Перевал

— Ты хотел бы основать свой собственный род? Аль поднял на него глаза, тихие глаза раненого оленёнка. Сказал, как говорил уже сотню раз: — Это твой сын, Родрик. Я ничего в жизни не хочу так, как хочу его. Разве это не счастье, мой свет? Родить сына любимому… — Аленький! — повысил голос Родрик. — Ты слышал, что я тебе сказал? Ты хочешь основать свой род? — Если бы это только было возможно… — А почему бы и нет, Аль? Помнишь, ты мне рассказывал, как твои предки основали род Западных Ветров? Похоже, что они просто попросили защиты. Красиво попросили, как в сказке. Так почему ты не можешь сделать так же? — Родрик, разве ты не понимаешь, это были не обычные эалы. Они все были легендарными героями, магами… — Так что же? Ты — омега и герой. Я был бы мертв сейчас, если бы не ты. А Тай — альфа, сильнейший природный маг. Умница, отважный, стальной клинок, а не мужчина. Попробуй. Что ты теряешь? — Я надоел тебе, мой свет? Я слишком большая обуза, да? Тем более с ребёнком… Узкие плечи под ладонями чуть подрагивают, а в груди и больно, и горячо. — Ну, что ты, маленький… Они стояли на внешней стене, где никто не мог подойти к ним незамеченным, где открывался захватывающий вид на темное ущелье, поросшее лесом, и на сияющие вершины. Снег в горах и в лесу лежал ещё плотный, зимний, но на дороге перед воротами уже чернели первые проплешины, и воробьи во дворе устроили по-весеннему громкий скандал. Ещё декада, в лучшем случае две — и жди столичных гостей. Родрик послал голубей в Баркл, просил предупредить, может быть, это подарит им несколько лишних дней… Руки сами собой сжались на тонких плечах. — Я не отдам тебя никому. Не сомневайся, закрою ворота Гнезда всем, даже королю. Против всех пойду войной, увезу тебя за море, буду драться за тебя до смерти. Но что потом? Когда я умру, что случится тогда? Аль оттолкнул его неожиданно резко, пристально взглянул в глаза. — Неужели ты думаешь, что я переживу тебя хотя бы на день? Нас сожгут на одной краде. Или кто-нибудь посмеет оспорить это моё право? — Хорошо, допустим, — Родрик сухо кивнул, незаметно проглотив комок вязкой паники. — Допустим, ты не захочешь жить без меня. А что с Эдмиром? Его ты тоже в огонь возьмёшь? И Тая? Аль спрятал глаза. — Тай — взрослый альфа, он волен решать за себя сам. — Да, сейчас волен. Сейчас, под защитой Гнезда. Да вот только смогу ли я его защитить? На него сейчас такая охота пойдёт, что только держись. Слухи о маге-эале дошли до столицы, я жду королевских гвардейцев, как только откроется дорога. И неизвестно ещё, кто первый прибудет: столичные гости или эальские маги-убийцы. Но я все же поставил бы на нашего короля. Он совсем не дурак, чего об эальском императоре сказать не берусь… И Ландыш, он ведь совсем больной. А его увезут и засунут кому-нибудь в гарем. Заставят танцевать и улыбаться… — Прости, мой свет, — Аль тяжело уронил голову на плечо Родрику, прижался щекой к шее. — Какая я все же дрянь. Только о себе думаю. — Да ещё эти двое, никак имен их не запомню, — для чего-то соврал Родрик. Уж имя нахального красавчика Эйллерта, охочего до чужих омег, он не забыл бы, даже если бы постарался. — Ведь ты их освободил, а значит, за них в ответе. — Так что же делать? Как тихо он это сказал, как безысходно, несомненно, уже зная ответ. — Создать свой род. Обрести защиту покрепче любой, что может предложить человек. Принять в свой род всех, кто смог избавиться от рабства. Чтобы смерть не казалась единственным спасением. Чтобы было на свете место, где принимают каждого: сломленного, обозлившегося, нечистого, нецелого. Где