Помоги мне дышать

В обед, когда я проснулась от того, что в помещение зашли Эрвин, Ривай и Ханджи, меня начали расспрашивать о произошедшем в тот день… — Доброе утро… Гм, — начал Эрвин, — день. Как ты? — Мужчина сел за стол, положив на светлое дерево папку с бумагами. — Доброе… Всё в порядке. — Прошептала я, рассматривая командора. Я видела его и раньше, но вблизи он был другим… Пшеничные волосы, зачёсанные назад, ярко-голубые вечно грустные глаза, светлые брови, тонкие губы, широкие плечи… Всё не так, как издалека. Никогда не думала, что встречусь с ним в таких обстоятельствах. Мы должны были увидеться на мероприятии присоединения к разведотряду, но вышло так, что кроме меня из курсантов никого не осталось. Вот и получается, что это мероприятие для меня одной. — Тебя зовут Джил Райт и ты кадет из сто третьего отряда? — уточнил мужчина, после чего я кивнула. — Мы должны расспросить тебя о том, что ты помнишь, так как ты единственный… свидетель. — Я сглотнула, отведя взгляд. — Всё, что помнишь. — Д-да… — перед глазами сразу же возникла картинка вчерашнего дня. — Вчерашним утром мы должны были пройти церемонию посвящения. Мы должны были выбрать войско, в котором бы служили. — Я всхлипнула, чувствуя, как к горлу подходит ком, а на глазах наворачиваются слёзы. — Но церемонию прервали срочным сообщением о том, что стена Мария была… проломлена. Нас срочно отправили эвакуировать жителей. — Порез на правой щеке неприятно защипал, когда горячая капля слезы прокатилась по нему. Ханджи села на край кровати, взяв меня за руку. От неожиданности я замолчала, но вскоре продолжила. — Мы сразу же столкнулись с гигантами. Но… — Отчаяние окутало меня с ног до головы. С каждым словом пульсирующая тяжесть растекалась по конечностям. — В конце-концов остались только я и моя сестра. Они защищали меня до последнего. И когда Дженнифер… умерла, я просто стояла там… я ничего больше не могла сделать, — стекая с подбородка, слёзы с глухим ударом приземлялись на одеяло, — я упала на землю, а титан разрушил дом, и я осталась там. Совсем одна… Они молчали, видимо ожидая, что я смогу выдавить из себя что-нибудь ещё. Ну не бред ли это всё? Какую полезную информацию я могу дать им, кроме жалоб и слёз? Это даже похоже на какую-то изощренную пытку. Не хватало ещё зайтись истерикой, как это было сегодня ночью. — Это я виновата в их смерти. Я должна была умереть, — даже как-то слишком спокойно сказала я, а затем нервно хохотнула. Окинув взглядом напряжённых капитанов разведки, я вымученно улыбнулась и прикрыла глаза, выгоняя из них застывшие слёзы. Они медленно стекли по лицу. Кажется, словно все наблюдали за ними, хотя я не могла видеть этого, но чувствовала. Все присутствующие терпеливо ждали, когда я успокоюсь. — Если ты не сможешь отпустить это, ты всё равно, что мертвец, — сказал вдруг Ривай. Командор Смит плавно кивнул головой. Я никого не слушала и не хотела слышать. Я чувствовала, как всё внутри меня разбивается, словно хрупкий хрусталь. Я была опустошённой фарфоровой куклой, которая уже давно отвернулась от всего вокруг. Закрылась в себе, выкинув ключ далеко-далеко… Такой я была на самом деле. И теперь я осталась совсем одна. Просто… как человек, который появился в мире после детства и стал здесь чужаком, среди людей, у которых есть свои близкие. А у меня нет никого. Есть только смерть, которая дышала мне в спину, давила на плечи, скрежетала зубами над ухом и терпеливо ждала. Она умеет ждать и обязательно дождётся. — Что ж, спасибо за содействие, — как ни в чем не бывало заключил Эрвин. Я не понимала, о чём он думал. Ровный голос, рассудительный, но не строгий взгляд, спокойные движения. Он вел себя так естественно, так свободно и уравновешено, словно демонстрировал чудесное умение владения собой. Даже завидно, — нам нужно определить твою дальнейшую судьбу. Разумеется, в твоем состоянии ты останешься здесь, но потом… — Позвольте мне… остаться, — вдруг сказала я механическим голосом. Что? — Ты… уверена, что понимаешь, чем мы занимаемся? — помедлив, спросил он. Я неуверенно кивнула, — ты готова умереть, если случится так, что спасения не будет?

