Наперегонки

Едва я вхожу в свою гостиную, как меня выворачивает на пол. Долго же желудок ждал – я думал, это произойдет еще в «Рыцаре». Сажусь на диван, пережидая новую волну тошноты и злясь на то, что придется искать тряпку: магия опять ощущается очень неровно. Хорошо еще костюм не испортил – только дождем намочил. Впрочем, костюм и так прекратит свое существование максимум к завтрашнему полудню. И уж, наверное, тряпки Люциуса не такого качества, чтобы разваливаться от попавшей на них рвоты. Мерлин, я даже Импервиус сейчас наколдовать не в состоянии! Точнее, наколдовать-то я его наколдовал, вот только с дырками. Которые, к тому же, по мере приближения к дому все увеличивались. А второй Импервиус вообще не вышел. Хорошо, что на крошечный Люмос и антимаггловские меня хватило, а то пришлось бы идти в кромешной темноте… Нет, Хенрик, конечно, предупреждал, что поход к Лессу мне еще неделями будет аукаться и «благодарите всех богов, Северус, что ловушка не отняла у вас магию совсем», но как же надоело это все… Почему у меня опять все не как у людей? Почему у меня постоянно все не как у людей?! До меня запоздало доходит, что воду-то у меня не смогли отобрать. Мог бы дождь отвести без всякого Импервиуса. Хорошо, что я один живу, а то услышали бы мой такой смех – сдали бы в Мунго. Смотрю на рвоту. Воняет. Надо как-то это убрать. И бодрящее тоже надо, потому что усталость уже зашкаливает, а мне еще читать бабушкины дневники. Карл сказал, что если я хочу увидеть Авиценну, то лучше это сделать завтра, ибо у того потом отпуск, и как правило, это и от Британии, и от Европы очень далеко. Неподготовленным же я идти не хочу. И мистера Квинна тоже впустить надо. А! Машу рукой, встаю с кряхтением, достойным трехсотлетнего старца, обхожу лужу и волоку себя к задней двери. Конечно, грач вряд ли мокнет под дождем – на дворе есть, где укрыться. Но я даже не помню, ел он что-нибудь днем или нет. У самого выхода ноги подгибаются, но, слава Салазару, мне удается не упасть. Мистер Квинн спит под козырьком на прислоненной к стене старой сушилке, засунув клюв под перья. Когда я касаюсь его, встрепенувшись, сначала разворачивает крылья и пытается меня клюнуть, потом, узнав, издает что-то вроде гавканья – вообще, звуки у него очень разнообразные - и перебирается ко мне на плечо. По счастью, на здоровое, потому что если бы на больное, я бы, пожалуй, лег прямо там, где стою. Дома я наконец-то вспоминаю, что бодрящее и обезболивающее у меня, вообще-то, в мантии, которая все еще на мне, добираюсь до них, и, кое-как придя в себя, дотаскиваю себя до кладовой и роюсь там в поисках ветоши, но нахожу только истлевшие обрывки одежды, которую непонятно кто и когда носил. В гостиной обрушиваюсь на диван (мистер Квинн с тихим недовольным карканьем перелетает на подлокотник) и еще примерно минут десять трачу на то, чтобы произнести нормальное Тергео, пока не сдаюсь и не признаю, что в данную минуту это совершенно бессмысленно. В следующую секунду закрываю глаза и моментом проваливаюсь в сон – как был, сидя и при полном параде в мантии Люциуса. Просыпаюсь от шума: из камина вылетает Альбус и шлепается на колени прямо в лужу рвоты. Впрочем, он даже и рукой не взмахивает – вся грязь исчезает мгновенно, окно распахивается и в комнате сразу свежеет. Мистер Квинн делает несколько быстрых шагов по подлокотнику к нему на встречу и, слегка растопырив крылья, издает угрожающее: - Грххааа! Альбуса его поведение явно веселит. - Ну что ты, дорогой, разве я могу обидеть Северуса? - заверяет он успокаивающе и мистер Квинн складывает крылья. Однако при попытке Альбуса погладить