все равно что с правой рукой, и жалко, и тревожно. А в холле было нехорошо. Громче обычного звучали голоса, дергали за нервы резкие звуки волынки, каминный дым темным облаком висел над столами. Родрика повели к господскому столу на возвышении, его спутникам указали места среди знати. Лучше бы остаться вместе, но в чужом холле чужие порядки. Их надо уважать. Родрик занял почётное место между Харолдом и Броком. И тотчас же оказался в центре скандала. — Вот! — послышалось откуда-то из-за сизого тумана, и Родрик различил сухощавую фигуру Вейера, потрясающего над головой длинным пальцем. Ещё подумал: «Странно, что второй сын Харолда сидит не за господским столом, а внизу, среди знати». Вейер между тем продолжал прежде заведённый спор: — Это именно то, о чем я говорю! Кто сидит по правую руку лорда Равенсроха? Враг! Убийца! Родрик из Белого Гнезда! Тот, кто своей рукой убил нашего брата Варстена! Давно ли мы привечаем в Равенсрохе врагов? — Я должен ответить? — вполголоса спросил Харолда Родрик. — Я не помню Варстена. Один из ваших? — Бастард, — болезненно скривился Харолд. — Молодой был, глупый, покрасоваться хотел. Ты срезал его, как сорную траву. — Мне жаль, — ответил Родрик. Он все равно не помнил такого парня. Лицо Ренольда встало перед ним, совсем такое, каким он видел его так недавно. Брату ответил Брок: — Наш отец — лорд Равенсроха, Вейер. Или ты забыл об этом? В его воле посадить лорда Родрика на своё место или на кол. Ты что, пытаешься эту волю оспорить? — Так пусть на кол и посадит! — крикнул кто-то невидимый. — Чего мы ждём? Такая удача в руки пришла: сам Северный Орёл и его наследник! Покончим с проклятым отродьем! Столы громыхнули. Родрик отрезал кусок от лежавшей перед ним бараньей ноги, положил перед собой маленький нож. В случае чего руки надо держать свободными. По меньшей мере пять раз приезжал он во вражескую крепость, да и Харолда, а перед ним и его отца Сухорукого Сакора принимал в Гнезде не раз. Никогда и в голову не приходило, что кто-то поднимет руку на гостя. Ну, будут задевать, попытаются вызвать на бой, подгадят по мелочам. Однажды, например, накормили чем-то таким, от чего он сутки из нужника не выходил. Но чтобы — на кол? Даже на словах? Немыслимо. — Отец! — снова заговорил Вейер. Будто нарочно в противовес многословному Харолду он выражался короткими, рублеными фразами. Его слушали: — Слышишь, что говорят твои воины! Чем ответишь, ярл? Душно было в холле, душно и шумно. Кто-то вскочил, кто-то схватил кого-то за грудки. Руки сами сжались в кулаки. Вейер кричал: — Долго ли нам пресмыкаться перед южанами? Сколько крови пролито зря, сколько братьев полегло! Сколько ещё поляжет? Каждую весну мы голодаем, а они жрут от пуза! Я скажу: сотрём Гнездо с лица земли! Я скажу: возьмём их баб, их серебро и их хлеб! Пройдём по их земле, как зимний шторм! Вскочил с места Брок, заорал что-то, но голос его потонул в урагане, ударившем в древние стены. Странный горький холод охватил Родрика, сжал его мягкое подбрюшье ледяным кулаком. Наверное, это был страх. Пропал шумный холл, распался на куски. Вот кто-то в конце зала поднимает заряженный арбалет, наводит на господский стол. Выбирайте, бесы Зимнего Предела, - ярл, лорд, наследник. Метательный нож слетает с ладони, бьет арбалетчика в горло, тяжёлый болт улетает под потолок, хороший удар. Темная тень за спиной Брока, живая сталь в чужих руках, мизерикордия легко входит в глаз, а в руках чужой меч, дрянной, хороший. Вот Брок, бывший