— Было бы здорово однажды посмотреть на этот огромный мир, как тебе кажется, Джил? — Ты с ума сошла? Есть только один способ, но он… — Это стоит того, чтобы попробовать. Это не жизнь — сидеть в клетке. И ты не оставайся в клетке, Джил. — Сестра, я не такая храбрая, как ты. — Ты просто бессовестная лгунья! Не надо недооценивать себя. Однажды мы вместе посмотрим на настоящий мир.

— Да, — машинально ответила я, — я знакома со смертью. — Выздоравливай, — он сдержано улыбнулся, записал что-то в своих бумагах, а затем вышел из-за стола, — подумаем о твоей службе, когда ты будешь хорошо себя чувствовать, — сказал Эрвин, а затем вышел из лазарета. Вскоре я вновь осталась совсем одна.

***

Период выздоровления протекал крайне медленно. По словам Ханджи, в моём организме слишком мало кальция, именно поэтому кости так плохо срастаются. Я даже в какой-то степени довольна этим. Слишком мало сил осталось в моём избитом и измученном теле. Стоит ли говорить о том, что в голове постоянно был беспорядок? Умудрённая опытом я больше не привлекала внимания резкими вспышками, которые, конечно же, присутствовали в моей жизни. Я мучилась от ужасных видений, чайниками выпивала травяной чай, который прописала мне Ханджи, но каждую ночь засыпала только после часовой истерики. Это не прекращалось. Кстати за всё это время, а конкретнее за три недели, Ривай и Эрвин были единственными, кто ко мне ни разу не зашёл. Ещё бы, слишком уж много у них должно быть дел. Зато остальные члены разведывательного корпуса хотя бы раз любопытствовали моим присутствием в лазарете. Не знаю, с чем это связано. Но я чувствовала себя хорошо, когда хотя бы разочек кто-нибудь да заходил ко мне, потому что долго оставаться наедине со своими мыслями было невыносимо. Чаще всех ко мне заходила Петра Рал — та самая рыжеволосая девушка, которая ехала в тот день со мной в повозке. Мы с ней неплохо сдружились. Она постоянно подбадривала меня, много чего рассказывала — в общем, та ещё болтушка. Девушек в отряде было гораздо меньше, чем парней. Наверное, ей довольно тоскливо? Хотя по ней не скажешь. Я восхищаюсь ей… А в какой-то степени даже завидую… Она такая храбрая и сильная, но в то же время очень чуткая и заботливая. Знает, когда вовремя остановиться, понимает меня даже без слов. Такая добрая, хотя находится под начальством такого колючего человека. И как ей только всё это удаётся? — Доброе утро! — Радостно воскликнула Петра, залетая в мою палату. — Ну как ты? Уже лучше? Голова не болит? — я только и делала, что успевала кивать и мотать головой, таким образом отвечая на её вопросы. Сегодня она явно была в хорошем настроении. Ходила по узенькой комнатушке, перекатываясь с пятки на носок, много шутила, тут же посмеиваясь над этим. Я чуть улыбалась, смотря на неё. — Ханджи попросила меня тебе укол поставить. Я тяжело вздохнула, ибо иголки — враги мои. Но Петре я доверяла, и поэтому такие процедуры обычно проходили практически безболезненно, если, конечно, не считать то, что девушка как-то раз меня иглой поцарапала. Но мы лишь посмеялись над этим, хотя на ягодице остался характерный след. — Я скоро уезжаю на задание… — её улыбка стала грустной, — но это совсем не на долго! Дня через три мы снова встретимся. Я медленно встала с кровати, чтобы вновь попробовать ходить. Конечно, это не обошлось без помощи Петры. Ханджи рекомендовала мне разрабатывать ноги или, как она тогда выразилась: «Учись ходить по новой». Вот я, собственно, и учусь. Правда, в этой жизни ничего так просто не получается… А особенно у меня. Поначалу я боялась, что не смогу ходить и вовсе, так как каждый шаг доставлял крайний дискомфорт и острую боль. Я даже хотела сдаться, но нашлись люди, которые подбадривали меня, и потихоньку стало получаться. — Ого! Да ты