Перевал

Снег падал медленно и плавно, крупные хлопья неторопливо опускались на землю, как перья белых птиц. Доносились из холла пьяные крики, у стены катались по земле двое, а с черного неба слетали белые снежинки, словно существуя в другом мире, где нет ни грязи, ни суеты, а есть лишь белое безмолвие и холодное безразличие. Родрик плотнее завернулся в потрёпанный плащ. Сделать это одной рукой было трудно, но вторая сжимала ладонь Аля, и отпустить её он не мог. Он всё ещё не до конца верил в это чудо. В то, что они идут под белым снегом, что они вместе и свободны, что им удалось вырваться из клетки — не верил. Когда обернувшийся к нему стражник вдруг грузно осел на пол, а убивший его эал ловко снял с пояса связку ключей. Когда со скрипом распахнулась решётка, и Аль, растрёпанный и полуголый, но невредимый, бросился ему на грудь, захлебываясь слезами и торопливо ощупывая его лицо, плечи, рёбра. Когда эалы втащили в камеру трупы стражников и принялись снимать с них одежду. Когда в этой самой одежде, слишком тесной, пропахшей потом и кровью, они шагали по коридору подземелья, когда миновали тесный внутренний двор и вышли к стене — не верил. Слышал тихий голос Аля, но не слишком понимал смысл его торопливых слов: «Эти эалы, Эйллерт и Майенталь, ярл мне их отдал… Они не рабы, я их освободил. А к вечеру пришёл Вейер, заменил стражников своими, люди послушались, рабы-эалы стали драться. Их убили, всех четверых. Я приказал Элу и Маю не вмешиваться… А ночью, поздно, мы заметили, что нас охраняют только двое. Мы их убили и придумали, как вас освободить…» Рослый эал, возглавлявший их процессию, то ли Эйллерт, то ли Майенталь, неожиданно свернул в узкий проход между стеной и сараем и в полной темноте стал невидимым. Раздался едва слышный голос: — У ворот стража. Там не пройти. — Кто-нибудь из вас знает замок? — так же тихо спросил Родрик. Никто не ответил ему. Пришлось соображать самому, припоминать прошлые визиты, вчерашнюю прогулку, донесения шпионов. — За конюшней есть калитка. Пойдём в обход. Поднимемся здесь на галерею, — решил Родрик. — У башни будет стража. Справимся? Не справятся. Даже если убьют стражников, даже если каким-то чудом вырвутся из крепости, без тёплой одежды, без еды в чужих зимних горах им не выжить. Снова гулкий деревянный настил галереи, тёмная громада башни, низкая дверь, узкая винтовая лестница. Врага они не встретили ни на галерее, ни в башне. Может быть, им повезёт. Может, они умрут свободными. А вот из конюшни доносились голоса, там кто-то звенел сбруей, выводил из стойла лошадей, тусклый огонёк мелькал за прикрытыми воротами. Кто-то ещё не пировал в эту безумную ночь. Кто-то ещё хотел покинуть замок незамеченным. В узком проходе между конюшней и глухой стеной амбара они остановились. Была ещё надежда, что в тихой суете торопливых сборов их не заметят. Что удастся переждать, а потом все же выскользнуть через эту калитку, такую близкую. Их пятеро, не считая Аля, кто бы ни стоял там на посту, они пробьются… — Эй, кто здесь? Чей-то громкий шёпот прозвучал, как набат. Звук стали, покидающей ножны, показался ещё громче, мелькнула в темноте масляная лампа, бросила красноватые кляксы на каменные стены, на снег под ногами, на лица врагов, мрачные, удивленные, обрадованные. Их было слишком много. Родрик задвинул Аля за спину, удобнее перехватил рукоять чужого меча. Впрочем, было ещё время перерезать маленькому горло, а там уж все равно… — Смотри, кто нам попался! Сам Северный Орёл, зимние бесы ему в задницу! — Да, вот это то, что надо! Это их отвлечёт от чего хочешь! Полкрепости можно будет вывести, пока Вейер будет с ними развлекаться. А говорят тихо, в драку лезть не спешат… Да, есть ещё время. Наугад протянул руку, сжал тонкие пальцы. Спросил: — Аль, уйти хочешь? — Да, мой свет. Я готов, — прозвучал немедленный ответ. Дрянной меч, клинок заточен плохо. Таким только рубить. Мизерикордию бы, острую, как бритва… — Стойте! — кто-то привыкший командовать прокладывал себе дорогу через плотное кольцо врагов. — Не трогайте их! В свете масляной лампы он показался старше, глубокие тени прорезали лицо, залегли чернотой в провалах глазниц, под высокими скулами. — Снорри… — узнал бывшего пленника Родрик. — Что не пируешь? — Не вижу повода, — ответил юноша резко. И тотчас же отдал команду: — Уберите оружие. Все в конюшню. Петер, Форрен, охранять дверь. Кто-то несильно потянул Родрика за локоть. Сопротивляться стало неинтересно. В конюшню набилось десятка с два. У дальнего выхода стоял невысокий мальчишка, держал в поводу осёдланную лошадь. К нему и направился Снорри. — Это Вагнар, второй сын Брока, — представил мальчика Снорри. — Его старший брат убит. Теперь Вагнар — законный ярл Равенсроха. — Опасный титул, — заметил Родрик. Мальчишка неожиданно громко хлюпнул носом. — Мы собирались отправить его к царю, но теперь у меня другая мысль. Лорд Родрик, мы дадим вам теплую одежду, провиант в дорогу и проводника. За это прошу убежища ярлу Вагнару и свободу нашим пленным. Всем двадцати восьми. Всем, кто захочет вернуться. Думать особенно было не о чем. Свобода сама шла в руки, а свобода и долг — неразлучные спутники. — Даю слово, — просто ответил Родрик. Натягивали меховые сапоги, ещё теплые от чужих ног, надевали чужие шапки и рукавицы, завязывали на груди тяжелые плащи. Аль в слишком большой для него одежде превратился в неуклюжий меховой шарик, только кончик носа торчал между шапкой и воротником. — Лошадей придётся оставить, — распорядился невысокий логоссец, до глаз заросший чёрной бородой. — Одно дело — в столицу и совсем другое — в Зимние Пределы. Такой тропой только пешком можно пройти. С проводником не спорили. Вышли за калитку, прошли по узкому туннелю под стеной в ночь, почти такую же чёрную. Снорри тепло обнял племянника, что-то прошептал ему на ухо, и мальчишка все-таки разревелся. Неожиданный спаситель пожелал Родрику доброго пути: — Ходите под Светом… Лорд притянул юношу к себе, заговорил негромко: — Снорри, тебе нужно с нами. Ты — сын Харолда, никого из вас не помилуют. А тебя казнят как предателя за то, что нам помог. Донесут обязательно, не сомневайся. — Не донесут! — горячо возразил Снорри. — Это мои люди, я им верю. И вам верю, лорд. Вы ведь всех отпустите? Я слышал, что вы в холле говорили… — Вздор, — перебил его Родрик. — Если вернусь в Гнездо живым, отпущу всех. И ярла твоего сберегу. — Пора, пора! — поторопил проводник. — Эта дорога со стены просматривается! Чёрная громада чужой крепости осталась за спиной. Снег пошёл гуще, когда свернули они с наезженной тропы. Проводник погоду одобрил: — След заметёт, волей Света не найдут. «А искать будут, — подумал Родрик. — Как проспятся утром, так и хватятся нас. Всех на ноги поднимут, пошлют погоню на все дороги. Так что юному ярлу не повезло, опасная мы компания. Он один, может, и проскочил бы незамеченным, а вот за нами погонятся непременно. Одна надежда на снег, действительно. Нет, не надо продавать собак в Равенсрох, ни за какое серебро не надо». Но одному преследователю снег все же не помешал. Уже на рассвете, когда путники укрылись в неглубокой пещере, чтобы перекусить и напиться, выскочил из тьмы громадный чёрный зверь, бросился Норту на грудь и легко опрокинул его на спину. Юный ярл по-девчоночьи взвизгнул и спрятался за спиной Кейна. Зато Норт обрадовался: — Агат, пушистик! Нашёл нас, зараза! Весь день шли почти без передышки, карабкались по скользким обледеневшим камням, по колено в ледяной воде переходили бурные ручьи, взбирались