не осудят и не прогонят. Как тебе такое? Есть ради чего рискнуть? Снова Аль заглянул ему в лицо, но уже по-другому, будто впервые увидев давно знакомые черты. Глядел в милое лицо и Родрик, замечая хмурую складку между белесыми бровями, потемневшие глаза, жёстко сжатые губы. Холодок зашевелился в груди, как бывает в минуты, когда жизнь приостанавливается на перекрёстке, ещё не решив, которую из дорог выбрать. А жизнь? Вот она — весеннее солнце, крик воробьев, прямые плечи под ладонями… И два десятка гвардейцев, пустивших коней крупной рысью по подсохшей дороге, перья на их беретах и флажки с красным королевским орлом, летящие по ветру… Их ещё не видно, но Родрик знал: они уже близко. Совсем скоро он услышит призыв их горна. И тогда он закроет ворота перед людьми своего короля, и станет мятежником, и навеки опозорит род Белого Гнезда. Его крепость занимает стратегическое положение. Король пришлёт войска. Начнётся война, победить в которой невозможно. — Пожалуйста, попробуй, маленький, — попросил Родрик. — Ради нас всех, ради нашего сына, попробуй! В тот же день Аль разыскал свои записи, позабытые за недавними волнениями. В ту же ночь они любили друг друга, как в последний раз. Не дремал и Родрик. Велел собрать теплой одежды всем эалам, хорошего оружия, медвежьих шкур для постели, хозяйственной утвари, топоров, пил, капканов на зверя, силков на дичь помельче, рыболовных снастей, еды, семян, целебных трав, полотна, лошадей, собак, запасной упряжи, железных гвоздей и скоб, мотков веревки… Все это казалось почти игрой, игрой в секреты, когда каждый шаг на виду, игрой в разлуку, не настоящую, понарошку. Эта игра придавала особый жар ночным объятиям, особенную пронзительную нежность каждому прикосновению. Эта игра заставляла их замолкать на полуслове, замирать в неожиданном озарении. «Как мой мальчик вырос за последний год, как окреп. И как это Кейн мог сказать, будто он похож на девушку? Молодой мужчина в самом расцвете красоты и юности». — «Как играет солнце в его волосах, оказывается, вовсе не чёрных, а темно-каштановых, с таким красивым красноватым отсветом. И эти тонкие лучики-морщинки в углах глаз, всякий раз от его улыбки замирает сердце, однажды остановится совсем, и это будет лучше всего…» Игра закончилась в один пасмурный полдень, когда расторопный слуга разыскал Родрика на псарне. Протянул маленький свёрток пергамента, пояснил: — Голубь из Баркла, лорд, вот прямо сейчас прилетел. Я сразу бегом вас разыскивать. Чтобы прочесть крохотные полустершиеся буквы пришлось выйти на свет. Хорошо хоть записка была короткой: «Три десятка. На рассвете шестого». — Какое число сегодня? — рявкнул Родрик на слугу и тут же вспомнил сам: девятое. Девятое апреля. Королевский отряд уже три дня в пути. У обычного путника переход от Баркла до Белого Гнезда занимает декаду, но королевские орлы летают быстрее. Впрочем, куда им спешить? Время ещё есть. Нет, время пришло. Собрались в тесной комнате, где жили четверо эалов. Аль прижимал к груди непоседливого Эдмира, Тай скрывал волнение за кривой ухмылкой, Ландыш сидел неподвижно, уставившись в одну точку и выпрямив спину. Эйллерт и Май застыли в тревожном ожидании. Кейн вышел за дверь убедиться, что никто не подслушивает. Родрик с трудом заставил себя заговорить: — Я получил весть из Баркла, сюда едет королевский отряд. Скорее всего, ничего ужасного не произойдёт, это обычная проверка. Практически каждую весну приезжает гвардейский капитан, проверяет укрепления, нашу готовность к войне, припасы смотрит, на случай