прогрессируешь, Джил. Молодец! — И правда, сегодня я даже смогла по лестнице спуститься. Уже месяц прошёл… Ноги с каждым днём приходят в нормальное состояние, рана на боку вскоре тоже заживёт до конца. Помню, как Зое мне сшивала её и как снимала швы. Тоже процедура не из приятных. — Ой… Пора бежать. — Через открытое окно в комнату с улицы попал звук звона колоколов. Это означало, что пришло время вечернего построения. Надо же… Петра просидела у меня целый день! Время, которое мы проводим вместе, очень быстро пролетает. — До встречи! — Крикнула на прощание Рал перед тем, как выйти. — Пока. — Прошептала я, прикрыв глаза. Ну вот, её не будет целых три дня. Три дня! Вроде бы и немного, но эта тоскливая пустота моей комнаты… Я боюсь одиночества, именно поэтому мне так тяжело расставаться с Петрой. Когда рядом никого нет, я начинаю плакать, сама того не осознавая. Наверное, я схожу с ума… У меня никого больше не осталось. С каким-то странным мазохизмом я прокручиваю эту мысль в своей голове снова и снова. Она возвращает меня в реальность, показывает настоящую картину мира. Все мои друзья и родные умерли. Слёзы всё не утихали, а даже наоборот — тихий плач постепенно превратился в безудержное рыдание. Я сжала губы, чтобы хоть как-то препятствовать звукам, вырывающимся изнутри. Не нужно больше повторять ту ночь. Я понимала это, но не могла сдерживаться. Весь мир отверг меня, отверг моё существование. Как будто кто-то сверху, на самом небе, почему-то решил, что я не имею права дышать — могу лишь делать рваные попытки ухватить кислород через слёзы и удушье. Не имею права на счастье. И остатки моей души сгорают в этом пламени угнетения. Ведь минут пять назад всё было хорошо: рядом сидела Петра, жалуясь на то, как её замучили вечные выкидоны Оруо и как Ривай не дает отдыхать. Я внимательно её слушала, понимающее кивая головой. Была за стеной реальности, за толстым стеклом. Но сейчас… Я здесь. И рядом нет никого. — Эй, — до моих ушей донёсся стук с той стороны двери и до боли знакомый вечно спокойный голос. — Что там у тебя? — В дверном проёме показался капитан Ривай. Он прикрыл дверь, оставив небольшую щель. — Опять ноешь. Самой-то не надоело? — я смотрела на него красными, распухшими от слёз глазами. На лице мужчины не вздрогнул ни один мускул. Этот пронзительный хладнокровный взгляд серых глаз вгоняет меня в ужас. — Как ты собираешься быть разведчиком, если у тебя духа не хватает на то, чтобы остаться в одиночестве? — он внимательно наблюдал за моей реакцией. — Почему вы так равнодушны, — тихо начала я, когда плач стих, — От вас только замечания да придирки, а я, между прочим, не ваша подчинённая! Что вы можете знать о том, что я чувствую? У меня больше никого не осталось! — вдруг выкрикнула я. Взгляд капитана резко переменился. Он истощал лёд, пробирающий до самых костей. Он замёрз окончательно, отображая такую сильную горечь… Что же я… сказала? С другой стороны, давно пора было дать понять, что я устала от замечаний, которых, как мне кажется, вовсе не заслуживала. — Что я знаю о потере… близких мне людей? — Этот голос… Такая чистая ненависть, что буквально уничтожает его целиком. — Я привык к этому, так что, думаю, могу поделиться с тобой опытом. — Вот он уже совсем рядом со мной и больно схватил меня за запястье, притянув к себе так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Я скривила лицо от боли, скрутившей раненый бок. — Я привык, — его рука всё сильней и сильней сжималась. — Но ты… не понимаешь очевидных вещей. Мертвые — это дело мёртвых, — хватка ослабла. Ривай пошёл в сторону выхода. Внутри замер колкий страх, накрывший меня с момента приближения капитана. Чёрт, оставил бы в покое уже, к чему эти мучения. Я смотрела на него, внимательно изучая. Даже сквозь одежду было видно, как его тело