Загадки Красного Сфинкса

Глава XLIX. Триумф смерти …Озверелые крики повисли над темной улицей. Толпа билась в стены домов, выплескивалась на площади, где набирала силу и ревела как девятый вал, грозя снести любой порядок, любой закон и любую святыню. Я не могу различить ни одного слова, улавливая лишь общий настрой – круши! Бей! Убивай! Святотатствуй! Сверкающие глаза, распяленные в крике рты, вскинутые кулаки, восторг и ярость на изможденных, землистых лицах. Оборванное платье, изношенная обувь, многие и вовсе босы, топчут голыми ногами снежное полотно, серое от копоти и помоев и отстроченное по обочинам кровавым кармином. Чья это кровь? Кому сегодня выпало быть жертвой народного гнева – морискам? Маврам? Марранам? Иудеям? Гугенотам? Католикам? Цыганам? Альбигойцам? Ведьмам? Тамплиерам? Красным? Белым? Черным? Голубым? Богачам? Беднякам? Я не понимаю, какой сегодня день, какой век, кто такой я – но чувствую всем существом – беда! Спасайся! Или бежать, или прятаться, потому что следующим растерзанным трупом стану я сам. Как только чей-нибудь взгляд не скользнет равнодушно, а хоть на миг задержится и опознает во мне чужого. Врага. Дичь, на которую открыта охота. Эта мысль бьет мне в виски кузнечным молотом, сердце колотится, ноги сами рвутся бежать, я чудовищным усилием останавливаю заячий порыв – бессмысленный перед разгневанным тысяченогим Левиафаном. Толпа громит Сорбонну. Низкий гул вдруг прорезает высокий мальчишечий дискант: – Ришелье! Долой Ришелье! – Долой! – утробным слитным гулом откликается толпа. Из моего убежища я вижу, как вперед выскакивают мальчишки, их предводитель голой красной рукой вскидывает что-то круглое – это человеческая голова, отделенная от тела. Я успеваю заметить до боли знакомый горбатый нос и аккуратную белую бородку. Мальчишка швыряет голову под ноги толпе. С визгом налетают остальные, пиная голову словно мяч, бородка мелькает меж их ног, уже серая от грязи и красная от крови. Сердце словно сжимает в тисках, слезы жгут глаза, текут почему-то по вискам прямо в уши. Я не могу даже зарыдать – один звук, и я погиб. Вот один из игроков метким пинком в хрящ ломает нос – от удара голова Монсеньера катится по грязному снегу прямо на меня. Сейчас меня заметят! В ушах гул, сердце сейчас выскочит из груди. Я ступаю на грязный снег и беру голову в ладони. – Люсьен, Люсьен! – меня схватили за плечо – я пропал! Твердый ком в горле мешает кричать, я давлюсь этим криком – кажется, горло сейчас разорвется. – Люсьен, да проснись же ты! – надо мной стоит Мари-Мадлен со свечой в руке и изо всех трясет меня за плечо тонкой рукой в кружевном пеньюаре. – Тихо! Дядюшку разбудишь… Упоминания о Монсеньере мгновенно приводит меня в чувство. – Как он? – сажусь и морщусь: все-таки спать на ковре не очень-то удобно. Вот и кошмары снятся. – Ничего утешительного, – от ее слов я холодею, но Мари-Мадлен спокойна. – Я решила, что если еще и ты получишь во сне разрыв сердца – общую картину это не украсит. – Благодарю, – не могу отвести от нее глаз – как же она все-таки красива и как похожа на Монсеньера! В неверном свете свечи, трещащей в тяжелом густом воздухе, который пора без обиняков называть смрадом, ее распущенные темные волосы скрадывают очертания щек и груди, отчего тонкое лицо с пылающими глазами и узким горбатым носом сейчас, пожалуй, такое же, как у Монсеньера лет в пятнадцать, в бытность его маркизом де Шийу, кадетом военной академии… – Рыдать пока рано, – под моим взглядом она плотнее запахивает халат, оставляя открытым только ворот пеньюара, вздымающийся пеной фламандского кружева. – Что тут у нас? – вот и мэтр Шико, считает больному пульс. – Частит… Вид Монсеньера, если выразить кратко – краше в гроб кладут. Землистый цвет