его, шипит. - Ну что ж, это не столь существенно, - рассеянно замечает Альбус. Он присаживается у стола и наколдовывает две чашки с ароматным чаем и блюдо с восточными сладостями. Никогда их не любил: съешь – так потом изжога на полдня, и никакие зелья не помогают. Хотя есть, конечно, вариант, что это просто домовики в Хогвартсе их готовить не умеют. Но после хогвартских уже не хочется рисковать. Альбус же, задумавшись, бросает в рот одну за другой, опустошая сразу треть блюда. - Чем обязан? – спрашиваю, устраиваясь напротив. Мистер Квинн спрыгивает на стол, пробует ближайшее к нему печенье, с помощью возмущенного карканья передает все, что он о нем думает, и возвращается на подлокотник. - Так чем обязан? Альбус переводит на меня недоуменный взгляд, словно бы спрашивая, что я тут вообще делаю, потом лицо его светлеет, но затем снова хмурится. - Корнелиус… - поясняет, - дал задание замять происшествие с мистером Уильямсоном. – Делает глоток чая и на меня не смотрит. – Мисс Хелле пострадала куда больше мисс Метте. Она пыталась помешать ему, когда он накладывал Империус на сестру. Круциатус и режущие заклинания. Бедняжка потеряла много крови, и неизвестно, выживет ли. Однако девочка в сознании и прекрасно помнит, что мистер Уильямсон хвастался ей своей меткой и говорил: «Нас много, и вы, соплячки, должны нам подчиняться». - И какая версия у Фаджа на этот раз? – интересуюсь я. - «Не будем же мы пугать общественность в связи с действиями жалкого подражателя-одиночки». У него совсем мозги съехали, - неожиданно горячится Альбус. – Он предположил, что Том выдал Уильямсону метку еще до исчезновения! - В три года? Тут он, конечно, неправ. Несомненно, Темный Лорд выдал ему метку еще до своего рождения. Альбус смеется. Так искренне и заразительно, что у меня на душе становится легче. Кроме того, Уильямсон со своей разнузданностью сделал мне большой подарок. Если я только хоть что-нибудь понимаю в характере Лорда, это его совсем не обрадует. Хотя, конечно, не исключено, что Уильямсон меня опередит и покается раньше, чем окажусь в Малфой-мэноре я. Но сил отправляться туда прямо сейчас у меня все равно нет. Проводив Альбуса, я делаю себе еще чаю и принимаюсь за бабушкины дневники. Однако сразу же, и, наверное, к счастью, обнаруживается, что сейчас это дело для меня непосильное. Во-первых, из-за того, что мой испанский недостаточно хорош для этих дневников, во-вторых, непонятные мне сокращения практически через слово, и, насколько я могу судить по тому, что я все-таки понял, в первых двух тетрадях речь идет главным образом о знакомых, балах и нарядах. Против одного имени – Себастьян - всегда стоят сердечки. Все это перемежается рисунками заклинаний, в основном целительских, и молитвами на латыни. Молитвы местами повторяются по два-три раза подряд, к концу их становится больше. В конце второй тетрадки на пустой странице стоит одна единственная, к сожалению, понятная мне не только из-за испанского, фраза. «Я теряю магию!!!». Захлопываю тетрадь, заталкивая куда подальше мысли о том, что происходит со мной сейчас, и перехожу к следующей. Но в ней оказываются одни только молитвы, щедро политые слезами. В четвертой уже про жизнь в Британии, деда, детей и меня. Но все еще на испанском и с сокращениями. Пробую разные чары восстановления текста, но тут, похоже, какое-то запутывающее заклинание, так как получается совсем белиберда. Сгружаю все в сейф и с чистой совестью иду спать. Снится мне, что я стою на коленях на бордовом с бежевым орнаментом по краю ковре-самолете, летящем между почему-то очень грязных облаков, и… гхм… делаю минет Давиду. Когда он кончает