враг, становится спиной к спине. И отпускает холодный кулак, и кровь бежит по венам. Весь холл — поле боя, Кейн поднимает тяжёлый подсвечник, и вокруг него образуется пустое место. Норт и Доннер перевернули стол, арбалетный болт дрожит в темном дереве. Кто-то кричит, отчаянно, надрывно, где-то опрокинули свечи, и огонь прыгнул на знамя на стене, побежал по камню. А меч в руке — чужой, а кровь на руке горячая, и все здесь его враги, и кто-то с бородой, заплетенной в косицу, крутит над головой кистень, и чужой меч входит под бороду, и рвётся из горла крик, крик смерти, крик жажды. Весело стало Родрику, весело и легко. Казалось, он может драться всю ночь, он бессмертен и неуязвим. Но покачнулся за спиной Брок, тяжело навалился на плечо, и подвела Родрика раненая нога, не удержала, охваченная огненной судорогой. Осталось только сжаться на каменном полу, прикрыв локтями голову, может, все-таки не убьют. Не забьют до смерти. Не убили. Душу отвели знатно, потоптали, попинали. Однако даже в самом угаре веселья никто не осмелился нанести смертельного удара лорду Белого Гнезда. Но когда его вздёрнули на ноги, пол качнулся под ногами, поплыли в дыму непрочные стены, и Родрик задохнулся от боли, изо всех сил цепляясь за ускользающее сознание. Очевидно, Вейер и его клика одержали победу. За окнами ещё раздавались крики и звон оружия, откуда-то издалека доносился собачий вой, но в холле драка закончилась. На верёвке, перекинутой через потолочную балку, поднимали подвешенное за ноги тело Брока. Рядом, мерно раскачиваясь, уже висел Харолд. В отличие от сына, он был ещё жив. Выплыло из душного тумана лицо Вейера, нервно подвижное, бледное. Его правая щека подергивалась, между бледными губами мелькал кончик странно красного, будто испачканного кровью языка. В голосе его звенело безумие. — Ну что, Родрик, Северный Орёл! Третьим будешь? Видишь, для тебя место как раз оставили! Родрик медленно перевёл дыхание. Заметил у противоположной стены своих орлов, таких же помятых, с заведёнными за спину руками, но вполне живых. Заговорил неторопливо, со скукой в голосе: — Мне плевать, кто правит в Равенсрохе, Харолд, Вейер или бес Зимних Пределов. Титул ярла для меня — пустой звук. И если люди хотят над собой Вейера, значит, так тому и быть. Этого они и заслуживают. Наше дело остаётся прежним. Обмен пленными. Всех на всех. Я вижу, моим людям особого урона не нанесено. Хотя гостеприимство Равенсроха сильно изменилось за последнее время, и мне оно не по вкусу. А значит, будет так. Мы покидаем сей вертеп немедленно. Вы не чините нам препятствий. Отдаёте нам одежду, оружие, лошадей. А весной я отпускаю ваших людей на свободу. В Гнездо никого не приглашаю и сам в Равенсрохе я больше не появлюсь. Разве что во главе армии Берники. Если наш разговор снова закончится бессмысленной склокой… Вейер коротко ударил его в лицо. Помог инстинкт, заставил в последний момент повернуть голову, и удар пришёлся по касательной. Снова зазвенел болезненно ломкий голос: — Ты думаешь, ты ещё можешь мне приказывать? Я — ярл Равенсроха! Ты — червь под моей ногой! Новый ярл засуетился, замахал длинными руками, отдавая приказы, состоящие из бессмысленных звуков. Его поняли. Кейна, Доннера и Норта вытащили в центр холла, пинками поставили на колени. С поразительной ясностью увидел Родрик безумную картину, достойную Зимних Пределов: два тела, раскачивающихся на балке, а под ними — три коленопреклоненные фигуры. Замерло сердце, ухнуло