Перевал

«Мы видим вас! — мысленный голос Тайенара звенел неподдельной радостью. — На вершине, видим вас верхом и двух запасных лошадей!» А вот Родрик ничего не видел. Слепило глаза закатное солнце, зеркало озера переливалось живым огнём, и так трудно было не броситься вниз по тропе, не побежать что было сил туда, где его ждут, где ему рады. Туда, где Аль. Родрик спешился, перевёл дыхание перед трудным спуском. Напомнил себе о проклятой ране, о том, что глядеть надо только под ноги. Закрепил поводья, чтобы, не дай Свет, не запутались у лошадок в ногах, поднял с земли палку-посох, ступил на крутую тропу. Утром прошёл дождь, весенний ливень, теплый и яростный, глина между камнями намокла и на солнце успела подсохнуть, а вот в тени деревьев сапоги скользили. Весенний вечер длинный, он успеет спуститься засветло. Скоро он обнимет Аля. Два часа займёт трудный спуск, а с его нынешней скоростью, может, и все три. После отъезда столичных гостей он выждал день, прежде чем отправиться в путь. Осторожность подсказывала подождать ещё: а вдруг гвардейцы за чем-нибудь вернутся, вдруг хитрый Верден решит устроить ему проверку, но разве мог он сидеть в крепости, когда Аль ждал его на озере? Невозможно. Он услышал их издалека: собачий лай, шорох быстрых шагов, веселые голоса. Выскочили из-за поворота тропинки волкодавы, почуяв своего, на радостях чуть не сбили его с ног, дурни. А потом Родрик увидел Аля, впереди всех бегущего по тропе, увидел улыбку на раскрасневшемся от бега лице, светлые прядки, высыпавшиеся из растрепанной косы. Мгновение спустя он уже прижимал к груди тонкое, тёплое, родное, и сердце так бешено билось в груди, что становилось больно, и кружилась голова от невозможного, невыносимого счастья. — Аль, маленький, ну как ты? Смотри, снова нос обгорел! И ты что, ещё подрос? — Родрик, Родрик, у нас такой сруб! Из целых брёвен. На каменном фундаменте! На ужин рыба, я сам запекал в очаге! Родрик!.. Аль смеялся и плакал, будто не виделись они сто лет, а следом появился Тайенар и, не спрашивая, не здороваясь, сгрёб Родрика в крепкие объятия, и это тоже было правильно — бить ладонью по его широкой спине и вдыхать запах его волос, запах костра и горьких трав. Эалы из Равенсроха ждали их возле сруба, действительно основательного строения с крутой крышей и высоким крыльцом. Такие палаты выстроили, будто навсегда решили остаться на озере. А может быть, и вправду: почему бы этим двоим здесь не поселиться? Они свободны. Эалы поднялись ему навстречу, склонились в одинаковом поклоне, смотрели выжидательно. Родрик хлопнул Майенталя по плечу: — Молодцы, целый дворец возвели. Вот кого надо нанимать постоялые дворы строить, а то я уж который год только говорю об этом. — Пойдём, пойдём, — потянул его за руку Аль, — мы ещё перед ужином успеем искупаться. На берегу у самой кромки воды сидел Ландыш. На появление Аля и Родрика он не отреагировал, будто и вовсе не заметил неожиданную компанию. Родрик с удовольствием сбросил одежду, окунулся с головой в ледяную воду, а когда вынырнул, увидел рядом довольного Аля. — Ты что, простудишься в такой воде холодной! Разве тебе можно! — Мой свет, я вырос на берегу холодного океана. И, потом, мы ведь ненадолго. Поплыли обратно! Давай наперегонки, я точно тебя обгоню! Аль нырнул, поплыл под водой, выскочил на поверхность довольно далеко, обернувшись, помахал ладошкой. А Родрик вдруг насторожился. Уж слишком по-детски радовался встрече его Аленький, слишком шумно и многословно. Будто этой милой болтовней пытался скрыть что-то важное, что-то