мне на лицо, я пытаюсь его спросить, это разделенный сон или нет. Но, похоже, на мне Силенцио. А еще я обездвижен. И это чертовски возбуждает. С одной стороны. С другой стороны, я досадую, что так я точно не высплюсь. Эта досада легко помогает прорвать Силенцио и снять обездвиживание (не то чтобы движения после этого даются мне легко). - Я не высплюсь! – протестую я. Он снова затыкает меня. - Потом выспишься, - говорит хмуро. Надавливает мне на плечи, заставляя лечь на колышущийся ковер. Укушенному плечу не больно, значит, это точно сон. Давид задирает мне ночную сорочку и, заставляя развести ноги, гладит их, начиная от щиколоток и заканчивая внутренней поверхностью бедра. - Будет с тебя! – говорит, добравшись до паха. – Время дорого. Я завороженно смотрю, как он торопливо расстегивает и тянет вниз светлые бриджи, потом плюет на ладони. Я бормочу про себя заклинание смазки. Наконец втискивается в меня. О-о-о-ох, какой же он большой все-таки. Больно. И не лезет еще, только самый кончик и влез. - Терпи, - шепчет, гладя меня по вспотевшим волосам. – Мне пришлось тебя сузить, чтобы обмануть... Это должно быть безусловное подчинение. - Зачем обмануть? – спрашиваю тоже хриплым шепотом. - Терпи, черт тебя дери! – сердится. – Иначе не получится ничего. Обезболивающее нельзя. Целует меня, вторгается в рот, заставляя застонать, отстраняется и в этот момент втискивается и делает во мне пару движений. Мать моя! Нет, не Круциатус конечно, но какого хрена я должен это терпеть?! И что он там бормотал про безусловное подчинение? Это что, очередная подчиняющая связь?! Еще и он меня собирается рабом сделать?! Ну нет уж! Вырываюсь. Ковер делает резкое движение вниз, и мы оба чуть не падаем. Вцепляемся в край ковра, он выравнивается, Давид залезает на него и помогает залезть мне. Потом опять наваливается на меня. - Не делай так больше! – шипит. – Мы сейчас оба свалимся непонятно где. - Да объясни уже, какого черта?! - Не могу! Терпи! - Не собираюсь! Хочешь заставить – ну попробуй! Посмотрим, как у тебя выйдет! - Я хочу, но не могу. Ты должен добровольно. Да что ж за идиотизм такой?! - Что еще, интересно, я тебе должен?! Ковер опять делает резкое движение, на этот раз вверх. - Ну вот, я так и знал! – с досадой восклицает Давид. Ковер меня стряхивает так, что нет никакой возможности удержаться. И остановить падение, перевести его в полет тоже нет никакой возможности. Судорожно напоминая себе, что это сон, и камнем падаю вниз, в грязные облака, и, помимо них, внизу еще много всего грязного. Коукворт. Мой дом. Моя кровать. Просыпаюсь в спальне - неимоверное облегчение! Достаю палочку и наскоро произношу диагностические чары. Нет, там со мной точно все в порядке. Ничего там не сужено и не разодрано. Значит, и вправду был просто сон. Подхожу к окну – только-только начало светать, значит, спал всего ничего, может быть, даже несколько минут. Впрочем, с Давидом ни в чем нельзя быть уверенным. Мало ли во что это превратилось бы потом, если бы сон продлился?! Нет, пока я не выяснил, однозначно стоит подстраховаться. Выпиваю зелье сна-без-снов, благо в последний раз я делал это чуть ли не год назад. Больше никакая дрянь мне в эту ночь не снится. Наутро просыпаюсь от боли, точнее даже от собственного ора от этой боли – мистер Квинн клюет меня в укушенное плечо. Слава Салазару, он успевает отлететь вовремя, и, подскочив на постели, я его не задеваю. Нет, чары будильника я настроить не забыл, только не проснулся от них. И, похоже восьми часов сна – а лег я около четырех – мне не хватило. Однако, это гораздо лучше, чем ничего. И даже магия ощущается вполне