лица прерывается лишь лихорадочным румянцем на скулах, резко поседевшие пряди прилипли к исхудавшему лбу, под скулами ямы, сквозь пересохшие губы со свистом вырывается частое дыхание. Медик осторожно откидывает одеяло – Комбалетта хватается за меня, а я – за нее. Под левой ключицей, на обоих запястьях, на тыльной стороне левой ладони бугрятся нарывы – красно-багровые, с желтыми окнами гноя на вершине. – Организм очищается, – шепчет мэтр Шико. – Сейчас будем вскрывать. – По крайней мере, специально отворять кровь не потребуется, – замечает Комбалетта, отпуская мою руку и опять приходя в боевую готовность. Опять гнойное зловоние, кровь на простынях, на руках врача и Мари-Мадлен, опять у меня темнеет в глазах и я зажмуриваюсь – не хватало грохнуться в обморок. Уже рассвело, в первых лучах летнего солнца лицо мсье Армана уже не выглядит таким серым. Тщательно осмотрев больного, мэтр Шико обнаруживает еще два гнойных очага – над левым соском и под мышкой. Остальное тело пока чистое. Заодно меняю ему рубашку, надо бы переменить и простыни. Осторожно переложив его на кушетку в кабинете, я нахожу новый повод для тревоги – постель слишком сухая. Когда Монсеньер в беспамятстве, он, как и всякий больной в таком состоянии, ходит под себя. Чтобы сберечь перины, во время его болезней я застилаю постель большим квадратом из козловой шкуры, выделанной так, чтобы совершенно не пропускать влагу. Сверху – толстая мягкая бомбазиновая простыня, а потом обычная батистовая. Сейчас и верхняя, и нижняя простыни почти сухие – ночью мсье Арман не мочился. И вчера не просил судно после полудня. Делюсь этим сведениями с мэтром Шико. – Настолько поражены почки? – бормочет он себе под нос, осторожно притрагиваясь к животу больного. – Нет, моча вырабатывается, мочевой пузырь немного вздут… – Насколько это опасно? – сводит брови Комбалетта. – Намного опаснее было бы прекращение действия почек, в случае отсутствия выработки мочи, – мэтр Шико прикасается к животу Монсеньера сложенной куполом ладонью. – Примерно до таких пределов способен растягиваться мочевой пузырь. В самом крайнем случае введем катетер. – Но введение катетера чревато повреждением путей и даже их разрывом? – уточняет Мари-Мадлен. – Разрыв мочевого пузыря чреват еще более страшными последствиями. Моча в брюшной полости – это… – не договорив, медик разводит руками. – Пока будем ждать опорожнения естественным путем. Мсье Арман вновь в кровати, и на фоне подушки, простыней и повязок лицо его поражает зеленоватым оттенком, дополнившим землистость. Кот осторожно обнюхивает хозяина и вытягивается у него под боком, касаясь щеки вытянутой лапой. Заводит свою шарманочку: «Уррр…ур… Пурр…пурр…Мрр-мррр», отчего лицо мсье Армана чуть светлеет. Или мне мерещится? Наш больной не в силах самостоятельно глотать, так что всю утреннюю дозу порошков мэтр Шико смешивает с какой-то прозрачной мазью и закладывает снадобье между десной и щекой. Дыхание кислое, тяжелое, а десны синюшные, что особенно угнетает медика. Впрочем, бодрого тона он не теряет: – Люсьен, наша задача на ближайшие шесть часов – не допускать усиления жара. Обтирания водой и уксусом, прохладные компрессы на лоб. Если больной помочится – вообще прекрасно. Тебе же я настоятельно советую привести в порядок себя – умыться, побриться и прочее. И поесть – в атмосфере, не насыщенной миазмами. Никому не поможет, если ты превратишься в пугало. Я вот, например, сегодня выспался – пока Мари-Мадлен с тобой поочередно дежурила. И кошмары мне не снились! – потрепав меня по плечу, медик, как мне кажется, открывает уже рот для коронной фразы про Амьен, но, бросив взгляд на пересохшие губы своего пациента, замолкает. Я выхожу из спальни – как будто выныриваю из омута: как много в мире воздуха и света! Как сочна зелень лип и вязов, как сладко пахнут розы, как успокаивающе гудят шмели, как сильны и бодры гвардейцы на посту у главного въезда в парк, как красные плащи идут их загорелым, румяным лицам! Как я хочу вернуться к постели тяжело больного человека, в духоту и вонь от гнойных повязок, глядеть на землистое лицо и внимать его нечистому дыханию. Хотя вообще-то поесть действительно не лишнее. И умыться. И белье переменить, а то от меня несет, как после плена. – Мне мыться, бриться и поесть, – отдаю команду Симону, Безансону и Дальберу, вытянувшимся передо мной в почетном карауле. К моему удивлению, мои слова совершенно их успокаивают, и они расходятся выполнять указания без вопросов, Безансон с Симоном – шепча благодарственную молитву, а Дальбер – просто улыбаясь во весь рот. В столовой я нашел всю кондотту в весьма неспокойном состоянии духа. Как ни странно, удовлетворившись моим свежевыбритым видом – точно так же, как и слуги – ни отец Жозеф, ни Жюссак, ни граф, ни Шарпантье не задали мне и Мари-Мадлен ни одного уточняющего вопроса. Наоборот, как будто ждали, когда мы расправимся с уткой по-пикардийски, кроликом в белом вине, бланшированной цветной капустой и бланманже из рисовой муки. – Что стряслось? – вздернула бровь Мари-Мадлен, закончив обгладывать кролика. – Гастон Орлеанский женился? – А откуда вы знаете? – недипломатично удивился Шарпаньте. – Я получил депешу четверть часа назад. – Это же просто носится в воздухе. Кто возжелал стать упитанным тельцом и возлечь на алтарь Гименея? – Маргарита де Водемон, сестра герцога Лотарингии Карла Четвертого. – Боже, храни Лотарингию. Сама-то Маргарита вполне, но ее братец как свинья стриженая – визгу много, шерсти мало. Теперь все зашевелится, особо рьяные кинутся доказывать свою преданность, не дожидаясь, пока в этом союзе созреет хотя бы первый плод. – Один уж созрел… – капуцин глотнул воды из бокала. – Сегодня утром на ступенях Нотр-Дама нашли труп диакона, застегивавшего те треклятые булавки. Это младший сын графа де Шаньи. Заколот кинжалом в спину. – Креатура архиепископа Гонди, как, впрочем, и весь клир Нотр-Дама. Этого следовало ожидать, три поколения Гонди подряд занимают архиепископскую кафедру – привыкли и хотят большего… А дядюшка им не потворствует. Опять итальянцы! Гонди были банкирами клана Медичи и титул герцогов де Рец получили из рук самой Екатерины, затеявшей Варфоломеевскую ночь. – Дело желтенькое, – высказался Жюссак после долгого всеобщего молчания. – Прорвемся, – возразила племянница и встала из-за стола. – Идем, Люсьен. Плохо было дело – стало ясно при первом взгляде на лицо Монсеньера, еще более похудевшее и обострившееся. Землисто-зеленый цвет кожных покровов не нарушался даже лихорадочным румянцем, хотя Монсеньера колотил озноб. – Пульс слабый, – сообщил мэтр Шико. – Новых гнойных образований нет. – А что с мочой? – спросила Мари-Мадлен, опускаясь на колени перед кроватью. – Без изменений, – покачал головой медик. – Время еще терпит. Меня больше беспокоит жар и озноб. – Сейчас согреем, – без колебаний сказала племянница. – Люсьен, ты ведь плохо спал ночью? Полезай к нему и грей. Если приставать начнет – не поддавайся. Меня не надо было долго просить, стянув камзол, я забрался под одеяло и осторожно, с другой стороны от распластанного кота, прилег вплотную к Монсеньеру, опасаясь отяготить его даже объятием. Но Монсеньер, не выходя из забытья, придвинулся ко мне, и дрожь его пошла на убыль. Удовлетворенно кивнув, мэтр Шико отправился готовить очередную порцию порошков, а я, конечно, заснул. К счастью, без сновидений, но явь была немногим лучше кошмара: Арман в голос стонал, из глаз его ползли мутные слезы, губы приобрели явственный