Наперегонки

Как и планировалось, через час мы попадаем в магический квартал Толедо. Прогулялись вдоль Тахо, а теперь поднимаемся к торговым рядам по узкой улочке. Дома здесь преимущественно трехэтажные, редко выше, из очень светлого камня, только иногда попадается светлый же розовый или бежево-розовый кирпич. Окна все сплошь закрыты ставнями, и кое-где на верхних этажах приделаны балкончики – до того узкие, что непонятно, как на них стоять. Мантии здесь, похоже, носить не принято. Все, кого мы встречаем, похожи скорее на магглов, чем на магов. Женщины в летних платьях, и они сильно короче, чем в Британии, – некоторые так вообще выше колена. Причем так ходят даже пожилые волшебницы. При этом на голове у большинства что-то типа накидки из легкой, светлой ткани, иногда из кружев. От солнца кружева защищают вряд ли, да и голова такой накидкой не полностью покрыта, так что это скорее просто традиция. Женщины в шляпах тоже есть, но мало. Над некоторыми, как и над нами, плывут полупрозрачные зонтики. Волшебники-мужчины же все сплошь в коротких штанах чуть ниже колен (помладше – в широких, постарше – в облегающих) и рубашках с коротким рукавом. У волшебников постарше на них много кружева, у молодых кружева почти нет. У совсем молодых они еще и застегнуты всего на пару пуговиц, иногда даже на одну. Маек под ними нет, так что тело практически выставлено напоказ. Марию Инессу явно здесь знают. Перед ней почтительно склоняют голову, а меня рассматривают с явным подозрением. Чем-то я им не угодил. - Ты слишком похож на Фелиппе, - поясняет она, когда мы оказываемся на крошечном безлюдном клочке улицы. – А у него здесь не лучшая репутация. - Что он им сделал? - Назанимал денег и не отдал. В конце концов мы все выплатили за него, поэтому к нам претензий нет. - Но он же умер? Или они не знают? - Знают, конечно. И в газетах писали, и в таком маленьком городе все все знают про всех. Не бери в голову, Северус. Никто не накинется на тебя, чтобы убить. С нами здесь никто не будет связываться, как бы сильно они ни ненавидели кого-нибудь. Голос ее звучит достаточно слабо, но как ее затолкать в постель - ума не приложу. Услышав мою мысль, она достает из сумочки фиал, судя по запаху – укрепляющее, и демонстративно выпивает его. - Ты же говорила, что после озверина тебе будет очень плохо? – напоминаю я. - Вчера было, - отмахивается она. – Уже прошло. Нам сюда. Мы сворачиваем на развилке на торговую улицу. Это очень, очень отличается от Косого. Во-первых, сама улочка в три раза уже, так что ты постоянно пытаешься разминуться с кем-то еще. Бойкой торговле это, однако, не мешает. В отличие от закрытых лавок в Англии, здесь часть лавки вынесена наружу, повсюду – крытые прилавки, вокруг которых толпится народ, и на них такое… - Это ты еще на итальянских форумах не был, - говорит Мария Инесса, заметив мой взгляд. Все продается вразнобой. Домашняя утварь соседствует с обувью, под навесом следующего прилавка на насестах дремлют совы, напротив них – книжки и учебники, а дальше – такие роскошные ткани, что Люциус бы удавился от зависти. На следующем прилавке лежат набалдашники для палочек, и некоторые из них явно стоят очень дорого. В толпе, то и дело задевая кого-то локтями, шныряют дети, чьи лица перепачканы шоколадом и мороженым. - Воровства здесь не боятся? – уточняю. - Здесь везде чары. Да и традиции воровать нет. Раньше за такое и убить на месте могли. Так что воруют, как всегда, - только у магглов. Похоже, здесь еще очень любят маггловское оружие и доспехи, потому что они встречаются через каждые несколько прилавков. - Да, коллекционеры аппарируют сюда со всего света, - поясняет Мария Инесса. – Здесь много таких вещей, которые больше нигде не найдешь. Мы переходим в ту часть улочки, где торговцы, в основном, африканцы и арабы. Все, что они продают, заметно отличается от того, что мы уже видели. Очень много резных изделий, амулеты, бусы, специи, ковры с разными свойствами – ковры-самолеты тоже, оказывается, есть, скатерти-самобранки. - Но ведь еду создать из ничего невозможно. - А она ее