на крутые откосы. В предвечерней мгле остановились у подножия почти вертикальной стены. Там проводник, действительно двужильный дядька, пошёл проверять одному ему известную тропу, а Родрик мешком повалился на землю. Сил хватило лишь на то, чтобы подгрести к себе упавшего рядом Аля. — У тебя сапог в крови! — ахнул тот. Противная рана, конечно, открылась снова, а ведь пустяковая была царапина. В этот раз на перевязку пошла рубашка Аля, причём Родрик задремал, не дождавшись конца болезненной процедуры. Сквозь дрёму слушал обрывок разговора, рокочущий голос Кейна, дрожащий от усталости — Аля. — Давай твой мешок, я понесу завтра… — Не надо! У меня и так самый маленький. Даже у ярлёнка больше. — Ну, так он же мальчик. — А я кто? Девочка? — Я не ярлёнок… — Ярлёнок и есть, кто ж ещё? Вот приедешь в Гнездо — будешь орлёнком… — Меня там будут бить, пожалуй… — Не «пожалуй», а непременно. А ты им скажи: «Я — гость лорда Родрика, и если вы не уважаете меня, значит, не уважаете и его». А как это сказал — сразу в глаз. Или в нос, чтобы кровь пустить. Но в глаз лучше. Родрик ещё успел удивиться воспитательной премудрости Кейна, которого логосский мальчишка выбрал в защитники, но даже удивление вышло бессильным. Потом вернулся проводник, принёс какую-то плохую новость, но к тому времени Родрик уже спал. Утром его знобило. Зубы стучали, противно ныли кости. Ему дали сухую овсяную лепёшку и полоску солонины, но еда не шла в горло, и он спрятал угощение в карман плаща. За завтраком прояснилась и вечерняя плохая новость: камнепад засыпал узкую тропу, по которой собирался провести их проводник. Теперь им предстояло вскарабкаться по стене, чтобы продолжить путь. Или же выбрать окружную дорогу, пролегавшую в опасной близости к Равенсроху. Так что, по сути дела, выбора у них не было. Снегопад прекратился. Похолодало. Темная стена поблёскивала ледяными слезами. Проводник достал из заплечного мешка моток веревки. — Я бы поднялся, — проговорил он с сомнением, — но если я грохнусь, кто вас дальше-то поведёт? — Я взберусь! — вдруг заявил Аль. — Правда, я смогу! — Исключено! — отрезал Родрик. — Ты — не горец, ты горы год назад впервые увидел. Ты никогда по скалам не лазал, сорвёшься! — Я лёгкий и ловкий! — заспорил эал. — Я хорошо стою на ногах, в любую качку на корабле не падал! — И слушать не стану! — от голоса Родрика осыпалась с ели снеговая шапка и с криком вспорхнула в небо птица. — Никуда ты не пойдёшь! Сядь вот здесь и помалкивай! Других желающих не находилось. Кейн и Норт отводили взгляд, их можно было понять. Только вчера их били смертным боем. Ярлёнок все так же прятался за спину своего защитника, эалы молчали. В другое время Родрик и сам бы поднялся на эту стену, но раненая нога казалась чужой и тяжелой. Он точно знал, что сорвётся. Аль подошёл к нему вплотную, заговорил негромко, но спокойно: — Это все из-за меня. Ты не попал бы в плен, и Доннер был бы жив. Тебе не пришлось бы отдавать пленников, если бы не я. Я слышал, что в Равенсрохе говорили: «Мало попросили. Он за эту шлюху все Гнездо отдаст». Так же и в Гнезде скажут, не все, но многие. Дай мне хоть что-то сделать. А если сорвусь, значит, такова моя судьба. Я тоже устал, понимаешь? От бессилия своего устал, от того, что сам ничего не могу и ничего не решаю! Ну дай же мне хоть один раз по-своему сделать! Я ведь не ребёнок и не игрушка! Родрик молчал. Аль усмехнулся, грустно, горько. — Прикажешь остаться? Ты же знаешь, я послушаюсь… — Иди. Слово вырвалось само. Было оно единственно правильным. Аль молча кивнул. Подошёл к проводнику, сбросил на снег тяжёлый плащ, шапку, рукавицы. Подтянулись и остальные, стали смотреть, как логоссец показывает Алю верёвку, объясняет: — Там, наверху, ты увидишь сосну, её и