синюшный оттенок. – Пульс слабый, но стабильный, – мэтр Шико был непоколебим. – Сердце работает нормально. – Который час? – Девятый. Как там у вас – сухо? Увы, сухо. Осторожно пощупав живот Армана, я нашел его вздутым и твердым – как будто над лобком выросла опухоль размером с крупное яблоко. Едва касаясь, я принялся гладить его живот, приговаривая на ухо, как маленьким детям, когда нужно, чтобы они помочились: «Пссс…Пссссс…». Арман застонал сильнее, мучительно сморщившись, но не смог исторгнуть ни капли. Теперь я сам захотел отлить. Тихонько выпроставшись из-под двух одеял, я отправился в уборную и там с наслаждением помочился, подивившись, как я мало ценил возможность беспрепятственно справлять малую нужду, поняв значимость этого простого действия лишь на примере мучительной болезни Монсеньера. Взявшись за ручку двери кабинета, я остолбенел, услышав крик Комбалетты: – Со-бо-ро-ва-ни-е? Священника? Как можно! Не сдавайтесь! Дайте ему еще ваших порошков из жаб, скорпионов и ведьмина дерьма! Если не помогает – вводите катетер! Ведьмино дерьмо! Ведьмино! Ведьма! Вот я осёл. Надо было еще вчера бежать к матушке. И не с пустыми руками. «А сейчас можно защиту купить?» – «Родню надо. Или любовь. Иначе не подействует. Кого предлагаешь?» – вспомнил я тот самый разговор. И родня под рукой – Мари-Мадлен. Есть еще Альфонс-Луи, но он в Лионе. Есть родной брат Мари-Мадлен – Франсуа де Виньеро, маркиз де Понкурле. И его сын – Арман-Жан де Виньеро, родившийся два года назад. Но все Виньеро в Гавре. Еще крошки Клэр Клеменс и Жан-Арман – дети Николь, самой младшей сестры Монсеньера, но они еще дальше – в замке Милли, что в нижнем течении Луары. Мэтр Шико вылетел из кабинета Монсеньера и заспешил наверх – надо думать, за свежей порцией скорпионов. Комбалетта осталась одна. Судьба благоволит мне! Но посмотрел я сначала на Монсеньера. Мне показалось, или нос у него еще сильнее заострился? Нельзя терять ни минуты! – Нельзя терять ни минуты, – Мари-Мадлен подошла ко мне, терзая нос кружевным платком. – Мэтр считает, что пора послать за священником. Отправил записку духовнику дядюшки и пригласил его на завтрашнее утро. – Она доверчиво склонила голову, уткнувшись лбом мне в плечо. Я могу свернуть ей шею. Без крови, без следов. Замотать в покрывало, пройти через смежную дверь в свою комнату и вылезти в окно, выходящее в сад – не под прицелом гвардейцев. Она легонькая, Купидона этот груз нисколько не замедлит. Или жертва нужна живая? Связать ее и вставить кляп – дело одной минуты. Если я сумел ее дядюшку стреножить… Все решат, что нас похитили. Навру что-нибудь потом, если будет это потом – для Монсеньера. Это главное. Задержать его на этом свете любой ценой. Любой. – Как у тебя сердце бьется, Люсьен, – она подняла голову и заглянула мне в глаза. – Думать поздно – надо действовать. – Да, ваша милость, – голос пропал. В ушах шумит. Хватаю с кушетки подушку, сдираю вышитую лилиями наволочку, хватаю с постели Люцифера и сую его в мешок. Дверь. Моя комната. Плащ. Шляпа. Окно. Конюшня. Денник Купидона. Уздечка. Трензель. Подпруга. Седло. Гвардейцы. Ворота. Кавуа. Отдает честь. Улица. Улица Булуа. Матушка. – Матушка! – Здравствуй, Лулу. Я тебя давно поджидаю. – Я принес! – протягиваю на вытянутой руке наволочку с Люцифером. – Открывай, – усмехается матушка. – Девочку не сдюжил? – Не сдюжил. – Ну и молодец. И кота хватит. Я развязал концы наволочки, из мешка показалась голова кота – прижав уши, он таращился на меня огромными глазами на враз обстрогавшейся морде – даже его баки как-то примялись и усы обвисли. Я хотел сказать ему «Не бойся», но слова застряли в горле. – Не бойся, – сказала матушка и погладила его по голове своей мясистой ладонью. – Славный