сносно. Вспомнив сон, на всякий случай отправляю к Давиду Мистера Квинна. В записке, привязанной к лапе, один-единственный вопрос: «Что это было?!!!!» Надеюсь, Мистер Квинн доберется благополучно. Все-таки он не сова. Однако к поручению он относится весьма благосклонно, не забыв перед этим плотно перекусить. До Малфой-мэнора я аппарирую. Брошь Люциус забирает, а вот костюм и мантию величественно велит оставить себе. И зовет на чай в беседку. После того, как я увижу Лорда, разумеется. Даже не знаю, везет мне или нет в том, что тот оказывается в хорошем настроении, а Уильямсон здесь еще не успел побывать. Потому что… - Мальчик всего лишь влюблен в тебя, Северус, - со смешком замечает Лорд на мой рассказ. - И мы должны поблагодарить эту влюбленность, потому что она привела столь талантливого волшебника и зельевара в наши ряды. Влюблен?! Только этого еще не хватало! - И, право же, Северус, ты не думаешь, что мальчик заслуживает награду? Я холодею. Мне удается сдержать ужас, но Лорду, разумеется, и так все понятно. Он смеется. - Я шучу, Северус. Разумеется, в твоих словах есть резон. Хотя у нас есть все основания полагать, что Фадж и дальше будет… - он хмыкает, - весьма сговорчивым, сейчас не время для необдуманных действий. Пообещав «слегка приструнить» Уильямсона, Лорд милостиво меня отпускает. Я иду до беседки, всерьез раздумывая, что предпочел бы Лорда. По крайней мере, это не означало бы публичного унижения. Лорд вряд ли будет показывать всем желающим, что со мной спит. Если же дело дойдет до «награды» Уильямсону, то ситуация явно будет громкой. Кроме того, если Лорд возьмет меня, можно будет вывести на поверхность влюбленную в него половину, и, по крайней мере, в процессе это не будет так мерзко. Нет, это нельзя пускать на самотек. Надо дискредитировать «юные дарования» как можно скорей. Но как?! Я так погружен в попытки придумать что-то стоящее, что сворачиваю не на ту тропу и в результате оказываюсь не в беседке, а на плотно окруженной деревьями поляне в сорока ярдах позади нее. И на мгновение опешиваю. Потому что в центре поляны колдует Люциус. Задрав голову вверх и щурясь от солнца, он делает палочкой какие-то идиотские пассы – где только такое вычитал?! - и восклицает: - Экспекто Патронум! Экспекто Патронум! Из палочки вырывается слабенький дымок, который тут же рассеивается. Первогодка сотворил бы лучше! Увидев меня, Люциус застывает. Потом зачем-то отступает на шаг назад. Вскидывает голову. - Ты ничего не видел! – цедит сквозь зубы. - Разумеется. Извлекаю из кармана чистый фиал, трансфигурирую его в платок и, подойдя к Люциусу, бережно стираю капли пота с его лица. Потом аккуратно целую. Люциус приоткрывает рот, подается мне навстречу и начинает со всей силы тереться об меня. «Мерлин, у него-то что?!» Лезу руками под мантию, расстегиваю ему брюки и, добравшись до члена, который весь уже истекает смазкой, веду по нему рукой. Какой же он приятный, гладкий, пальцы путаются в шелковистых волосках. Блаженство. Ласкаю яички одной рукой, второй веду по члену вверх. Люциус хрипло выдыхает, зрачки расширены. Делаю еще несколько движений. Он кончает с серией громких стонов, прислоняясь головой к моему плечу. Когда я его слегка отстраняю, глаза у него совершенно осоловевшие. Привожу его в порядок и очищаю руки. До одури хочется и самому, чтоб хотя б прикоснулся. А еще лучше – оттрахать сейчас или быть оттраханным, кто кого вообще без разницы, только бы да. Но и так понимаю, что натворил уже достаточно. Надо перетерпеть. Люциус, между тем, приходит в себя, и на его лице мелькает осознавание. Впрочем, оно тут же сменяется выражением