болезненно. Он знал уже, что случится в следующий момент. Движения Вейера казались неестественными, будто неумелый кукловод дергал невидимые нити. Прерывалась и речь, распадалась на отдельные восклицания: — Так... Кто же, кто же здесь лишний? Кейн, который зарубил моего дядю Остена, а его сыну сломал шею голыми руками? Нет, нет, подождём, это слишком… Слишком вкусно! А эти двое, мы их знаем? Кто они? Орлы, орлы, убийцы и насильники! И вдруг почти завизжал, указывая на Доннера: — Вот этот! Кто-то, стоявший за его спиной, вцепился в волосы пленного, запрокинул голову. Плеснула алая кровь. Доннер, схватившись за разрезанное горло, захрипел, опрокинулся на бок. Тихо стало в холле. Слышно было лишь, как хрипит умирающий и скребут по каменному полу подошвы его сапог. Потом и эти звуки стихли. Голос Родрика в этой тишине прозвучал, как звон стального клинка: — Есть ли в этом холле кто-то, у кого в плену брат? Отец, сын? Или все, кого держу я в Гнезде — безродные выродки, на которых всем плевать? Вейер обернулся к нему, хотел что-то сказать, но Родрик не позволил. Голос полевого командира отразился от стен: — Нас было четверо, их — двадцать восемь! Один за семерых! Теперь нас трое, значит, вы получите двадцать одного ворона! Семеро из ваших родичей только что простились с жизнью! Ты понимаешь это, истеричная ты сучка? Где ты был, когда твои родичи дрались в первых рядах? Я не видел тебя на Сумеречном! Я вообще тебя в бою не видел. С отцом твоим дрался, с Броком дрался, а тебя что-то не припомню! И теперь ты только что приговорил к смерти семерых воинов твоего рода! Это первое, что сделал ты, став ярлом Равенсроха. Конечно, твои люди пойдут за тобой на небо, и под землю, и в сами Зимние Пределы! Ведь ты за них — горой, не так ли? — А нам не нужно больше заложников! — взвизгнул Вейер. — Хватит тебя одного! Остальные нам без надобности! За тебя одного нам отдадут всех! Вздох прошёл по холлу, кто-то заворчал, кто-то заспорил. Говорить, говорить. Это все, что осталось теперь, — говорить. — Что ты понимаешь, ты — второй сын! Тебя не готовили править, не учили быть лордом. Ты знаешь, кто теперь за главного в Гнезде? Капитан стражи Горн! Он хороший вояка, но он не лорд. Он никогда не примет решения. Если через декаду я не вернусь в Гнездо, он пошлёт голубя в Баркл. Оттуда гонец отправится в столицу. Пройдёт целый лунный круг, пока он получит королевский ответ. А каким будет ответ, ты знаешь? Вот и я не знаю. Но я бы на месте короля пошёл войной. Мы сильны сейчас, вы — слабы, мы — сыты, вы — голодны. Королю Берники плевать на нас обоих, но он поднимет мои кости, как хоругвь, над своим войском. Моим именем он сотрёт Равенсрох с лица земли. Ты хочешь этого, мальчик, который зовёт себя ярлом? Впрочем, чего ещё ждать от того, кто убил отца и брата и обрёк на смерть семерых пленных? И все за один милый вечер. С таким ярлом, как ты, вас и воевать не придётся. Через две декады в Равенсрохе только вороны и останутся, да и те друг дружке глаза выклюют! — Заткните ему глотку! — заорал Вейер. — Заткните, заткните! Ни слова больше, ни слова! Кто-то дёрнул вверх его заведенную за спину руку, хрустнуло плечо. От боли Родрик едва не потерял сознание, но тот же, кто вывернул ему руку, не дал ему упасть. Грубо, больно, но удержал. Вейер между тем немного пришёл в себя. Следующий приказ прозвучал уже почти разумно: — Отвести пленников в подземелье! Приставить стражу! Обыскать, отобрать все! Я сам зайду попозже навестить… Его