для Родрика неприятное. Если бы он не знал своего маленького, подумал бы — измена. А вдруг и вправду? Две декады он прожил один с четырьмя альфами, всякое могло случиться. Неужели с Тайенаром? Ну да, если уж с кем-то, то с ним. К ночи похолодало. В срубе в грубо сложенном очаге развели огонь, устроились на шкурах на полу. Пили привезённый Родриком эль, ели вкусную жирную рыбу с овсяными лепёшками. Ландыш вытянулся с грацией кошки, положил голову Алю на бедро, тот погладил его инстинктивным ласковым жестом, заправил за ухо прядь волос. Ландыш? Вот этому Родрик не мог поверить. Усталость взяла своё. Пока эалы убирали остатки ужина, Родрик расстелил свою скатку у стены. Он уже дремал, когда кто-то накрыл его поверх одеяла мехом, когда Аль улегся рядом, привычно поместившись в изгибе Родрикова тела. Позже, в полной темноте Родрик сквозь сон почувствовал влажные поцелуи, тихое дыхание, ласковое прикосновение к груди, к плечу, к бедру. Пробормотал в полусне: «Прости, маленький, устал». Даже во сне слишком сильной была обида, слишком болезненным подозрение. Исчезли ласковые ладони, лишь тёплое дыхание лёгким ветерком касалось щеки. Утром встал раньше всех, плотнее укутал Аля в меха, вышел в холодную предрассветную тишину. Снова искупался в озере, взял лук и стрелы, пошёл по берегу, влажный песок скрипел и проседал под сапогами. Надо поговорить, спросить прямо. Он поймёт, он почувствует ложь. Нельзя откладывать такой разговор, это как грязная рана, как наконечник стрелы, застрявший в плоти: чем дольше ждёшь, тем больнее. Дичи не было. На озере теперь жили люди, и звери научились страху. Пришлось пройти больше мили, прежде чем попалась ему на глаза добыча: крупный олень-рогач и две самочки, пришедшие на водопой. Он выбрал меньшую, светлую, почти бежевую. Вернулся в лагерь, когда солнце уже встало, бросил у костра освежеванную добычу. И сразу заметил, что что-то изменилось со вчерашнего вечера. Что-то новое появилось в молчании эалов, в вечной усмешке Тайенара, в твёрдо сжатых губах Аля. Он и заговорил первым: — Родрик, мы хотели тебе что-то сказать. Аль взял его за руку, и показалось Родрику, что омега не пытается его утешить, а сам ищет опоры. Мягко сжал узкую ладошку, сказал тепло и спокойно: — Я слушаю тебя, Аль. — Помнишь, ты говорил о том, что мы должны основать свой род? Род, который станет принимать изгоев, бывших рабов. Который не осудит и не откажет в помощи? Родрик кивнул. Конечно, был такой разговор, как тут не помнить. — Так вот, мы с Тайенаром хотим попробовать. Мы много говорили об этом в последние дни и даже составили примерный текст клятвы. Мы хотим обратиться к духам озера. Ждали только тебя. Мы все согласились с тем, что твоё присутствие на этом ритуале обязательно. — Молодцы, вы правильно решили, — похвалил Родрик. — В конце концов, вы ничем не рискуете. Если не получится, ведь хуже не будет. А если получится… Он запнулся. Что же будет, если у них получится? Сразу стал понятен и сруб, слишком большой, слишком старательно сложенный, чтобы служить лишь временным пристанищем. Да и неловкость Аля нашла своё объяснение. — Мы хотим начать прямо сейчас, — продолжил Аль. — Раннее утро — самое лучшее время. — Ну, что ж, пойдёмте. Вы готовы? Показалось Родрику, что Аль взглянул на него с удивлением. А чего он ждал? Что Родрик запрет его в покоях, пока не родится ребёнок, да и после не выпустит? Прикуёт к себе золотой цепью, что хуже рабского ошейника? Ландыш уже сидел на берегу, на прежнем месте, в прежней позе. Родрик сел на бревно, которому