высокомерного безразличия. - Стереть? – спрашиваю. Несколько мгновений он колеблется. Потом величественно кивает. На ходу задавливая обиду, я лезу в его мозг. В пару секунд все заканчивается. - Северус? – с недоумением произносит он, когда я опускаю палочку. - Патронус так не вызвать, - говорю я быстро, чтобы окончательно отвлечь его. – Давай покажу. Отправляясь к Авиценне, порталом, который мне вчера выдал Карл, ругаю себя на чем свет стоит. Какого черта я себя так подставляю под удар?!! А если бы посередине действа вообще Лорд материализовался?! Мало мне его слов про «награду»! Разумеется, я понимаю свои реакции. После «шуток» про недобровольный секс, очень, знаете ли, хочется добровольного. Но с Люциусом, в мэноре это недопустимо. Лорд, наверное, в восторге, что нашел рычаг. То Дамблдор, то Уильямсон. Поди, еще думает, что для меня тем хуже, что я мечтаю о нем самом! Портал выносит меня в кабинет Карла в клинике, огромный, минимум в два раза больше кабинета Альбуса. Треть его занимает бордовый ковер. С бежевым орнаментом. Точь-в-точь, только на парочку размеров поменьше, ага. Два кресла и столик между ними стоят у одной стены, рабочий стол – у другой. Наверное, после приема посетителей он до него аппарирует. - Я подменю Авиценну, но постарайтесь уложиться в полчаса, - говорит он, и, крутнувшись на месте, исчезает в вихре аппарации. Почти тотчас же Авиценна появляется в одном из кресел. Мда, мне до такого навыка аппарации однозначно далеко. Высокий и плотный, с патлами, свисающими ниже лопаток (не припомню, чтобы целителям разрешалось так ходить), он закидывает ноги одна на другую (ноги, кстати, худые, и в сиреневых брюках кажутся почти бесконечными) и, одновременно с представлениями, закуривает маггловскую сигарету. Дать ему можно и пятьдесят, и восемьдесят. Взгляд – человека вконец заколебавшегося. - Вы правы, мы с Эйлин были знакомы, - отвечает на мой вопрос. – В Девоншире мы были соседями. Мой отец лечил всю семью Принцев и брал в помощь меня, и так мы и подружились. Когда она сбежала в мир магглов, то попросила меня о помощи. Ей нужно было на что-то жить, а зелья она делала очень качественные и сложные, так что я иногда посредничал для нее. Помогал получить заказы на зелья, за которые никто не брался. – Он усмехается. – В конце концов меня за это и выгнали. В Мунго, - объясняет, - поганая система… хотя, наверное, как зельевар, вы с этим знакомы… контракты только между своими, и даже если они таких зелий в глаза не видывали, лучше протянут время, чем дадут заказ кому-то стороннему. Здесь работать - небо и земля, конечно. Но пока я эту работу нашел, она уже… - Он огорченно разводит руками. – Что вы вообще хотите знать? А я не знаю. Самый главный вопрос, конечно, как они вообще с отцом и как у нее было с отцом, потому что после просмотра воспоминаний понятно, что моя память очень ненадежный свидетель, но спрашивать о таком язык не поворачивается, да и зачем все это? Изменит ли это что-то, кроме того, что я, вероятно, начну еще больше уничтожать себя за свой гнев и излишнюю эмоциональность? В конце-то концов, это была их жизнь, они ее уже прожили. Пора их отпустить. - Ну же, - поощряет Авиценна. – Карл, конечно, держит чары, но мне бы хотелось самому поскорей вернуться. - Когда мне было два года, - решаюсь, - мать вызвала вас после того, как, - меня передергивает, - дед кинул Круциатус в моего отца и меня… - Да, помню этот случай. У вас тогда остановилось сердце, и я чудом успел. Вас потом очень долго лечили. К сожалению, для сердца необратимые последствия… Несколько минут я просто это перевариваю. Меня чуть не убил дед, который