легонько толкнули в спину. Он послушался, зашагал к дверям холла. У дверей увидел арбалетчика, протянул руку к оружию: — Дай! Приказ отдал Парр, просто кивнул солдату. Арбалет показался необычно тяжёлым. На мгновение мелькнула мысль: послать болт в грудь Вейеру. Но что это даст? На смену придёт Парр, а их всех убьют. И Аля… Нет, не думать, не думать… Поднял оружие, повёл вслед подвижной цели. Мягко нажал на спуск. Болт вонзился как раз под левую лопатку Харолда. Его тело дёрнулось, медленно качнулось вперёд, так же тяжело — назад. Не глядя, Родрик сунул солдату арбалет. По камням, припорошенным снегом, ступал с трудом, каждый шаг отзывался болью в раненой ноге, в сапоге было противно и липко, зато холодный ветер чуть прояснил тяжёлую голову. Сквозь зимнюю ночь, через хребты и заснеженные вершины потянулся туда, где дом, где у внутренних ворот качается фонарь, тёмные подтёки-слёзы прорезают белый лик Плачущей башни, а в пустой спальне ещё лежит на подушке рубашка с запахом любимого. Сказал: «Тайенар, к власти пришёл Вейер. Доннер убит. Мы в плену». Уже спускаясь по узкой и крутой лестнице услышал ответ: «Какие будут приказы?» На пролёте остановился, оперся плечом о стену, жестом остановив конвоиров. Говорить и идти не было сил. Ответил: «Отправить голубей в Баркл и в столицу. Отправить по полдесятка с Поводками в Старую Башню, в лагерь пушников в Кедровом каньоне и в деревню на Семи Радугах. Пусть сидят, слушают, смотрят. Запереть внешние ворота. Никого не выпускать из крепости и чужих не впускать». Тотчас же получил ответ: «Будет сделано, лорд. Держитесь». Держаться становилось все труднее. Гнев перехватывал горло, гнев черной пеленой качался перед глазами, когда в холодной камере чужие руки стаскивали одежду, сдирали кольца, обыскивали, ощупывали. Нашли, конечно, и Поводок, присвистнули с интересом: — Смотри-ка! А что это у вас? Отвечать! Родрик и ответил, с одной лишь надеждой отвлечь внимание: — Это знак рода, тупое ты животное. Но что вы можете знать о роде, ублюдки подзаборных шлюх и караванных стражей? И конвоиры действительно отвлеклись, да так, что Родрик все-таки потерял сознание. Уже погружаясь в тошнотворную глубину, он услышал, как ввязались в драку его орлы, отважно, напрасно… Ему было лет десять, а может, и меньше, когда он заблудился на охоте, отстал от взрослых и потерялся в глубоком молчании зимнего леса. Кричать постеснялся, шёл по следам, а потом следы куда-то пропали, но он все равно шёл наугад, и казалось ему, что он помнил дорогу, но все деревья одинаково дремали под снегом, и одинаковые камни вставали из сугробов, и теряли свет низкие небеса, и ложились на застывшую в молчании землю. А когда начался снегопад, он забрался в узкую щель между сугробом и огромным валуном, сжался в один дрожащий комок. Было холодно, так холодно, что болезненная судорога сжимала все тело, но сильнее всего — правую ногу. А когда отступила боль и сладкая истома пришла ей на смену, его внезапно и жестоко выдернули из приятной дрёмы. Первое, что увидел маленький Родрик в день своего второго рождения, была улыбающаяся морда чёрного волкодава с шерстью, замёрзшей в сосульки. Нет, это было лицо Кейна, едва узнаваемое, с заплывшими глазами и разбитыми губами. — Холодно, — пожаловался Родрик. И понял, что голова его лежит на коленях брата, который касается его лица какой-то мокрой тряпкой. — Лежи спокойно. Надо промыть. «Ничего уже не надо, — подумал Родрик, снова закрывая глаза. — Поздно