Не дворец

Канада упорно держит (внутри себя) титул лучшей страны для хоккея, и вроде как не упускает возможности показать это — холодной Анне Брагинской. А заодно и всем остальным. Поэтому никто не удивляется, когда она принимает его приглашение и отправляет свою команду на игру. Газеты пестрят заголовками, на телевидение все об одном. И не одни канадцы возбуждены этой игрой. Америка звонит ему и в трубку кричит, что: приеду жди. И он конечно ждет. Но вот что она забыла тут, он вроде как не понимает, но и не прогоняет. Конечно, играет ее команда, ее граждане, но понять он все равно не может. Когда видит её глянцевые губы, розовое пальто, волосы до бедер думает: «у неё что, нет дел посерьёзней?» В представление Мэттью север кажется чем-то черствым, настолько далеким, что легко может сойти за извечный холод Плутона. Нехотя Мэттью чувствует себя ненавистью Марса. Он боится проснуться однажды между скоплениями звёзд, вакуума и холода. Мир Анны Брагинской сплошной космос со всеми его привилегиями. Канада думает, что не хочет быть его частью, но все рушится, когда она шепчет что-то вроде: — Вау, ты так вырос, Матвеюшка. Когда из Мэтью он становится Матвеем он помнит, Матвеюшкой— извините, но нет. Его сердце начинает биться быстрее. Руки потеют и сами тянутся к ее багажу. Анна отрицательно машет головой, и крепче сжимает свой чемодан. Будто все в порядке. Так и должно быть. Идут они слишком медленно. Канада запоздало думает, что оставлять гостью в отеле было бы грубо и приглашает в свой дом. Вообще-то он уверен на все сто, что она откажется и будет ссылаться на что угодно, лишь бы не оставаться у него. — Я была бы рада. Никогда не была в твоем доме, — с начала до него не доходит, а после щеки краснеют слишком стремительно, чтобы она не заметила этого. По телевизору сплошная, вроде как, пропаганда их ещё не существующего выигрыша. Канада впервые ощущает в себе такой запал, ярость, и жажду победы. Ему хочется спросить у чертовой русской, чувствует ли она такое, но видя её теплую улыбку, понимает— вроде как тоже. На секунду думает, что будет даже обидно, если её с её же верой в победу унесёт в открытый космос. А после прогоняет эти мысли, как назойливого уличного пса. Быстро и без жалости. Как и нужно победителям. Ему неловко перед ней. Приезжает в чужую страну и тут же окунается в реальность. Не выиграть. Попросту без шансов. Она не смотрит телевизор, не читает прессу. От этого становится чуточку легче. Когда вечером приезжает домой его окутывает запах чего-то приятного. Родного. — Прости, я воспользовалась твоей кухней без спроса. Надеюсь ты не против. Будешь? — она протягивает ему пирожок из собственных рук и заливисто смеется, когда он хлопает ресницами. Слишком неожиданно. Еду он принимает и под её взглядом пробует. Вкусно. Этот вечер проходит за чашками чая. Уильямс чувствует, как его сердце бьется слишком быстро, настолько стремительно, что начинает казаться, будто бы он вновь живет в доме Франциска. Будто вновь колония. Будто она не убегала, а он не взрослел. Шлейф духов не преследовал его долгое время, а так и не показанный портрет не пылился на чердаке никому ненужным грузом. Сердце билось так сильно, словно он уже выиграл титул лучшей хоккейной державы. Смущало. Ему отчаянно хотелось сказать, хотя бы что-то, но удавалось лишь изредка кивать на её рассказы о других странах. О том, как Италия заснул на совещании. О том, как Лихтенштейн запнулась об собственную ногу. Когда Анна начала рассказывать о своих сестрах, ему вспомнился собственный родственник. Ему было чуточку стыдно перед братом за то, что сидел с его бывшей наедине, но еще более интересно, что подумал бы Альфред, если бы увидел их двоих на кухне сейчас? Был бы он рассержен? Поддержал бы его? Отчитал за то, что позволил Империи Зла жить с ним под одной крышей? А может ему было бы плевать? Несмотря на то, что отношения двух стран были под секретом — о них знали все. Это было настолько забавно, что вызывало легкую полуулыбку, когда брат толкал его и тихо шептал на ухо комментарии по поводу