если мы вдруг задумаем у казны помощь просить. Взятку вымогает, само собой. В этот раз захотят осмотреть перевал, получить доклад об осенней кампании. Может быть, захотят допросить пленных из Равенсроха. Это все меня не пугает. Но я хочу, чтобы вас в это время не было в крепости. Может получиться так, что король потребует доставить в столицу нашего мага, а уж заодно и других эалов. Я этого допустить не могу. Это понятно? Усмешка Тая стала ещё неприятнее, Аль крепче прижал к себе захныкавшего ребёнка. Никто не произнес ни слова. — Я отведу вас в одно секретное место, в долину с горным озером. Тай и Аль там были, место хорошее. Зверьё непуганое, рыбалка, сколько угодно пресной воды. Возьмём с собой припас, инструменты, чтобы поставить сруб, все необходимое на первое время. Я не знаю, сколько вам придётся прожить на озере, не знаю, когда забрать вас смогу. Гвардейцы могут и загоститься, им спешить некуда, это отдых для них. На охоту захотят, пойди им объясни, что в горах весной нет охоты. — Лорд, как вы объясните пропажу эалов? — прервал его Тай. — Небывалым магическим колдовством? И все-таки мало он давал ему по морде, такой нахал этот эал, и среди людей нечасто встретишь. — Я скажу им, что нашёл в Каер-Эале род, согласный принимать изгоев. Скажу, что тайну этого рода не выдам и под пыткой, чтобы не навлечь императорский гнев на благородных людей, согласившихся помочь соплеменникам. Скажу, что стану теперь покупать рабов-эалов помоложе, хоть на последний медяк, и отправлять их морем на родину. Тихо стало в маленькой комнате, только кряхтение малыша, пытавшегося вырваться на свободу, нарушало безмолвие. А потом с сильным акцентом, с трудом подбирая слова, заговорил Май. Родрик впервые услышал голос молчаливого эала: — Мне стыдно, лорд. Так стыдно, что и словами не сказать. Что не сыскалось такого рода. Что нет в Каер-Эале благородных людей. Таких, как вы. — Да, — неожиданно поддержал товарища Эйллерт, — с рождения слышали: «Мы — золотая кровь, потомки Воинов Света, люди — грязные и прожорливые животные, даже в слуги нам не годятся. Держитесь подальше от заросших шерстью, а не то и у вас на лицах вырастет щетина, как у свиньи». Что только не слышали, чем только не тешили себялюбие, избранное племя, дери их в зад всеми зимними дьяволами! — Лер, — Май положил ладонь на плечо друга, тот сбросил её нервным жестом. — Я хотел умереть, думал: «Вот только доставлю высокородного айени в безопасное место и все, свободен!» А теперь вижу: нет для него такого места. Вы не поняли ещё? Он оглядел присутствующих, сделал паузу. Все молчали. — Лорд отказывает нам в защите! Он выбрасывает за ворота не только нас, взрослых здоровых альф, но и своего любовника, омегу, мальчика, едва достигшего возраста согласия! Беременного его ребёнком! Все вскочили со своих мест, закричали разное, испуганный Эдмир заорал уже по-настоящему, в дверь сунулся встревоженный Кейн. Родрик инстинктивным жестом обнял за плечи Аля, тот прижался к нему доверчиво и испуганно. А потом со своей постели вдруг встал всеми забытый Ландыш, взмахнув над головой тонкими руками-змеями, легко обернулся вокруг своей оси, округлым приглашающим жестом повёл рукой. И кричать сразу расхотелось. Эйллерт закрыл лицо руками, помотал опущенной головой. Пробормотал: — Простите, лорд. Действительно, стыдно. Мы — не ваша забота. Заговорил и Май: — Лорд, я умею строить дом. У нас в деревне так и было: все альфы собирались и складывали дом, все вместе. Здесь по-другому все, но я смогу. — Хорошо, — согласился Родрик, с трудом сбрасывая