котик, славный. Черный – небось ни единого пятнышка белого? И как зовут? – Люцифер. Она заколыхалась в кресле, заходясь от хохота. Кот прижал уши и рванулся – но я был начеку и вновь завязал его в наволочку. – Время дорого, – сказала матушка. – Пора на кладбище. Мертвое время длится один час – полчаса до полуночи и полчаса после полуночи. Полчаса для сотворения добра и полчаса для сотворения зла. Сегодня нам потребуется и то, и другое время. Зови Леона, Мадлен, Жака и пошли за Жаком-трактирщиком и Фантиной в «Красный конь». Сегодня туда должны заглянуть Жан и Робер – пусть приходят. Пусть идут все Лораны – пора платить по счетам. Вскоре в комнате собрались Мадлен и Фантина с мужьями, огромный Леон, задумчиво почесывающий вспотевший лоб под войлоком светлых кудрей, смешливый высокий Жан – пекарь, и заросший до глаз бородой Робер – садовник у помощника прокурора. Настала пора матушкиному трону оторваться от истертых досок пола пред камином – продев дубовые жерди под креслом, мы осторожно подняли груз – матушка после смерти отца похудела, но и коней было всего шестеро – против обычных десяти, на которых она ездила в церковь несколько лет назад на Рождественскую и Пасхальную службы. Закутанная с ног до головы в черный вдовий плащ – могущий служить палаткой всей нашей семье в случае нужды – матушка уселась в кресло, держа на коленях мешок с Люцифером. Фантина, Мадлен, Коринна, тоже закутанные в траурные плащи, держали наготове носовые платки – словом, наше семейство выглядело образцовыми детьми безутешной вдовы, немного поздновато решившей навестить могилу недавно усопшего мужа – благо июньская ночь теплая и светлая, хоть луна только начала расти. – Ну что, ухнем? – скомандовал Леон, берясь за среднюю жердь. – Взяли! Ой-ой-ой! Несмотря на рукавицы, ладони заболели сразу. Хорошо, что до кладбища всего два квартала. Мы уже подходили к воротам сада, как нас нагнала запыхавшаяся Мария в черном плаще из тонкой шерсти, отделанном куницей. – Без меня хотели уйти? – упрекнула она, целуя матушку в щеку. – Без тебя никак, – согласилась та. Мы не прошли еще и половины пути, как я начал считать шаги: только Леону было, казалось, нипочем, а шагающие впереди два Жака все тяжелее переставляли ноги, да и Жан сзади перестал переговариваться с Робером. Остановились передохнуть. – Нынче утром у Нотр-Дама нашли десятерых зарезанных диаконов! – услышали мы разговор через открытое окно на втором этаже. Женский голос продолжал: – Хотели еще его преосвященство архиепископа заколоть, но он отбился от них дарохранительницей! – Может, кадилом? – возразил густой бас. – Может, и кадилом. А только в Средокрестии, аккурат под Северной розой, нашли громадный кровавый отпечаток копыта! – Не иначе это дело рук Нечистого! – Это все кометы – нарушают ход небесных светил – вот и творится всякое непотребство. Молиться и каяться, молиться и каяться надобно, говорю я вам! – А вы слышали, что его высокопреосвященство кардинал Ришелье – опасно болен? – Тише, тише, – шикнул третий голос – высокий и надтреснутый. – Помолимся за здоровье его высокопреосвященства о ниспослании ему скорейшего выздоровления! – Или упокоения, – дерзкий мальчишеский голос вклинился в разговор. – Пусть возьмут его живым на небо, да поскорее! – Тише, негодник, тише, – раздался звук оплеухи, и окно над нами с треском захлопнулось. – Пора. На кладбище отдохнете, – мрачно хохотнула матушка, и мы больше ни разу не остановились, пока не дошли до погоста. Кладбищенский сторож не задал ни одного вопроса, лишь долго глядел нам вслед, почесывая затылок своей колотушкой. Могила отца была еще без плиты, зато завалена цветами, казалось, и не собирающимися увядать. Его любимые розы – белые, желтые, розовые, пунцовые ришелье