отсюда видно чутка. Вон, видишь? Обернёшь вокруг веревку в три обхвата. Потом завяжешь вот таким узлом… Второй конец скинешь вниз, да смотри, чтоб ровно упала, не зацепилась ни за что. Ступай легко, только чтоб не по льду. Запомни: две руки — одна нога, одна рука — две ноги… Вниз не смотри, по сторонам не смотри, только смотри, где ногу поставить да за что рукой ухватиться. Не спеши… Родрик не подошёл. Он старался не слушать. Снова опустился на снег, вытянул проклятую ногу. Стал глядеть, как проводник перекинул через плечо Аля бухту веревки, как его мальчик подошёл к стене, стал подниматься, вначале легко и быстро, едва касаясь камней кончиками пальцев. Потом — медленно и осторожно. Вот посыпались мелкие камни из-под его руки. Вот соскользнула с выступа нога и принялась торопливо искать другую опору. А вот его мальчик замер на месте, окаменел от ужаса, прижавшись всем телом к стене, не в силах сделать следующий шаг. Страшно захотелось отвернуться, закрыть глаза, спрятать лицо в ладонях, не видеть, не слышать, не знать. Мелькнула предательская мысль: в самом деле, пусть все кончится. Все равно в этой войне не победить, не удержать, не защитить. Так пусть все закончится сейчас. Родрик стряхнул болезненное оцепенение. Встал на ноги, подошёл к друзьям. Заставил себя смотреть на тонкую фигурку, распятую на каменной стене, на светлую косу, дрожащую на ветру. — Давай, Аль, — сказал вдруг Кейн. — Ты сдюжишь, девочка. Ты — сильная. Дрогнула белая рука, скользнула по черному камню, вцепилась в невидимый выступ. Согнулась в колене нога, носок нашёл удобную трещину. Аль двинулся вверх. — Силы Света с тобой, золотой ты наш, — перевёл дыхание Норт. Больше Аль не останавливался, карабкался вверх, как бывалый скалолаз. Ступил на чуть заметную полку, уходящую вправо и вверх, легко заскользил в сторону. Исчез за выступом скалы, пропал из виду. Потянулись долгие минуты. А потом быстрой змеёй заструилась по камням веревка. Логоссец поймал её, крепко дёрнул — держится. Голова и плечи Аля показались над вершиной стены, едва заметные на фоне мрачного неба. Тяжелая рука ударила Родрика между лопатками, и он с хрипом выпустил воздух, грозивший разорвать ему грудь. Первыми поднялись по стене эалы, вытянули на верёвке Агата, заботливо завёрнутого в плащ Норта, потом поднялся и сам Норт. Кейн между тем объяснял ярлёнку, обвязывая его верёвкой: — Не виси, как куль с дерьмом. Карабкайся сам. Если сорвёшься, придётся тебя тащить вверх, как того пса. А ты можешь из петли и выскользнуть, так что лучше ползи. Мальчишка вскарабкался довольно ловко, хныкая и попискивая. Потом подняли мешки с провиантом. Настала очередь Родрика. Он вспомнил совет, который проводник дал Алю: ни о чем не думать, лишь о том, куда поставить ногу и за что зацепиться пальцами. Смешно, разве на такие стены взлетал он мальчишкой? Да и совсем недавно, на спор с тем же Харолдом, взобрался на внешнюю стену Белого Гнезда, гладкую, как стекло. Потуже затянул петлю на талии, ступил на чуть заметный выступ, привычно нащупал опору для рук. И тотчас же понял, что ничего не выйдет. Раненая нога не выдерживала веса его тела. Пришлось подтянуться на руках, от острой боли в треснувших рёбрах потемнело в глазах. Но шаг все же сделан. И ещё один. И ещё. Страшно не было, только больно и очень трудно. До желанного карниза он все же не дошёл, ступил на лёд и сорвался. Когда тугая петля перехватила грудь, он на мгновение потерял сознание. Но только на мгновение. По карнизу шёл сам, проклиная свою беспомощность. А когда крепкие эалы втащили его на вершину хребта, он увидел, как Аль бьет Кейна кулачком в плечо и смеётся ему в лицо: — Кто это здесь девочка? А Кейн подхватывает эала под мышки и кружит его легко, как ребёнка. А тот