Овощное рагу

Когда Донёль перекидывает ногу через сидящего на диване Усока, тот более чем уверен, что последние минут десять в ванной комнате Донёль не столько душ принимал, сколько подготавливал себя. Уж слишком настойчиво он целует и усаживается на чужой член, вызывая у Усока стон восторга: всё равно это тугой, горячий и любимый Донёль, нежный, словно каждый их раз как первый. И что, что пытается быть стервой — никто не позволит ему вести. Потому что кто тут папочка? — В медленном темпе, — шипит сквозь зубы Усок, стараясь дышать ровно. Губы Донёля не позволяют: он целует, занимает собой все мысли, цепляется руками за Усокову тёмную шёлковую кофту и стонет тихонечко в чужой рот. Усок поклясться может, что шёлк надетой на нём рубашки не сравнится с жарким шёлком каждого движения Донёля бёдрами. Слишком хорошо, слишком горячо, когда от каждого толчка мышцы внутри расходятся. Это сродни какой-то абсолютно дикой магии. Усок кладёт ладони на чужую талию, чуть разводя края расстёгнутой рубашки, контролирует темп. Донёлю хочется быстрее, он даже в этом ритме чуть сбивается и задыхается до полуистерических всхлипов, пытаясь вслух попросить быстрее. Но Усок не намерен позволять ему это сразу. — Усоки, — хнычет Донёль, прижимаясь максимально, так, что его член оказывается зажатым меж их тел. Усок ухмыляется, потому что Донёлев образ горячего похитителя девичьих сердец рассыпается и растворяется в слёзах удовольствия, стонах и таких вот недосказанных просьбах. Донёль всё ещё медленно двигается, стараясь не потерять остатки самообладания, но Усок уже видит, как он устал. Ли никогда не отличался выносливостью, быстро выдыхаясь, хоть и брал так же быстро энергию из ниоткуда. Ким всё это прекрасно знает, а ещё знает, как воспользоваться этим. — Хочешь больше? — Усок не может сдержать улыбки, потому что Донёль кивает и опускается до конца, тяжело и жарко выдыхая. — Помочь? Донёль заворожено разглядывает Усока, пока тот укладывает его на диван и целует куда-то в грудь. Ли знает, что произойдёт сейчас, и вот для чего была необходима подготовка, так это для набирающего темп Усока. Он вдруг срывается, втрахивая младшего в диван до цветных вспышек перед глазами, до какой-то мучительной слабости в руках и ногах, выбивая из него воздух широкими несдержанными движениями. Донёль даже почти не стонет — не получается, а когда Усок закидывает одну из его ног себе на плечо, он может только скулить от обострившихся ощущений и реветь в предоргазменных судорогах, которые накрывают его огромной волной. Он захлёбывается в ней, захлёбывается именем Усока, тянется за ним, пытаясь поцеловать, чтобы хоть как-то успокоить это разрушительное цунами внутри. Усок со сдавленным стоном кончает следом, в Донёля, на что ещё не пришедший в себя тихо хихикает, тянется кончиками пальцев к чужому животу и проводит, приподнимая пресловутую рубашку. Трогает подтянутый живот и с приятным удивлением замечает разбегающиеся мурашки, на что Усок мстительно обхватывает чужой ещё не обмякший член и двигает рукой. — Н… не надо, Усок! — почти выкрикивает Донёль и смеётся, когда тот убирает руки. — Лучше дай салфетки. Расслабленный и изнемождённый Донёль нравится Усоку гораздо больше его образа развратника, который он плохо выдерживает. Растрёпанный, с горящими ушами и вытирающий белесые капли со своего живота, он кажется гораздо соблазнительней, чем когда пытается казаться стервой. Ким не сдерживается и наклоняется, чтобы слизать последнюю жемчужную капельку семени с его груди, на что слышит тяжёлый выдох вперемешку с руганью. У Донёля плохая выносливость, но очень быстро снова появляются силы.