с бледной сердцевиной, гортензии и лилии исступленно делились последним дыханием с вечерней июньской прохладой. У меня закружилась голова. – Клянусь честью, он не доживет до конца недели! – раздался приглушенный голос от соседнего ряда надгробий. – Весь покрыт нарывами и язвами, аки Иов на гноище. – Мое дело не терпит клятв в том, что будет, – не согласился столь же невидимый в сумерках собеседник. – Только в том, что уже свершилось. – Не век же этому упырю сосать кровь из всей страны! – Громкие слова потрясают воздух, но не собеседника, – возразил второй. – Вернемся к этому разговору, когда я увижу в Нотр-Даме не зарезанного монашка, а гроб с телом Ри… – Не надо имен! – резко захрустел гравий, и две закутанные в плащи фигуры удалились в молчании. Больше на кладбище никого не было – из живых, разумеется, исключая нашу семью. Матушка удивительно проворно покинула свое кресло и подошла к могиле. – Здравствуй, Зиновий… – печально сказала она, но почти сразу повернулась к нам: – Ступайте к выходу скорей, да не оглядывайтесь. Ждите у ворот. А ты оставайся, Лулу… Жак-трактирщик, Жак-садовник, Жан, Робер, Фантина, Мария, Мадлен и Клодин торопливо направились прочь, Леон замялся и открыл было рот, но матушка не дала ему заговорить: – Иди и не оглядывайся. Что бы ни случилось – ждите нас у ворот. Или ждите рассвета. Камушки и песок заскрипели под сапожищами Леона, быстро нагонявшего родню. Вскоре они исчезли из виду. Матушка достала из глубин плаща деревянный колышек, черную свечу и нож, жадно заблестевший под звездным светом. – Когда я замкну круг, мальчик мой, не подходи к границе. Что бы ни случилось. Иначе погубишь и себя, и Монсеньера своего, да и родне достанется. Ты понял? – Понял, матушка. Не подходить к кругу. – Хорошо. Она ловко высекла огонь, затеплив свечу. Я заметил, что фитиль был новый, необожженный. Затем, с невероятной, даже жуткой для ее комплекции ловкостью очертила колышком почти полный круг в ногах могилы отца. Когда она распустила волосы? Они шевелились по ее спине, словно живые, косматые и блестящие. – Зиновий! Кулик ты мой перехожий, птицелов заболотный… – надрывно простонала матушка. – Вот и в смерти тебя беспокою! Не откажи уж, пусти к мертвым – к твоей светлой душеньке ничего не прилипнет, уж я позабочусь! Она бесформенной горой упала на край могильного холма, и слезы закапали в рыхлую, не успевшую примяться землю. Ножом она выкопала маленькую ямку и опустила на дно почерневшую золотую монету и белую розу с любимого батюшкиного куста. Потом вытянула руку и полоснула лезвием по мякоти ладони. Кровь, черная в свете новорожденной луны, несколькими струйками полилась из рассеченной руки, и белые лепестки розы тоже почернели. Забросав ямку землей, матушка легким, гибким движением выпрямилась и повелительно протянула ко мне руку: – Давай агнца! Я подошел к креслу, где в мешке замер Люцифер, не делая никаких попыток убежать, вырваться или заорать. Споткнувшись, я налетел коленом на подлокотник, едва не упав на кота. Мешок не развязывался, я уже хотел раскромсать его стилетом, как узел поддался, и я торопливо схватил Люцифера за загривок. Он глядел на меня и плакал. Слезы стояли в его глазах, и на носу собралась капля. Она упала, когда я поднял его за шкирку, кот повис у меня в руках, словно уменьшившись вдвое – шерсть примялась и плотно облегла враз похудевшее тело, уши и хвост поджаты, глаза с расширенными до предела зрачками умоляют о пощаде. Я протянул его матери. Она резко схватила черный загривок и замкнула круг, быстро наклонившись и едва не хлестнув меня по лицу взметнувшимися волосами. Мне показалось, или я ощутил жар и еле слышное шипение, когда пряди опадали перед моими глазами? Я отошел на три шага, памятуя