с себя внезапное оцепенение. — Сейчас пойдём, посмотришь на инструменты, что мы собрали. Скажешь, если чего не хватает. Выезжаем в ночь, как только пробьют отбой, собираемся на конюшне. Вам принесут теплую одежду, а постельную скрутку, меха и седельные сумы с едой получите на конюшне. Если есть какие-то вопросы, обращайтесь к Кейну. Во дворе ласково обнял Аля, напомнил: — Маленький, Эдми с собой брать нельзя. Дорога на озеро трудная, в горах снег ещё лежит. Да и там придётся спать под открытым небом. Ты же не хочешь, чтобы ребёнок заболел? — Нет, конечно! — воскликнул Аль, ещё крепче прижимая к себе малыша. — Конечно, он останется. Я только покормлю его и погуляю с ним немного, и сразу же отдам. К тому же расстаёмся мы ненадолго. Ведь ты же правда вернёшься за нами? — Конечно, Аль. Я знаю, эти эалы всякое будут говорить обо мне, но ты ведь знаешь меня лучше их всех. Сам подумай, может такое случиться, что я не вернусь за тобой? — Нет, не может, — робко улыбнулся юноша. — К тому же у меня ведь Поводок. Тай в любой момент может связаться со мной. Поводок ему отдал Горн, причём сделал это с видимым облегчением. Обзавелись Поводками и Аль с Кейном. Из семи магических талисманов у них осталось лишь три. Три пропали в Равенсрохе, ещё один сгинул вместе с Сигурдом, когда старый воин упал в пропасть на Змеином. Тогда же договорились, что хоть один Поводок должен всегда оставаться в крепости. Остался, разумеется, Кейн, остался за лорда. Ему предстояло принимать королевский отряд, если Родрик к их приезду не вернётся в крепость. Времени было в обрез: три дня до озера и три обратно. Последние заботы отняли драгоценное время. В свои покои Родрик попал лишь к вечеру, когда зимнее солнце уже спряталось за вершины. Аль снова стоял у окна, как когда-то, ещё до плена, еще в прошлой жизни. Родрик подхватил его на руки. Нужно было сделать так много. Показать ему свою любовь, согреть и успокоить. Отдохнуть перед долгой и трудной дорогой. Вдохнуть напоследок запах весеннего сада, запомнить, как дрожат от страсти милые губы, как где-то глубоко в горле рождается тихий стон и дрожит на губах, как тонкие руки взлетают над головой, как легко и радостно соединяются их тела, будто самим Светом предназначенные друг для друга, для одной любви, разделённой на двоих. Потом Аль все же задремал у него на плече, даже во сне крепко обхватив его за шею и закинув ему на бедро длинную ногу, будто пытаясь удержать, не пустить, привязать. А сам Родрик спать не стал. Важнее было глядеть на маленькую родинку на плече, на прядь серебристых волос, подрагивающую от лёгкого дыхания, на тонкие мышцы под белой кожей предплечья. Он только вернул себе Аленького, он поклялся не расставаться с ним никогда. И теперь он нарушит эту клятву. Пришёл слуга с ужином, загремел тарелками в гостиной, потянуло каминным дымком. Родрик тихонько подул на милое лицо, светлеющее в темной комнате. — Вставай, солнышко маленькое. Сейчас поужинаем, оденемся, а там и в путь пора. Аль поднял голову, блеснули в полутьме глаза. Родрик уже привык к этому, а поначалу пугался: глаза у эалов блестели в темноте, будто у кошек, и оттого, наверное, они лучше видели там, где люди оказывались слепыми. Да, нужно думать о пустяках или о вещах простых и важных лишь сейчас: о еде и тёплой одежде, о запасных ремнях для снегоступов, о зимних попонах для лошадей. А о самом главном можно будет подумать и позже, когда Аль будет в безопасности. — Ну, что моргаешь, совушка моя тёпленькая? Вставай. Приказать тебе воды горячей, золотиночка? Улыбка в