хотел сделать меня наследником. Так вот кому я обязан… Однако. - Она тогда отправила вам патронус… - заговариваю, чтобы дать себе время. - Она создавала его совсем иначе, чем это принято. - О патронусах я не знаю почти ничего. Ее патронус, конечно, отличался от того, что мне приходилось видеть, но как она его создавала и создавала ли его отличным от других способом – этого я не знаю. - А потом? Что было потом? – язык не то чтобы слушается. - Потом мы разругались и два года не разговаривали, - усмехается Авиценна. - Почему? Он долго молчит. Так долго, что, мне кажется, уже не ответит. Призывает бокал, в котором явно не сироп, и опять молчит. - Ваша бабушка, чтоб ее затра… пьяный гиппогриф, - заговаривает наконец, - уговорила Эйлин произнести Призыв Судьи. - Призыв Судьи? Впервые о таком слышу. Но понятно, что ничего хорошего. - То, что она происходила из знатнейшего рода, не означает, что мозга у нее было больше, чем у флобберчервя, - с презрением говорит Авиценна. - Судья – это очень древняя магия. Защитник, - поясняет он. - Он выступает на стороне преследуемого против преследователей. На стороне так называемой «справедливости». Ваша бабушка воспользовалась им, чтобы защититься от родственников, которые хотели убить ее за потерю магии. И уговорила Эйлин произнести заклинание, чтобы отпугнуть отца. Несомненно, он умер так рано исключительно поэтому. Потому что когда я его обследовал перед этим, это был человек удивительно крепкого здоровья, который, по моему прогнозу, должен был прожить еще лет сто пятьдесят, не меньше. И вдруг болезни стали валить его одна за другой. – Он задумывается. - И наследственность у Принцев была исключительно хорошая. Ваш прадед также отличался отменным здоровьем и погиб по нелепой случайности. Прапрадед дожил до ста семидесяти шести лет и в последнее десятилетие своей жизни зачал не одного наследника. Конечно, Эйлин была очень довольна, когда Призыв сработал. - Но? Ведь есть какое-то «но»? - Разумеется. Я пытался отговорить ее, но она была так напугана тем, что случилось с Тобиасом и вами, и так боялась, что отец вас отберет, что ничего не стала слушать, а когда я сделал еще одну попытку, наорала, размазала по стенке заклинанием и прогнала. Ведьмой она была хорошей, так что я не хотел с ней связываться. Возможно, я сам ступил, конечно, потому что тогда сам почти ничего не знал об этом заклинании и не нашел достаточных аргументов. Я только говорил, что это малоизвестная магия, с которой не стоит связываться. Ваша бабушка, понятное дело, была более убедительна. Ведь ей удалось решить свою задачу – от нее отстали, а до рода, который пострадал от Судьи, ей не было никакого дела. - А как пострадал род? - После гибели преследователя Судья не уходит из рода, - поясняет Авиценна. – Он продолжает судить род. Обычно прицепляется к кому-то одному и устраивает ему веселую жизнь, но, опять же, если тот человек умирает, Судья прицепляется к кому-то другому. Начинает со старших, потом переходит на следующее поколении. Если останется только тот, кто его вызвал, он в конце концов, будет судить даже того, кто его вызвал. Сглатываю. - А если ты примешь кого-то в род? - Значит, и этого человека будет судить тоже. В принципе, с каждым переходом и каждым поколением Судья ослабевает, истощает себя, но все равно может причинить достаточно неприятностей. Если род большой, Судья истощается быстрее, за одно-два поколения. Если род маленький, тут смело можно брать поколений семь-восемь… Если остались только несовершеннолетние, то он спит, но как только маг становится совершеннолетним – добро пожаловать на суд инквизиции. Ну хотя