кто-то, вероятно, Май, придал сходство со скамьёй, чужие эалы встали у него за спиной. Аль и Тайенар, казалось, забыли о них. Спокойно и деловито, будто супруги, они помогли друг другу раздеться, сняли все, даже амулеты Стаи. Аль расплел косу, золотистые волны упали на спину, Тай пальцами причесал свои довольно длинные темно-русые пряди. Взглянули друг другу в глаза серьезно и строго, обменялись короткими кивками. Взялись за руки и пошли к берегу. Остановились в двадцати шагах от Ландыша, по-прежнему безучастного, не расплетая рук, обернулись к неподвижной озерной глади, перламутровой и розовой в лучах утреннего солнца. Первым заговорил Аль. Родрик не понимал слов, произнесённых на языке Воинов Света, но тон не оставлял сомнений. Молитвы и клятвы на всех языках мира звучат одинаково. Сначала Аль волновался, но быстро справился с собой, и его речь потекла песенно плавно, и чётко, и вдохновенно. Потом заговорил Тай, и волнения в его голосе было больше, а веры — меньше. Аль молился, Тай — просил. Аль убеждал, Тай — уговаривал. Потом они заговорили вместе, в унисон, одинаковым жестом протянув руки вперёд, к чаше озера, взывая к высшей справедливости, к силе, превышающей человеческую. Горько стало Родрику. Это был чужой язык и чужой ритуал, он был гостем на чужом пиру, не знающим обычаев, лишним, ненужным. Крепко держались за руки Аль и Тайенар, омега и альфа, свободные эалы, и не было места Родрику в этом союзе. Некстати вспомнил Родрик, как в час последнего недуга звал своего альфу этот омега, Тайенара звал, не его. Так, может быть, и ребёнок не его? Откуда это известно? Они все приняли его отцовство за данность, просто потому что так удобнее, так приятнее думать им всем… А потом наступила тишина. Все так же невозмутимо сияло озеро, так же неподвижно стояли на песке альфа и омега. Аль уронил руку, низко опустил голову. Тай повернулся к нему, хотел что-то сказать, но лишь молча обнял, поцеловал по-братски, в лоб. Что-то сказал, но Аль лишь мотнул головой. Тай отвернулся, зашагал назад, туда, где ждали его молчаливые зрители. Эйллерт что-то спросил, Тай пролаял что-то резкое. Принялся натягивать на себя штаны, оступился, зарычал. Родрик поднялся, поддержал друга за локоть. Тихо спросил, видимо, ту же глупость, что и Эйллерт: — Что, не вышло? — Нет. Ничего, вообще ничего, — проговорил Тай сквозь стиснутые зубы. За несколько минут он состарился на десять лет. — А ведь я чувствую их, чувствую их взгляд, говорю с ними — не отвечают, только смотрят. Будто ждут чего-то, а чего — не знаю. Аль стоял на берегу, по-прежнему глядя перед собой. Плечи его вздрагивали. Родрик хотел подойти и не решился. Есть такие вещи, которые нужно пережить самому, есть такое горе, которое не разделишь. Он даст ему эту минуту. А потом подойдёт и обнимет, своими руками отгородит ото всех бед на свете, скажет, что есть у них уже свой род, и семья, и целая жизнь, в которой найдётся место и Таю, и Ландышу, и даже чужим эалам… А потом будто глубокий беззвучный вздох пролетел над землёй. Это Ландыш поднялся с колен, как не способен подняться ни человек, ни эал, как поднимает голову цветок навстречу солнцу. Мягко изогнувшись, потянул с плеч рубашку, позволил ей спорхнуть на землю белой птицей. Точно так же, будто сами по себе, скользнули с бёдер штаны. Нежным перламутром засияла белая кожа. Последним упал на землю рабский ошейник, сброшенный одним небрежным движением. Подчиняясь ритму неслышимой музыки, коснулась песка узкая ступня. Каждый шаг по самой кромке воды был творением мастера, бесконечно