смеётся, и его золотая коса летит, летит… К вечеру снова пошёл снег. К вечеру Родрик выбился из сил и позволил эалу забрать его мешок. Теперь он знал, это был Эйллерт. Красивый сукин сын, сильный, как бык, плечистый, здоровый, молодой. Родрик же был столетним старцем. Каждый шаг давался ему с трудом, каждый шаг пронизывал огненной болью. Он падал и вставал снова. Ему помогали. Он не различал лиц. А потом, сто лет спустя, они оказались в крошечной, сложенной из целых брёвен хижине, где горел на земляном полу неяркий огонёк, где пахло потом и псиной. Где говорили о непонятном. — Родрик не может дальше идти. У него жар. Его рана открылась, он потерял много крови. Мы должны остаться, подождать, когда ему станет лучше. — У нас не хватит припасов. Если мы останемся здесь, мы все умрём. — Мы можем его понести. — А меня спросить не хотите? Нам нужно взобраться на Змеиный Хребет. Свою бы задницу донести… — Значит, идите. Мы останемся. Пришлёте за нами помощь, — голос Аля звучит спокойно и твёрдо. По-мужски. К его губам подносят кружку с водой, прохладная ладонь ложится на лоб, так приятно. Каждое слово даётся с трудом: — Где мы сейчас? Как далеко от Семи Радуг, Кедрового или Старой Башни? — Можно пройти на Башню, дня за два дойдём. — Идите. Оставьте меня здесь и идите на Башню. Там должен быть дозор с Поводком. Они свяжутся с Таем. Идите. Маленький огонёк да тонкие стены — это все, что отделяло их от Зимних Пределов. Не в переносном смысле, а в самом прямом. Родрик слышал, как за гранью узкого круга света выла голодная ночь, как демоны Тьмы скреблись в стены их непрочного укрытия. Он чувствовал на губах их ледяное дыхание. Неверные тени сплетались в жуткие видения, каждое — удар, каждое — проклятие, и боль, и смерть. Струи дыма стелются по земле, завиваются в кольца, как пряди чёрных волос — Индранна, его жена, его первая любовь. Он повстречал её в холле мелкого лорда, своего данника. В кожаном охотничьем уборе, с парой поджарых гончих у бедра ступила она под тёмный потолок, взглянула ему в глаза, и судьба его была решена. Точно так же поднимался к потолку густой дым, завивался в причудливые кольца, но Родрик уже не видел ни данников, ни столов, ни дыма, в тесном и шумном холле были они одни. Той же ночью он сделал её своей. У неё были узкие бёдра и круглая грудь, идеально помещающаяся в ладони. Утром она вышла провожать его. Он молча протянул ей руку, и она легко запрыгнула на круп его коня. Через три дня они обвенчались, через год у них родилась дочь. Нет, он не разлюбил её, просто всегда находились более важные дела: война, пошлины, караваны, шпионы. Он не видел жену и дочь мертвыми. Вернувшись из Равенсроха, он нашёл лишь свежие могилы. Пусть мертвые найдут дорогу к Свету… Эдмир, младший брат, он был не такой, как все. Он любил грустные песни и тихие рассветы, он придумывал непонятные истории о звёздах в небе, о лягушках в пруду, о мачехе Зиме и падчерице Весне. Их отец не хотел историй. Он хотел золота, рабов и рейды. Тот рейд должен был повести Родрик, но накануне он убил соперника в поединке, и в наказание лорд отец бросил его в подземелье. Рейд повёл Эдмир. Его застрелили из лука. Пусть мертвые найдут… А вот и Ренольд, его старший, его гордость и боль. Отчего он так мало любил его? Казалось, впереди ещё столько времени, хватит и на любовь, и на признание, хватит, чтобы сделать из сына лорда, чтобы оказать ему и доверие, и уважение. Не успел, не успел… Пусть мертвые… И вот теперь они стоят перед ним, жена и отец, брат и сын, а за их спинами — сотни погибших под его командой и от его руки, погибших за него и из-за него. Время держать ответ, время ступить во тьму. Дрожит неверный свет, а по углам сгущается мрак, подступает все ближе, и от него не