уже, мы проиграли». Потом он заметил туго перевязанную лодыжку и рубаху Кейна, оборванную до пояса. Оглядел тесную камеру, каменные стены, железную решётку, за ней — длинный коридор, тусклый и дымный факел, вставленный в кольцо на стене. — Почему Доннер? — вдруг спросил Норт, сжавшийся в углу. — Это же я всегда заводила, всегда первый. В первом ряду бился на Сумеречном — и хоть бы что, одна царапина. И сейчас тоже… Доннер идти не хотел, я уговорил. Сказал: «Твои собачки с тоски подохнут в крепости. Так хоть побегают, жопами потрясут». Он и послушался. Почему? — Норт, — отозвался Кейн, — может, нашему Доннеру ещё повезло. Он быстро умер, не успел ни испугаться, ни помучиться. С нами по-другому может случиться. — Умеешь ты утешить, Кейн, — заметил Родрик, с трудом поднимаясь на ноги. Пол предательски качался, но он все же удержался на ногах. Попил из ковша, отлил в бадью в углу. Вернулся к брату, сел рядом, привалившись плечом к плечу. Так и теплее, и спокойнее. Сказал, обращаясь ни к кому: — Должен же быть в этом месте хоть один здравомыслящий человек? Хоть один, кто ещё не взбесился? И тотчас же в дальнем конце коридора послышались шаги. Визит, пожалуй, не был большой неожиданностью. Парр, трезвый и хмурый, опустился на табурет, принесённый одним из стражей, зябко повёл плечами, плотнее закутался в тяжелые складки плаща. — Что не пируешь, Парр, сын Харолда? — фыркнул Родрик. — Или ты уже ярл, Парр? Власть у вас меняется быстро. — Да нет, — пожал плечами Парр, — сейчас быть ярлом накладно. Много потом счетов выставят. Сейчас в холле пируют, всё дозволено, весело. Но завтра наступит похмелье. — Этой ночью жене Брока не позавидуешь, — вдруг произнес из темноты Норт. — А дочке — ещё меньше. — Вот, — неожиданно согласился ночной гость, — у Брока четверо дочерей, младшей лет шесть-семь. Да ещё трое сыновей. Вот я и говорю: ни к чему сейчас быть в холле. За одну ночь можно так изгадиться, что потом за всю жизнь не очистишься. — Влезать в долги ни к чему, — осторожно отозвался Родрик. Помолчали. Холод забирался под кожу, болью отзывался в избитом теле. Парр поёжился, подышал на руки. Проговорил задумчиво: — За ночь эти камеры промерзают насквозь, на стенах — иней в палец толщиной. Я мог бы приказать принести вам меха и одеяла, поставить жаровню. А взамен мне нужен ответ на один простой вопрос. — Спрашивай, — позволил Родрик. — Кто в Равенсрохе получает ваше серебро, лорд? — Никто, к сожалению, — усмехнулся Родрик. — Если бы был у меня в крепости шпион, разве бы я вот так попался? Да я бы шагу из Гнезда не сделал. — Как бы не так, лорд, — вздохнул Парр. — Я, конечно, могу поверить в ваш опыт и особенный военный дар, но то, что вы сделали на Сумеречном, это уму непостижимо. Вы все знали заранее. Я спрошу снова: от кого? Кто вам сказал? — Никто. Я догадался сам. Не таким уж хитрым был ваш план. Кому придёт в голову повести армию через Вуаль? Ясно, что это отвлекающий манёвр. Я послал дозоры на все дороги от Равенсроха до Гнезда и через декаду знал о ваших планах все. Только однажды вы застали меня врасплох, когда заняли Змеиный. Но тут уж Кейн не растерялся, отступил к Бесовой Полке. Остальное ты знаешь. — Лорд Родрик, — тяжело вздохнул Парр, — назавтра новый ярл проснётся больным и злым. Его замучает похмелье и страх. Он отыграется на вас. Что вы станете делать, когда вашего брата растянут на дыбе и начнут с него кожу снимать, по живому? — Орать стану. Навру целую историю. Припомню своего