уменьшает. Это вместо корзины на пикник или в путешествие. Все, что положишь, скатерть проглотит, потом развернешь ее – выставит обратно в нужном тебе порядке. Но стоит она дорого, так что в основном такое покупают богатые люди. Над прилавками с восточными сладостями вьются тучи мух, но еда накрыта воздушным куполом, так что поживиться им тут нечем. Дальше по улице на грязном коврике, прислонившись к косяку лавки и вытянув ноги так, что приходится через них перешагивать, сидит не самого опрятного вида африканец. Глаза его закрыты, а губы шевелятся, как будто он беззвучно молится. Или проклятия шлет тем, кто посмел потревожить его покой. В покупателях он, кажется, совершенно не заинтересован. По одну сторону от него лежат сваленные друг на друга грубые посохи, сделанные из толстых веток, а по другую – прямо на камнях мостовой - стоят кое-как вырезанные статуэтки вуду. - Ты когда-нибудь колдовал посохом? – спрашивает Мария Инесса. - Нет. И не встречал никого, кто бы колдовал с посохом. - Меня даже учили. Но я все же предпочитаю палочку. - В чем отличие? - Посохи - сильные аккумуляторы энергии, они ее копят про запас при каждом взаимодействии с волшебником, и равных в качестве боевого оружия им нет. Но их использование чревато. Они очень капризны и их нужно постоянно держать в узде. Получается, что пока посох при тебе и активен, ты должен его контролировать каждую минуту. Иначе ты простым Тергео снесешь половину дома, а охлаждающими чарами вызовешь ураган. Или он взбесится от того, что ты только подумал о каком-то заклинании. Как итог – постоянный контроль над посохом и собой. Если ты не умеешь быть всегда расслабленным и спокойным, это сильно утомляет. Я как-то день пролежала в отключке, после чего решила, что это все-таки не для меня. Настоящие посохи продавать запрещено, поэтому то, что он продает, - скорее игрушки. - А статуэтки вуду? Тоже игрушки? - В Африке и на Гаити есть колдуны, которые могут многое, - отвечает она уклончиво, указывая на прилавок с рубашками. – Мы почти пришли. Обновив мой гардероб – оказывается, это бывает не таким уж мучительным занятием, мы покупаем у торговца-разносчика мороженое и покидаем магический квартал. Не то чтобы маггловский сильно отличался, однако тут попадаются машины, которые, к моему удивлению, умудряются проезжать в такой тесноте и даже никого по дороге не давить. Кое-где видны даже гаражи, хотя, вероятно, развернуться на узкой улочке та еще задача. - Герцог Толедский живет на маггловской улице? - Здесь многие маги живут на маггловских улицах. С какой стати им было переселяться после Статута? Он и так лишил нас всего! Многие семьи разорились, так как оказывали услуги магглам. Я считаю, что Статут – это чудовищая вещь. Чудовищная, - с горячностью подчеркивает она. – И в первую очередь она ударила по нам, потому что в итоге мы закостенели. Мы не развиваемся, потому что лишились возможности видеть маггловский прогресс. Лишились всякой возможности синергии двух подходов. И лишились возможности понимать, что откуда происходит. А доступ к информации?! У магглов есть множество радио и телестанций, а у нас только два радиоканала, и они все продвигают официальную линию. В газетах, ты и сам знаешь, всегда врут. - Если бы Статут не был принят, нас бы всех уничтожили, - напоминаю я. - Красивый предлог, который был озвучен оболваненной публике и записан в учебники истории. Мы сегодня будем в библиотеке – покажу тебе для разнообразия статистику, сколько магглов было сожжено как еретиков и сколько магов. Тебе станет очевидно, что магглы не делали различия между магглами и магами. Более того, маги почти в ста процентах случаев могли спастись. Если не сами, то им помогали другие маги. А вот от Магической Инквизиции у магов спасения не было. Нет, за Статут, по крайней мере в Испании, ратовали старинные семьи, обеспокоенные смешанными браками и тем, что у детей возникла мода уходить в маггловский мир и переезжать туда, где жизнь была более вольной. После того, как испанская инфанта вышла замуж за французского короля, многие испанцы