уйти. Пусть… Временами рассеивался тёмный туман, и Родрик замечал лёгкие руки, меняющие холодный компресс, сильные руки, поддерживающие его за плечи, заботливые руки, подносящие к губам питье. И тогда накатывало горькое отчаяние: он стал обузой для своих людей. Не маленький эал, даже не трусишка-ярлёнок, он — мужчина, воин и лорд — своей немощью поставил под удар других. Сначала завел в ловушку, потом сковал по рукам и ногам. Теперь от него не зависело ничего. Доберутся ли его люди до Старой Башни? Выполнил ли капитан Горн последний приказ лорда? Да и передал ли Тайенар этот приказ? А может быть, вместо дозора с Поводком найдут его люди в Башне лишь промерзшую пустоту? Тогда он обрек на смерть их всех. А зимние бесы все ближе, все громче воет вьюга в ночи, все больше жажды в её простуженном голосе. Скоро она получит своё. Его смерть ничего не решит. Слишком много неоплаченных долгов, слишком много дано обещаний. Он просто устал. Настало время уйти… Родрик не заметил, когда наступил перелом. Может быть, в одно яркое утро, когда в дверь хижины, обычно занавешенную воловьей шкурой, заглянуло ослепительное солнце. А может, когда близость гибкого тела напомнила о давнем желании, а значит, и о жизни. Родрик заметил, что в тесной хижине их осталось трое: он, Аль и эал Эйллерт. В один прекрасный день у него хватило сил на целый разговор с Алем, из которого он узнал, что остальной отряд направился в Старую Башню, и было это пять дней назад. Потом он понял, что еда у них закончилась, зато было сколько угодно воды, ведь они топили снег на огне. На следующий день он попросил Эйллерта вынести его из хижины и целый день пил пьяный горный воздух, подставляя лицо солнечным лучам. Его голова лежала на коленях Аля, ласковые пальцы перебирали его волосы и легко касались лица. Голос его мальчика звучал приятно и успокаивающе, и хоть говорил он о важном и страшном, важнее слов был сам звук его голоса: — Рениус часто приходил, пел детям песни, знаешь, они так слушали, особенно Эдми… а в то утро он прибегает ко мне и говорит: «Я видел, как Сенара твоего Эдми понесла на старую стену! Я сам бы пошёл за ними, но не хочу её напугать, мало ли что она задумала?» Вздор, силы Света, такой вздор! Но я совершенно обезумел, только и думал о том, что Сенара не может мне простить Ренольда… Ты знаешь, они ведь были близки, пока он не полюбил меня. Не знаешь? Теперь уже не важно. Вот, мы с бардом побежали. Это было как в кошмарном сне: посреди белого дня, под солнцем, на виду у всех происходило ужасное. Мимо проходили люди, всё было как обычно, и всё было искажено в каком-то не совместимом с жизнью смысле. Мы взлетели на стену. Там, конечно, никого не было. А он вдруг перегнулся через парапет и как закричит: «Смотри, вон там, на камнях!» И всё, дальше я ничего не помню. Наверное, я бросился к парапету. Вероятно, он как-то оглушил меня. Очнулся я уже вечером, закутанный в медвежью шкуру, перетянутый верёвкой, с кляпом во рту, в лесу, среди чужих альф… Нет, мужчин, конечно. И пока мы не прибыли в Равенсрох, я все время был будто пьян. Я думаю, они чем-то опоили меня, у воды был странный сладковатый вкус. Я пытался не пить, но жажда оказалась ещё страшнее. Милый голос дрожал и срывался, наливался слезами: — Я знаю, как я подвел тебя, мой свет. Я знаю, это все из-за меня. Я такая обуза, я так дорого обхожусь тебе, что, право, лучше было бы мне умереть в Баркле… Хватило сил поднять руку, и стереть с любимого лица слёзы, и сказать в ответ что-то совершенно бессмысленное, полное восторженного обожания, которое не нуждается в словах, которое впитывается кожей, с каждым вдохом входит в лёгкие. Его Аль был рядом, ласковые губы касались его пальцев, и солнце золотой короной сияло над его головой. Это был