прошлого шпиона, оружейника Совра, утонувшего в прошлом году. — Наши палачи умеют получать правду. — Нет, Парр. Палачи получают ответы на вопросы. А вот правда это или нет, одним Зимним Пределам известно. И у меня тоже есть палачи. От них есть своя польза. Но и преувеличивать её нельзя. — Ладно, тогда по-другому. За ужином вы, лорд Родрик, намеренно или случайно просчитались. У нас ведь было пятеро пленников, не четверо. Вот оно, слово сказано. Родрик и сам старался даже не думать об Але. Сделать вид, что его нет, забыть о нем, ведь тогда, воля Света, и другие забудут… — Парр, скажу тебе сразу. Мой компаньон вне обсуждений. Если что-то случится с ним, мы никогда и ни о чем не сможем договориться. Ты, верно, знаешь, в зимней дороге есть такой предел, заступив за который, ты уже не можешь вернуться назад. Так вот, Альхантар — этот предел, Парр. — Не волнуйтесь за своего компаньона, лорд. Вейер отчего-то решил, что сможет его выгодно продать. За его вес золотом, не меньше. Родрик заставил себя усмехнуться. — Он отощал у вас, но фунтов сто все же весит, не меньше. У самого царя Логосса столько не наберется. К тому же он — свободный эал. Как можно продать в рабство свободного? — У нас достаточно лишних ошейников, — проронил Парр. Родрик вспомнил иссечённую спину Тайенара. А ведь он был рабом Парра, если верить покойному Броку. — Эальские маги настраивают ошейники на определённого раба. Если надеть его на другого, он сойдёт с ума. За безумного раба не дадут и его веса в лошадином навозе, не то что в серебре. Что-то странное мелькнуло во взгляде Парра, какое-то узнавание. Но через мгновение он овладел собой, с тяжким вздохом поднялся с табурета, завернулся в плащ. — Холодно тут у вас. Пойду к себе, выпью вина, велю грелку положить в постель. Поговорим завтра, лорд.  Не так пошёл разговор, неправильно. А ведь Парр, рассудительный, осторожный, был, пожалуй, их единственной надеждой на спасение. Единственным, кто мог бы ещё подумать, что выгоднее иметь в противниках хорошо знакомого Родрика, который воевать хоть и умеет, но ленится, который никому и ничего уже не должен доказывать. И вправду достаточно боев выиграно, достаточно золота и серебра добыто. А вдруг ему на смену появится прыткий столичный герой, жаждущий славы или богатства или, не приведи Свет, воодушевленный какой-нибудь высокой идеей… — С Равенсрохом придётся что-то решать, — проронил Родрик. — Так этого оставлять нельзя. — И что? — отозвался Кейн. — Воевать станешь? — Сам не смогу. Они правы, людей у нас недостаточно. Может быть, весной поеду снова к королю, постараюсь склонить его к правильной мысли. Перевал оставлю закрытым, пусть купцы товар везут по морю, а значит, и продают втридорога… Снова зазвучали по коридору шаги. Невидимый стражник окликнул кого-то, получил ответ. Коротко ахнул Кейн. Родрик поднял глаза и окаменел. Впереди с факелом в руке шёл стражник. За ним два рослых воина-эала вели пленника. Разум отказывался принять увиденное, выхватывая из темноты отдельные черты, острые, будто осколки стекла: узкие ступни босых ног, низко опущенная голова, длинные светлые пряди, закрывающие лицо, сжатые в кулаки руки, судорожно прижимающие к груди разорванную, окровавленную рубашку… Хрупкий пленник споткнулся, эал грубо схватил его за предплечье. Родрик бросился вперёд, ударился грудью о прутья решётки, взвыл раненым зверем. Стражник с факелом обернулся к нему. Широко раскрылся тёмный провал рта, но звука почему-то не было.