Овощное рагу

Кюджин со стоном валится на кровать и прижимает колени к груди, надеясь, что хотя бы в таком положении будет хоть чуть-чуть легче. Всю грудную клетку словно изнутри покрывает ледяной корочкой, этот холод ползёт к лопаткам и плечам, и Кюджин не чувствует себя живым. Он чувствует себя абсолютно опустошённым. Всегда хотелось быть независимым, но избавляться от зависимости невероятно больно. Хочется плакать и кричать в подушку, но Кюджин не маленькая девочка, он должен быть сильным, чтобы наконец оторваться от объекта своего восхищения и стать самостоятельным. Или одиноким, это как посмотреть. Хванхи может маячить на фоне сколько угодно, спрашивать, что произошло — Кюджин не услышит его сейчас. Делается только больнее. Не надо жалеть, не надо трогать, Хан ощущает себя морским ежом, внутри которого мягкая сердцевина — «пожалуйста, позаботьтесь обо мне, я чувствую себя мёртвым, мне тяжело пережить это одному». Человек, от которого он хотел бы получить хоть капельку внимания, устал от него. Йеин не подходит и не спрашивает, в чём дело (но Кюджин же не может ему сказать «ты разбил мне сердце»), он отворачивается, он прячется в комнате Сонджуна, где они долго целуются, где Сонджун трогает его, любит. Кюджиново сердце болит и любить не может. Кюджин жалобно — и жалко — всхлипывает, так, что Хванхи хватается за голову. — Болит? — Уйди, — сквозь зубы ревёт Кюджин. — Пожалуйста, уйди. Кюджина выворачивает наизнанку, руки мёрзнут, превращаются в кусочки льда, и он забивается в угол кровати, натягивая одеяло на тёмную макушку, дрожа от эмоций, от холода, от того, что погреться, обняв, не о кого. Он может забраться в кровать к Хванхи, обвить его, словно коала эвкалипт, но это никогда не залечит эту огромную дыру в груди. Чёрную, как глаза Йеина, который чувствует к Кюджину только жалость.