матушкин приказ, но продолжал смотреть, хотя все мутилось и двоилось перед глазами – все-таки уже наступила полночь. Вот сверкнул нож… Я зажмурился. Раздался тихий, обиженный вскрик, тут же оборванный, и по земле глухо застучали капли. – Можешь ли ты схватить его за язык? Вденешь ли кольцо в ноздри его? Проколешь ли иглою челюсть его? Сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы? Можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою? Клади на него длань свою! Помни о борьбе! Впредь будешь! Я вновь открыл глаза: матушка, раскинув руки, в одной из которых, как тряпка, болтался кот, глядела перед собой. На горле Люцифера, опоясывая шею кровавой лентой, зияла огромная рана, яркая кровь ползла через край медленными толчками, глаза были закачены и бесповоротно мертвы, шерсть тускла, лишь усы блестели, отражая сияние, пылающее на могиле и одевшее в яркий контур фигуру матери, заслоняющую меня от источник света. Белое сияние било словно ниоткуда – не могла же одна-единственная свеча гореть так ярко! А тени сгустились, почернели и зашевелились – словно живые, заходили они вокруг могилы подобно медведям с черной косматой шкурой и зловонной пастью, усаженной гигантскими клыками – медведям, что закрыли звезды, встав на задние лапы... Глубокий низкий голос донесся словно из самой утробы земли – жуткие звуки складывались в непонятные слова, каждое из которых давило мне на уши так, будто я бегом поднимался на альпийскую вершину. Словно громадное живое существо шевелилось поблизости, вздыхало и жаловалось, тяжело дыша и с шумом поводя огромными боками. В глазах заплясали красные круги, потом круги почернели и я рухнул во тьму. – Вставай, сынок, – матушкин голос, звезды над головой, тонкий серпик луны почти не сместился – я провалялся в беспамятстве всего ничего. – Да, матушка, – чтобы не упасть, мне пришлось схватиться за спинку кресла. От ощущения вытертого плиса под пальцами тревога унялась и беспокойство утихло. К запаху цветов теперь добавилась жженая шерсть и еще какой-то слабый, но очень знакомый аромат. – Держи, – матушка протягивала мне маленький замшевый кисет. – Этот порошок будешь добавлять по щепотке, когда снова занедужит – в еду, в воду, в вино… А этим, – на ее ладони, исполосованной побуревшими потеками, лежала скляночка темного стекла с плотной пробкой, – этим помажешь ему ноги, руки, губы, глаза и лоб – сразу, как приедешь. Она надела на горлышко сыромятный шнурок, затянула узел зубами и надела мне на шею, еще и заправив в горловину куртки. Кисет я спрятал во внутренний карман. – Спеши, Лулу. Время дорого, – она поцеловала меня в лоб и подтолкнула прочь. Я поискал глазами тело Люцифера – увидел окровавленную наволочку с чем-то небольшим внутри. – Я его в саду закопаю, под розами, прямо так, с лилиями на саване, – кивнула матушка. – Ступай. Скажи всем – можно возвращаться. Со всех ног я пустился к воротам. Из сторожки доносился храп сторожа, ему вторили Леон и Жак-трактирщик, прикорнувшие прямо на расстеленных плащах. Коринна тоже спала, уложив голову на колени Мадлен – та вместе с Фантиной, Марией, Жаном и Робером сидели на длинной скамье под навесом. Я увидел Купидона, привязанного к ограде, и через миг из-за угла сторожки вышел Жан-Батист, застегивая на ходу штаны. – Здравствуй, Люсьен, – проговорил он, целуя меня в щеку. – Ох и зверь у тебя под седлом! Я думал, зашибет он меня. – Спасибо, Жан-Батист, – попрощавшись со всеми, я вскочил в седло, подумав, что шурину тяжко придется на моем месте – напротив коренника-Леона. Надо их переставить – Робера на мое место, Жака-садовника – на место Робера, а Жана-Батиста – в пару к Жаку-трактирщику. Улицы были пусты, в мгновение ока домчался я до Пале-Кардиналя, взлетел по