лёгким и филигранно точным. Аль поднял голову, взглянул на медленно подходящего к нему танцора. На его щеках блестели слёзы. А Ландыш протянул Алю руку жестом, не допускающим возражения. Омега покорно вложил пальцы в протянутую ладонь, и Родрик забыл, как дышать. Да, он видел танец Ландыша в гостиной принца Кадмира, и это был красивый, мастерски исполненный танец, и был он так же далёк от действа, совершающегося на берегу, как крик совы — от песни соловья. Два тела, белых и золотых, прозрачных в солнечных лучах, творили чудо, пронзительную молитву и потрясающее откровение. Они ни о чем не просили и ничего не предлагали, они уже были частью этого утра, и чистого горного воздуха, и ледяного бездонного озера, они вплетали себя в саму ткань бытия, меняя окружающий мир, изгибая солнечные лучи, сливаясь с прозрачной водой. И вода ответила им. Снова беззвучный вздох согнул воздух, мелкой рябью покрылась зеркальная поверхность озера. Где-то в глубине, на самом дне мелькнуло и погасло неяркое сияние, затем показалось снова, разгораясь ярче, ближе, будто под толщей воды вставал ещё один рассвет, охватывая озеро от берега к берегу, всплывая медленно, но неудержимо. И вся водная гладь вдруг засияла нестерпимо ярким светом, обливая золотыми потоками две фигуры, кружащиеся на берегу в волшебном танце. И тогда Ландыш подхватил Аля за талию и усадил себе на бёдра, сливаясь с ним в один ослепительный столб света. — Силы Света, — вдруг выдохнул рядом Тайенар. — Какие же мы идиоты. Род Живущих под Солнцем… Он — храмовый танцор, Родрик. Маг высшего порядка. Из тех, кто может оживить мертвых или предсказать судьбу. Убить одним взглядом. Начать войну или её остановить. Храмовый танцор, силы Света. Все время, рядом с нами… — Почему же он не вмешался раньше? Когда на него надели ошейник, когда насиловали, заставляли танцевать на потеху? — У них своё понимание судьбы. Может быть, все это было лишь дорогой сюда, на берег этого озера. Откуда нам знать. Храмовые танцоры выше магов и выше жрецов. Они — почти боги. — И теперь Аль?.. — голос подвел Родрика. На половине фразы закончились и силы. Настала очередь Тайенара поддержать его под локоть. — Его супруг. И айен-эстанир, омега-глава рода. Между тем золотой водопад рассеялся отдельными блёстками, упавшими в воду, будто золотые лепестки. Родрик заметил, что Аль и Ландыш стоят рядом, прижавшись бедрами, а золотистая вода плещется у их коленей, будто озеро поднялось, чтобы обнять своих избранников. Аль протянул руку приглашающим жестом. Тайенар тихо ахнул и, мгновенно позабыв о Родрике, побежал к берегу. Аль и Ландыш взяли его руки, и тотчас же лучи переливающегося света охватили их фигуры, вычерчивая тонкие, будто водяные разводы на смуглых плечах Тайенара. Следом подошёл и Майенталь, дрожа всем телом, почти падая с ног от волнения. Последним вошел в род Эйллерт, принявший благословение духов озера с выражением религиозного исступления на замершем лице. А потом они все пятеро стояли перед Родриком, сияющие, юные и немыслимо прекрасные. И Родрик вдруг понял, отчего, увидев рабов-эалов, он не сразу их узнал: у эалов, лишенных рода, не было этого сияния, идущего изнутри, превращающего живых и смертных существ в образы божественного совершенства. — Ну, идём же, Родрик! — Аль протянул ему руку. — Твоя очередь. — Для чего, Эйлин-и-аталь, из рода… — Из рода Поднебесного Озера! — улыбнулся его Аль, а впрочем, нет, уже не его. — Пойдём, мы примем тебя в род! — Прости, айен-эстанир, — взглянул Родрик в горящие глаза эала. — У меня есть уже род.