подаренного Францией букета СССР что-то вроде: кому в здравом уме вообще может она понравится? Канаде всегда хотелось ответить одно «мне». Ему могла понравится неприступная Анна. Со сложным характером, с её любовью к выпечке и подсолнухам. Лиловыми глазами и волосами в которых терялись маленькие полумесяцы. Он вроде как был тем самым ненавистным братом безумцем. Джонс приезжает следующим вечером. Не то чтобы ему стоило предупреждать Мэттью, но это могло не допустить парочки непредвиденных ситуаций. Канада вздыхает. Все становится таким глупым: Анна с застенчивыми улыбками и руками за спиной, Альфред приезжающий не к месту. Он не просил Америку предупреждать его о своих приездах — они же братья, это не к чему. Как сказать самому близкому тебе, что в твоем доме по-сути самая ненавистная для него женщина и извечная соперница? Никак, потому что она сделает это за тебя. Зайдет на кухню и обнимет тебя за плечи, пока твой брат будет непонимающе смотреть на тебя. О, именно так. Он нахмурится, но ничего так и не скажет, хотя по нему будет видно, что собирался. Да хотел или пытался. К черту. А ночью будет высказывать тебе все о чем думает. Издевательски шипеть полушепотом: — Серьезно Мэттью? Она? Ты не думаешь, что довольствоваться огрызками как-то низко? Не мог найти ничего получше? Или эта потаскуха собирается побывать на кроватях каждого, — договорить он не успевает из-за громкой пощечины. Глаза наливаются яростью в голубых льдах видна ненависть. Не к нему. К Брагинской. В них виднеется отчетливое: «о, серьезно? Так да? Меняешь ее на меня?» — Проспись и мы поговорим обо всем утром. Не заставляй меня выгонять тебя, — Америка задыхается от его слов. Его плечи дрожат и он будто выдыхает слова. Настолько гордые и не прощающие, что становится страшно. По-настоящему страшно. Не простит. Канада бы не простил. — Не утруждайся, я сам уйду, — не успевает ничего сказать, как уже слышит громкий хлопок закрывшейся двери. В голове набатом не простит. Наяву теплые объятия девушки, — Неужели твой брат не мог потерпеть несколько часов со мною под одною крышей? Или его больше бесила концепция того, что у тебя тоже кто-то может быть? На языке тяжелое идите и вы спать, госпожа СССР. На губах чужие губы. Под проклятия Альфреда и его всепоглощающую ненависть, она целовалась, так словно молилась. Так словно не было никого кроме их двоих. Будто от него зависела ее жизнь. Окно было открыто и легкая девичья рубашка, то и дело колыхалась из-за дуновения ветра. Он впервые за всю свою жизнь испугался темноты, которая не принимала их, и сродни Америке не прощала. Во дворе стояла американская машина больше как дань уважения брату, чем транспорт. Канаде подумалось, что может и ветер тоже был американским? Поэтому не прощал, поэтому ненавидел. Он рассмеялся в поцелуй от одной мысли об этом. Этой ночью они не спали, но другим об этом знать необязательно. Когда Мэттью просыпается рядом никого нет. От Анны остается записка написанная слишком уж неаккуратно. «Спешила» заключает страна.  «Спасибо за ночь. Я не имела цели испортить ваши отношения братом. Картина прекрасна, надеюсь еще встретимся. С любовью, Анна Брагинская.» Вульгарно. Настолько будто утро с ним встретил Франциск, а не Россия. Настолько, что к горлу подкрадывается тошнота. Вещей женщины конечно же дома нет. Может собрала, когда услышала их вечернюю ссору с Америкой, а может еще раньше. Анна Брагинская и её сборная выигрывают, это отдаётся где-то в лёгких реголитовой пылью. Болью под лёгкими и тихим вздохом под её полуулыбки. Альфред не приходит болеть за него. Может, стоит позвонить ему и пошутить о том, что без его поддержки просто невозможно выиграть? Он бы оценил. Они просят прощения на экране телевизора, а ему, Канаде, и вовсе все равно. Анна Брагинская уезжает в тот же день и треплет его по голове, как и тогда. — Ты так вырос, Мэттью, — Канада даже вырывается из сна слыша своё имя впервые правильно, но Анна уходит раньше, чем он мог бы её окликнуть. И оставляет после себя шлейф все тех же духов. Ей не жаль, Канаде вроде как тоже.