лестнице, нащупывая на груди склянку. Страшась увидеть худшее, я вошел в спальню Монсеньера. Комбалетта сидела у постели, мэтр Шико раскладывал на салфетке инструменты. Лицо Монсеньера повергло бы меня в ужас и отчаяние, не будь я вооружен – запавшие виски, ямы-глазницы, провалы под скулами – землисто-серого цвета, острый нос, шумное дыхание, обметанные синеватые губы – передо мной лежал умирающий. Не отвечая на вопросительные взгляды, я откупорил склянку и намазал маслянистой жидкостью цвета сажи ступни, запястья, колючие сухие губы, истончившиеся коричневые веки и горячий лоб – опустошив склянку до дна. Повернулся к ним. – Ну раз ты закончил свои манипуляции, я, пожалуй, приступлю к своим, – сказал мэтр Шико, откидывая с Монсеньера одеяло и подол ночной рубашки. – Действуйте, – кивнула Мари-Мадлен, взявшись за щиколотки больного. – Люсьен, прижми ему руки. Дернется – повредит себе мочеиспускательный канал. Мочевой пузырь выпирал над лобком, как купол, на коже проступили синие вены. – Я уверен, что дело не в канале, – произнес мэтр Шико, вооружаясь длинным загнутым металлическим инструментом навроде щупа. – Дело в самом пузыре, что-то мешает на выходе. Не буду мучиться с катетером, бужирование менее травмоопасно. – Отлично, – вздернула бровь Мари-Мадлен. – Под Амьеном было круче! Медик хищно блеснул глазами и ввел кончик щупа в уретру. Мсье Арман не подавал других признаков жизни, кроме свистящего дыхания. Даже глаза под веками были неподвижны. Вот пядь металлического стержня скрылась внутри тела, вот вторая… Пот блестел на лбу медика, струйка покатилась по виску. – Упираюсь… – услышав это, Мари-Мадлен вытянулась как струна, мэтр Шико, напротив, выдохнул и как-то обмяк плечами. – Подается… Эврика! Еще миг помедлив, он начал обратное движение, буж просто вылетел назад, сопровождаемый потоком гноя и мочи. – Ура! – еще никогда я так не радовался моче, тем более в компании, всецело разделявшей мое ликование. Мари-Мадлен кинулась на колени пред распятием, громко читая благодарственную молитву, я вторил ей вполголоса, застилая постель ворохом полотенец и убирая лужу на полу. К счастью, в темной, зловонной моче напополам с гноем, крови было немного. – Я понял! – возбужденно заговорил медик, щупая живот Монсеньера. – Я понял, что мешает выходу мочи – гнойник на выходе! Едва я коснулся его кончиком бужа – гнойник лопнул, и содержимое вытекло! – Похоже на болезнь короля в Лионе, – заметил я. – Только у его величества нарыв был в кишечнике. – И лопнул, когда с короля уже снимали мерку для гроба, – подхватила Комбалетта. – Мэтр Шико, вы гений! Парацельс, Асклепий и Авиценна в одном лице! – А вы – Гигея, Панацея и Афина! – А я, судя по всему, Лазарь... – донесся тихий голос нашего больного. – Дядюшка! – Мсье Арман! – Монсеньер! – заорали мы так, что Монсеньер улыбнулся: – Я все-таки не на том свете, а на этом, и слышу вас прекрасно. Что это за гадо… – под нашими взглядами он замолчал, осторожно трогая кончиком языка черную полосу на губе, – что это за драгоценное полезное снадобье, неужели в его составе фигурирует паленая кошачья шерсть? – Ваше дело – лечиться, дядюшка, – безапелляционно заявила Мари-Мадлен, благопристойно не выглядывая из-за спинки кресла, покуда дядюшка не был прилично прикрыт чистой сорочкой и свежим одеялом. – Хоть кошачьим дерьмом. *Кошмар героя в начале главы - это не сон, точнее, не только сон. В 1793 году, во время Великой французской революции гробница Ришелье в Сорбонне была вскрыта, тело - забальзамированное и прекрасно сохранившееся - было обезглавлено на гильотине. Отрубленной головой играли как мячом, тело утопили в Сене. Голову все-таки спас и сохранил некий монах, по преданию, прах Ришелье перезахоронили при Наполеоне.