бы до совершеннолетия Поттеру еще и это не грозит… А там надо будет найти способ его из рода выгнать. - И как от него избавиться? – интересуюсь. Авиценна усмехается. - Судя по тому, что я читал про него, никак. Но можно отгонять ненадолго. Если ты глава рода, там какие-то свои способы держать его на расстоянии могут быть. Хотя тоже временные. В принципе это тоже способ – отпугивать, пока не умрешь, а на следующее поколение он переходит уже истощенным. - Это проявляется только в виде болезней? - В разных формах. Неприятности. Невезение. Я слышал, что в одном случае это выражалось в физическом преследовании конкретным человеком. Но это слухи, - он разводит руками, пепел с сигареты летит во все стороны, - а как оно на самом деле. За что купил, за то и продаю. - А то, что мой отец пил?.. - Ваш отец, мой дорогой, был тем еще мудаком. Не стоит сваливать все на сверхъестественные силы. Маги и магглы достаточно хероты вытворяют и сами по себе. С этим нельзя не согласиться. - Еще вопросы есть? – насмешливо спрашивает Авиценна. - Это заклинание может произнести также и посторонний? - Нет, только член рода. Например, если бы его взялась произносить сестра мужа Эйлин, у нее бы ничего не получилось. Потому что защитник относился к роду Принцев. - И если я наследник Принцев, то он сейчас судит меня? - Если вас не изгнали из рода Принцев, то наверняка. - Как это узнать? Это может быть видно хоть на какой-то диагностике? - Нет. Это не опознается как проклятие. Но возможно, человек, читающий ауры, может это увидеть. Хотя и не опознать. - А сквиб это заклинание может произнести? Авиценна смотрит на меня с явным разочарованием, и даже так, будто поверить не может, что кто-то вообще способен выдать такую глупость. - Сквибы, молодой человек, никакие заклинания не способны произнести. А Призыв Судьи - это древняя магия. Разумеется, для нее требуется большая сила. - Если бабушка потеряла магию, - поясняю, - то как она могла произнести заклинание, на которое требуется большая сила? Кажется, я только что в его глазах реабилитировался. - Понятия не имею, - удивленно присвистнув, говорит он. – Никогда не задумывался. Обедаем мы вместе с Карлом в забегаловке напротив. С трудом удается перевести разговор на другую тему, кроме Роланды. - Ты разбираешься в родовой магии? – спрашиваю. - Ну постольку поскольку. - А в родовых проклятиях? - Насколько в них может разбираться квалифицированный колдомедик. - Если, допустим, в роду есть проклятие и оно настигает мага, если он убил другого мага из этого рода… и маги из этого рода пытаются убить девушку, которая потеряла магию, для них не будет последствий в каком случае? - Если ее изгнали из рода. - Ее не изгоняли. Во всяком случае, не с самого начала. И, велика вероятность, что вообще нет. Конечно, одинаковые щитовые чары еще не показатель того, что я все еще в роду, но, опять же, если собирающий обряд никто не провел… - Тогда, значит, это был приказ главы рода, который считал себя в своем праве. - В своем праве убить человека за потерю магии? - Тут есть свои тонкости, - пускается в рассуждения Карл. – Допустим, за убийство члена рода просто так, без преступления, родовая магия при таком проклятии в роду даже его главу по головке не погладит, но приказ сам по себе еще не является убийством. А вот если, например, он приказал ей убить себя или не защищать себя, когда ее будут убивать, а она его ослушалась, у него уже больше прав. А уж если она нанесла кому-то вред при защите… Ладно. Понятно, в общем, что ничего не понятно. Прощаюсь с Карлом и отправляюсь в Ирландию. Меня – по крайней мере, надеюсь на это – ждет Цитрон.