хороший день. Родрик согласился бы закончить свою жизнь именно так. Но к вечеру Эйллерт вернулся с небывалой добычей: ему повезло набрести в лесу на раненого оленя. Несомненно, это был замечательный день. Зимние бесы все ещё были рядом, но в их стонах уже звучала досада. Добыча ускользала из лап. Все реже проваливался Родрик в чёрное беспамятство, все больше времени оставалось на размышления. А получались они невесёлыми. Его люди оставили его больным, быть может, умирающим. Оставили в компании Аля, такого же беззащитного, и чужого эала. Он понимал благоразумие такого решения. Он сам мог бы поступить точно так же. Но все чаще в мутном течении бесконечных дней, в холоде длинных ночей, в шуме ветра за стенами сжимало сердце горькое предчувствие: ему не пережить этой зимы. Ему никогда не увидеть дома. Может быть, Кейн с товарищами не сумели пробиться к Старой Башне, а может быть, нашли её пустой. Горн мог и не выполнить приказа Тайенара. Откуда ему знать, что это приказ лорда. Драчливый эал капитану крепости не указ. Для Горна это шанс стать лордом, взять себе Белое Гнездо. Может быть, он им воспользуется. Черные мысли, черные ночи… Но рассвет все равно наступал и обливал горные вершины червонным золотом, и однажды тихим морозным утром Родрик сам встал на ноги и, держась за стену, проковылял к выходу. И увидел Аля, стоявшего у сосны. А над ним нависал чужой эал Эйллерт, упираясь ладонями в ствол дерева по обе стороны милого лица. И так они застыли в извечной позе самца и самки, подчинения и подавления. Багровый туман сгустился перед глазами. Родрик шагнул вперёд. И замер, привалившись плечом к дверному проему. Аль должен решить сам. Да, он не ребёнок и не игрушка. Он имеет право выбрать между молодым, красивым и сильным, своим… И другим, который не смог защитить, который сам нуждается в помощи. И он выбрал. Положил ладони на грудь альфы. Толкнул сильно, бросив в лицо что-то резкое, заставившее могучего самца отступить, жестом примирения вскинув перед собой открытые ладони. Отступил и Родрик, поспешил спрятаться в полутьме хижины. Сердце билось болезненно сильно, морозный воздух разрывал грудь. Он подсмотрел что-то, что не было предназначено для его глаз, а значит, было самой чистой правдой. Может быть, они скоро умрут. Но умрут они вместе. Поздно ночью, прижимая к себе Аля, вдыхая тонкий запах его волос, Родрик не мог позабыть картины, будто выжженной в его рассудке: светлое запрокинутое лицо, тёмная тень над ним, мгновение, застывшее над бездной. Безотчетно, по ту сторону здравого смысла, путаясь в пряжках и завязках, сдвинул в сторону тяжёлую зимнюю одежду, коснулся ладонями гладкой теплой кожи, провёл по тонким рёбрам, прижал горячее, влажное и твёрдое. Быстрые губы обожгли его лицо, быстрые пальцы забрались под меха, и стало неважным чужое присутствие совсем рядом, по ту сторону маленького огня. Напрасно выли за стеной зимние бесы, жизнь, горячая и бесстыдная, бежала огнём по венам, и Родрик сливался с любимым, становясь одним целым, сплетаясь корнями так тесно, что, казалось, их невозможно разъединить, не убив при этом обоих… И даже при свете утра не могли они расплести рук и глаз оторвать друг от друга не могли, будто прошлой ночью встретились они в первый раз. Или в последний. После полудня эал Эйллерт, мрачный, как Зимние Пределы, ушёл на охоту, и Родрик тотчас же опрокинул сияющего Аля на колючие меха. Вернулся эал уже в сумерках, с облаком студёного пара ворвался в хижину: — Отряд, два десятка, не меньше! В часе ходьбы! Мы должны бежать, немедленно! Родрик приподнялся на локте, прислушался. И прижал к себе всполошившегося Аленького. Издалека, через морозные сумерки летел к нему басовитый лай. Родрик не сумел вернуться домой. Дом спешил к нему.