напряглось. Наступила пауза, которая на самом деле была мимолётной, но эти стены, эти слова, всё давило на меня, растягивая время. Я осталась сидеть в том же положении, не двигаясь. Зачем вообще подошёл. — Не приходите больше, — ровным голосом проговорила я, когда он уже выходил. Ривай лишь бросил на меня острый взгляд через плечо, а затем хлопнул дверью и ушел. Вскоре за окном потемнело. Потом взошла серебристая луна. Я с горем пополам дошла до окна и распахнула его настежь. В комнате было так душно… То ли от жара отопления, то ли от недавнего разговора с капитаном мне стало не по себе. Ведь он прав. Чертовски прав… В том, что я слабачка, отказывающаяся от того, что прошлого не вернуть. Я ненавижу себя. Я сказала ему такие причиняющие разъедающие изнутри слова. «Что вы можете знать о потере близких…» — я и правда сказала это. Но разве можно так просто закрывать глаза на смерть? Наверное, даже нужно, если ты сталкиваешься с ней постоянно. Привык… А я не привыкла и не собираюсь привыкать. Это кошмар, а не какой-нибудь кашель, к которому можно привыкнуть. Чёрт… — Джил, здравствуй. — За спиной я услышала тихий голос Ханджи, не такой весёлый как обычно, что было очень странным. Я повернулась лицом к ней. — Как самочувствие? — выглядела она очень уж подавленной… — Всё хорошо. Спасибо. — Я подошла к ней. — Что с вами? — она тяжело вздохнула. — К чёрту формальности… — Зое подняла на меня свои карие глаза. — Погибли трое моих солдат. А я даже обстоятельства не могу выяснить. — Я застыла, положив свою трясущеюся ладонь ей на плечо. — Такие ребята были… — Она опустила голову. — Ко мне Ривай заходил. Я такого ему наговорила… — вдруг переключила тему я. Ханджи на глазах оживала, почти агрессивно сбрасывая с себя тяжесть происшествия. Как выяснилось из разговора с капитаном, я вообще не умею говорить на такие темы. Не хочу задеть ещё чьи-нибудь чувства. — Это он от тебя такой хмурый вышел что ли? — Она весело улыбнулась, — я даже побоялась спросить, что приключилось. — Она налила в стакан воды из графина, который стоял на тумбочке, и залпом осушила его. А потом мы разговорились. Сегодня мне было совсем не тяжело выслушивать её разговоры о гигантах. Я не любила их обсуждать, потому что они для меня были связаны со смертью, но Ханджи… Показала мне, что есть и другой подход к этой жизни. Её живой интерес ко всему, что происходит вокруг, очень понравился мне. Это невероятно, ведь с таким отношением к жизни можно черпать смысл существования из всего, что тебя окружает… Она говорила о том, насколько лёгкое у них тело. Рассказывала о том, как пнула голову титана и вдруг поняла это, что аж подпрыгнула от радости. Хотя я не понимала, чему можно было радоваться после пинка отрубленной головы? Но всё равно… С чего у неё такая нездоровая «любовь» к ним, я без малейшего понятия. Я бы предпочла никогда не видеть этих тупых рож, не то что изучать их и искать встречи, даже охотиться и держать титана у себя в лагере, как зверя. А потом вдруг мы переключились на её товарищей. Она рассказывала о них так, словно они были её собственными детьми, с такой нежной улыбкой, что я заслушалась и совсем перестала думать о времени и усталости. Ханджи знала всё, что касалось людей, с которыми она работала. Их любимые блюда, цвета, занятия, цвет глаз, тон голоса и уровень заразительности смеха. Их подвиги, узы, мечты, воспоминания из детства. Можно ли сказать, что они семья? Такая нездоровая, странная семья, помещенная в эти ужасные условия. И что будет со мной, если я останусь здесь, среди таких же людей, связанных между собой кровными и кровавыми узами. Когда за окном стало светать, Ханджи покинула меня. Я положила голову на подушку и прикрыла глаза. Сон поглотил меня быстрее, чем я успела подумать о чём-нибудь за прошедший день.