распробовали его роскошный двор, поскольку испанский двор двигался к упадку и был весьма нестабилен в связи с династическими кризисами. Статут вернул почти всех блудных детей домой, поскольку во Франции не было магического королевского двора. А в Испании двор успешно раскололся на два. К сожалению, моя семья тоже приложила руку к Статуту. Можно сказать, сыграла решающую роль. Мы не всегда были такими прогрессивными, как сейчас. - И что же вас сделало прогрессивными? - Полагаю, что смешение культур, которое началось тогда же и с тех пор неуклонно расширялось, дало свои плоды. Как видишь, в моем поколении уже дошли и до браков с магглами, что раньше, конечно, было немыслимым. В двадцатых годах в нашей семье за такое могли и убить. Точнее убивали. И сквибов тоже убивали. Мой отец, став главой рода, положил конец убийствам, но ему пришлось выдержать противостояние и рассориться со многими семьями в роду. Конечно, периодически убийства происходили за его спиной и до сих происходят даже за моей и с этим приходится иметь дело, но уже в гораздо меньшей степени. Наверное, это самый удобный момент, чтобы рассказать ей о том, кто я, но я, конечно, этого не делаю. Дом герцога Толедского неожиданно оказывается достаточно скромным. В холле нет никакой особой роскоши, мебель старая и некомплектная, ковер на ступенях сильно вытерт, потемневшие портреты явно нуждаются в реставрации. - Нам пришлось все продать, когда Фелиппе… - оправдывается Мария Инесса. – Дом в Мадриде был уже в залоге у банка, мы не смогли продолжить платежи, и… А сейчас отцу все равно, он не видит. Ей явно стыдно прошлой бедности, и в этом я ее могу понять, как никто другой. Меня накрывает воспоминаниями о том, в каком виде я ходил в детстве, я чувствую, что краснею, и мучительно пытаюсь затолкать непрошенные картинки куда подальше. К моменту, когда мы проходим в патио, мне это удается. А вот во внутреннем дворике красиво. И видно, что здесь недавно пытались делать ремонт. Пол выложен свежей белой мраморной плиткой и большей частью заставлен растениями в горшках и кадках – от низеньких однолетников до деревьев высотой в полтора человеческих роста. Почти половину дворика занимает выложенная глазурной плиткой с разноцветными рыбками купальня с кристально чистой водой. На другой половине есть небольшое пространство для нескольких резных лавочек и пары столиков между ними. На одном стоят пара глазурных кувшинов с сине-голубым арабским орнаментом и такие же чашки. На втором столике – шахматная доска, на которой осталось очень мало фигур. - Упаси бог тебя дотронуться до нее, - шепчет мне Мария Инесса в самое ухо. Герцог Толедский сидит на резной лавочке в углу, подставив худое загорелое лицо солнечным лучам. Одет он в легкую белую рубашку с кружевом по воротнику и длинному рукаву, ноги от пояса прикрыты куском полотна, черные с большим количеством седины волосы спадают на плечи аккуратными волнами, а тонкие пальцы унизаны перстнями. При первом взгляде на него понимаешь, что этот человек когда-то был щеголем почище Люциуса. Мария Инесса подводит меня к нему, представляя нас друг другу. - Я рассказывала тебе, что Северус помог спасти Эрнесто. - Да, разумеется. Голос у герцога дребезжащий, старческий, но совсем не слабый. - Могу я посмотреть? – спрашивает он. - Пальцами, - поясняет Мария Инесса. Я теряюсь. «Просто наклонись поближе», - прилетает мне по мысленной связи. В который раз выбираю с ней не спорить. Пальцы герцога легко пробегают по моему лбу и скулам, очерчивают подбородок. Потом вдруг резко останавливаются. Я отстраняюсь. - Нет, нет, еще раз, - говорит герцог. - Пожалуйста, - просит Мария Инесса. В ее голосе такая усталость, что я в пяти секундах от того, чтобы устроить ей выволочку. Но герцог тянет руки ко мне так настойчиво – того и гляди упадет с лавки, что я повинуюсь и снова подставляю лицо. На этот раз он исследует его так тщательно, что у меня спина успела затечь. Проходит по одним и тем же местам три-четыре раза, и я наконец соображаю почему – он, конечно же, уловил семейное сходство. И сдается