голосе, ещё глухом спросонья: — Мне казалось, ты не знаешь таких слов… Он и не знал. Он и не знал, что бывает такое острое счастье, последнее, прощальное. А ведь они ещё не расстаются. Им ещё в пути три дня оставаться рядом. Это были хорошие дни. Днем солнце припекало почти по-весеннему, рыхлый неглубокий снег проседал под копытами лошадей, подкованных по-зимнему, пригодились и снегоступы. Весело было бежать мимо древних валунов, встававших из снега темными башнями, мимо редких искореженных деревьев, между синим небом и белым снегом. Аль бежал рядом, не отставая, раскрасневшийся, растрёпанный, улыбающийся. А все потому, что раненая нога отзывалась на каждый шаг тупой, будто зубной, болью, и если б не это, нипочём маленькому да ещё и беременному эалу не угнаться бы за Родриком. Они будто сговорились не упоминать предстоящую разлуку, сделать вид, что поспешное бегство из крепости — всего лишь увеселительная прогулка. Вечерами разжигали крошечный костер, чтобы сварить похлебку, густо заправленную вяленым мясом, а ночью кружились над ними пронзительные звёзды, и луна заливала снег голубым сиянием. Стражу на ночь не выставляли: их сон охраняли двое матёрых волкодавов. Один из них всегда укладывался под бок Алю, на что Родрик заметил шепотом, под мехами касаясь губами милого лица: — Не удивительно, солнышко, от тебя так пахнет, что я и сам готов тебя съесть. — Съешь, — так же тихо ответил Аль и уютно поместил щеку в изгиб Родриковой шеи. Они мало говорили друг с другом в эти дни. Хватало объятий, разделенного тепла и одного на двоих дыхания. Сами собой сплетались пальцы, сами собой встречались глаза, и, казалось, могут они говорить друг с другом молча, одним взглядом, используя такую магию, какой и у эалов не бывало. Последняя, самая сложная часть пути беспокоила Родрика. Даже летом спуститься в долину по крутой тропе было непросто, а уж зимой по талому снегу или, не приведи Свет, по обледеневшим камням — и вовсе невозможно. Но волнения Родрика оказались напрасными: на озере царила весна. Темный рыхлый снег лежал лишь в лесу, в тени вековых сосен, на полянах зеленела молодая трава, россыпи мелких голубых цветов радовали глаз. Серебристой чашей лежало в долине волшебное озеро, нежилось под полуденным солнцем, когда путники достигли его песчаных берегов. Родрик помог снять груз с одной из лошадок, перебросил на неё седло. Ландыш, забыв обо всем, пошёл к озеру, остальные принялись разгружать лошадей, Аль прижался щекой к плечу Родрика. — Не уезжай. Останься хотя бы на ночь. Завтра утром поедешь. — Не могу, маленький. Мне нужно вернуться в Гнездо раньше, чем приедут гвардейцы. А то ведь они привяжутся: где был, что делал. Врать придётся, а это всегда опасно. Нужно было прощаться в одну минуту, коротко, резко. Расстаться, как выдернуть стрелу, застрявшую в теле, одним сильным движением. А после — умереть или выжить, как Свет решит. Но только быстро, в одно мгновение. Проверил седельные сумы: еда, постель, меха. Ослабил подпругу, перехватил поводья. Коротко и сухо поцеловал милые губы. — Прощай, солнышко моё. Как только спроважу гостей, прибегу назад. На крыльях прилечу. Взбираться вверх по крутому склону было трудно и больно, и это было хорошо. Нельзя одновременно испытывать и боль, и усталость, и тоску. Тоске пришлось подождать. Зато позже, когда Родрик остановился на вершине хребта, чтобы приложиться к фляге и перевести дыхание, тоска взяла своё. Каждым вдохом, каждым ударом сердца почувствовал Родрик, как опускается на землю ночь, ледяная и беззвездная ночь длиною в жизнь.