***

Жизнь в разведывательном отряде протекала весьма скучно. Каждый день меня всё так же посещали Петра и Ханджи. Я ходила уверенней, могла спокойно поднимать колени к груди и даже подпрыгивать. Время неслось ужасно быстро. Я пролежала в лазарете так долго, что успела прочесть с десяток книг, заботливо принесённых Ханджи. Даже жар пережитой боли потихоньку отступал, раны стягивались, но думать о том дне спокойно я всё ещё не была способна. Мои успехи в ходьбе были замечены, и совсем скоро я перебралась из лазарета в маленькую комнатушку. Свою. Никогда раньше не жила в помещении, предназначенном только для меня. Пусть она и маленькая, что вмещались лишь кровать, да старый стол с тумбочкой, но в ней больше никого не было. Раньше всегда приходилось делить жильё с семьёй. Комната, в которой я теперь проживала, разумеется, никакой роскошью и не располагала. В столе я нашла тетрадь и сточенный наполовину карандаш. В верхнем ящике тумбочки лежало пыльное зеркало. Ещё было окно, через которое я могла наблюдать за тем, как проходят утренние построения. Пока, конечно, сама не присоединюсь к ним. В общем, я была довольна. Ноги мои уже окончательно окрепли, и ходила я уверенно, не пошатываясь. Пробовала бегать, но Ханджи посоветовала другой вид нагрузки и показала пару простых упражнений. Об использовании привода речи быть пока что не могло, но я и не рвалась заново надеть на себя ремни, боевой опыт и воспоминания. Да и какой вообще опыт… Два порубленных титана и несколько часов мучений. Миновало два месяца. Рваный рубец на животе окрасился в нежно розовый. Я иногда легонько проводила по нему пальцами, ощупывая рельеф свежего шрама. Так как рана была сквозная, на спине можно было ощупать почти такой же рубец. Это всё в прошлом. Когда я протерла зеркало и посмотрелась в него впервые за столь долгое время, пришлось знакомиться с новой собой. Мои некогда длинные и ровно лежащие волосы испортились. Не знаю, может, дело было в стрессе или ранениях. Я просто молча обрезала их, практически без сожаления. Вспомнила лишь косички, которые в детстве заплетала мне сестра, да и всё. Больше никакой ценности эти волосы не представляли. С моим лицом был уже совсем другой разговор. Такой длинный и уродливый шрам на правой красовался прямо под глазом: от скулы и практически до носа. Эта вечно щиплющая от моих слез полоска превратилась в белый неровный рубец. Я должна привыкнуть. В конце концов, смотреть целыми днями в зеркальце, заплетать волосы и мазать руки ароматными маслами — не моя судьба, и это можно было понять ещё при рождении. Мне не сиделось на месте, я слишком устала быть в статусе больной, что уговорила Ханджи выделить мне какую-нибудь посильную работу. Впрочем, уговаривать её долго не пришлось. Совсем скоро я вступлю новую жизнь. А сегодня я слишком устала, чтобы продолжать думать, вспоминать, размышлять и пережевывать всё, что уже было, есть сейчас и обязательно случиться. Бросив зеркало на дно ящика, я рухнула на кровать и моментально провалилась в сон. Казалось, ночь убаюкивала меня, и я крепко уснула, хотя в голове отчетливо звучала битва…