мне, у нас назревает разговор. Когда он отпускает меня, я вглядываюсь в его лицо, но оно кажется спокойным. - Волосы какого цвета? – интересуется герцог. - Черные. И глаза черные, - отвечает Мария Инесса. - Сколько, ты говоришь, ему лет? - Тридцать пять. Герцог кивает, и в этом кивке явно читается удовлетворение. Он понял, кто я? Нет, это, наверное, глупо. Они же не общались с бабушкой много лет. Откуда ему знать, что?.. Оглядываюсь на Марию Инессу, но ей, кажется, уже настолько плохо, что она не замечает ничего вокруг. - Присядь-ка, дружочек, - герцог берет ее за руку и тянет на лавку рядом с собой. Затем обращается ко мне: - Что вы думаете про ту шахматную партию, молодой человек? Подойдите к доске. Делаю пару шагов к столику. - Что тут будет мат белым в три хода… Нет, - я задумываюсь и начинаю просчитывать в уме комбинации. Да, кажется, все верно. – В пять ходов. - Умный мальчик. Вот и я ему говорю, что за четыре хода закончим, и предлагаю сдаться. А он говорит, что нет, будем доигрывать. Чрезвычайно утомительно. Дружочек, тебе надо пойти в постель, у тебя пульс нехорош. И позови Алисию, чтобы посидела с тобой. Скажи, что я велел. Иди, иди, дружочек, а мы тут пока поболтаем… по-стариковски. Не бойся, - заканчивает насмешливо, - я Северуса не съем. Оба зельевары, как никак. - Хорошо, папа, - покорно говорит Мария Инесса. Я жду от нее мысленного напутствия, но этого не происходит. Пошатываясь, она уходит со двора. - Вот так убьем двух зайцев, - замечает герцог, когда дверь за ней захлопывается. - И ради чего именно мы их убьем? – уточняю я, совершенно не понимая, чего мне ждать. - Сядьте, - говорит герцог. Его тон не то чтобы резкий, но и доброжелательным его не назовешь. Ко мне подлетает резной табурет. Хороший это знак или плохой? Сажусь. - На мгновение мне показалось, что передо мной Фелиппе, - продолжает он. Но вы ведь уже не мальчик, чтобы быть его сыном. То, что он мертв, это несомненно, - голос его становится печальным, - я это чувствую. Если бы у него был брат-близнец, я бы знал. Тогда кто же вы? Я собираюсь ответить, но он затыкает меня властным жестом. - У Элены Лауренсии был сын, который не проявлял магию. По возрасту вы им, конечно, быть не можете. Значит, вы скорее всего ее внук. Вот, значит, с кем бабушка общалась. - Итак, значит, вы внук Элены Лауренсии, - продолжает он, моим мнением на этот счет абсолютно не интересуясь. – Так с какой же целью вы подбираетесь к нашему семейству? - Мне ваше семейство даром не нужно! – вспыхиваю я. - Неужели? Связь с моим внуком, затем с моей дочерью… Я начинаю злиться. Какого черта он мне устраивает выволочку как какому-то малолетке?! Я сюда вообще пришел, потому что Мария Инесса меня позвала. И еще – становится обидно за Ромулу. Они что, все знают, что он со мной спал, кроме него самого?! Обсуждают без конца за его спиной его личную жизнь? Разумеется, я не уйду сейчас отсюда, хлопнув дверью, потому что Альбус меня просил. Но и сдерживаться тоже не вижу смысла. - Есть ли у меня связь с Ромулу, это только наше с ним дело, вас не касается, - цежу. – Мы все свободные люди, он не обязан спрашивать у вас, с кем ему спать. А о том, что я имею какое-то отношение к вашему… - эпитеты я все же опускаю… - семейству, я узнал две недели назад, и лучше бы никогда не узнавал. Сомневаюсь, что мне может быть какой-то прок от семейки, которая мою бабушку не то что даже вышвырнула как паршивую тварь, а еще и годами пыталась убить. У вас есть еще вопросы? – добавив издевательскую нотку, заканчиваю я. - Много, - неожиданно совершенно спокойно говорит герцог. – От кого вы узнали, что вы принадлежите к нашей семье? - Дневники бабушкины нашел. И я к вашей семье не принадлежу и не соби… Он прерывает меня: - Что вы прочли в бабушкиных дневниках? От его уверенного тона я теряюсь. - Немногое, - признаю. – Что она была влюблена в некоего Себастьяна, который после каких-то там испытаний стал чудовищем, что она потеряла магию и ее за это хотели убить, она бежала, а вы за ней гнались через пол Европы. - Действительно немногое, - соглашается герцог. – Себастьян – это Себастьян Ферейра, отец Фернандо Ферейра, с которым, как я полагаю, вы уже знакомы. Себастьян был помолвлен с нашей двоюродной сестрой Марией Антонией. Он тоже был влюблен в Элену Лауренсию, но этот брак не устроил бы ни его отца, ни моего. - Почему? Он морщится. - Для Ферейра мы были недостаточно богаты, а отец хотел выдать Элену Лауренсию за того, кто возьмет ее практически без приданого, не уронив престиж семьи. Элена Лауренсия была очень хороша собой, так что у отца были все основания. Но она и слышать не хотела ни о ком другом, без конца говорила о Себастьяне - так, как будто она была помолвлена с ним, а не Мария Антония. До сих пор не знаю, что и как она сделала, был ли это яд или какое-то проклятие, но внезапно Мария Антония заболела и в несколько часов умерла. До свадьбы оставалось две недели или около того. Расследование, - говорит он с насмешкой, - «не выявило следов постороннего вмешательства». Себастьян тоже особо подавленным не выглядел, так что я бы не удивился, если бы и он оказался в это замешан. Хотя и не удивился бы, узнав, что Элена Лауренсия провернула все одна. Себастьян был довольно обходителен, но не был ни красавчиком, ни особо уверенным в себе. Когда они бежали, все решала Элена Лауренсия. Несколько мгновений я вообще не могу сообразить о чем он. Бабушка? Отравила кого-то? Прокляла? Убила? Моя бабушка? Элейн Снейп? Да он с ума сошел! - Она призналась? – уточняю. - Нет. – По его губам скользит улыбка. – Но это и не надо было. Поверьте, все все понимали. - Понимали? О, безусловно, понимание – царица доказательств! Но герцог на мой тон не обращает никакого внимания. - Вы, возможно, не совсем представляете реалии нашей семьи, да и не только нашей, в то время, - объясняет он. - Подобное было в порядке вещей. Если бы Элена Лауренсия не действовала так топорно и выбрала бы кого-то из другой семьи, никто бы и слова не сказал. То, что по ней ударит семейное проклятие, был только вопрос времени. И оно ударило по ней довольно скоро, через несколько недель, еще несколько недель она скрывала, но в конце концов это стало очевидным. - То есть вы утверждаете, что она, зная о семейном проклятии, решилась убить эту вашу Антонию Марию или как ее там?.. - Марию Антонию, - спокойно поправляет герцог. – Конечно, Элена Лауренсия знала о проклятии. Но она считала, что нашла способ обойти его. Она хвасталась этим за несколько дней до того, как умерла Мария Антония, но тогда никому и в голову не пришло, какие последствия будет иметь это хвастовство. Если бы у кого-то возникло хоть малейшее подозре… - И как она собиралась его обойти? – перебиваю я, отнюдь не убежденный. - Принципы Мезерали. Слышали о них? - Ромулу рассказывал, но не так чтобы подробно. И не то чтобы я в это поверил и внимание обратил. - Что ж, в целом о них поговорим в другой раз. Сейчас же нас интересует один конкретный. В другой раз? А вы меня спросили – хочу ли я его, этот другой раз?! Впрочем, раз Альбус хочет, то, конечно, хочу… - Предположу, что Элена Лауренсия пыталась – не слишком умело – убедить себя, что вред, который она наносит, является на самом деле благом, - продолжает герцог. - И это в какой-то мере сработало. Она не заболела тяжелым заболеванием, а всего лишь начала терять магию, да и то не потеряла ее насовсем. Проблема была в том, что она не могла на нее положиться – магия то уходила, то возвращалась. И вскоре это стало заметно для всех. - И она стала позором семьи? – язвлю я. Герцог и эту мою реплику пропускает мимо ушей. - Когда стало ясно, что она потеряла магию, - рассказывает он, - подозрения в ее адрес стали крепнуть и у остальных членов рода, и отец Марии Антонии решился пойти против моего отца и потребовал суда рода. Отец был главой рода, он не мог это проигнорировать. Не знаю, насколько вы знакомы с родовой магией, но у главы рода есть определенные обязанности. Суд рода – одна из них. Нельзя отказывать тому, кто просит суда, если он просит его небезосновательно. Одна из особенностей суда при этом в том, что тот, кто его просит, может запросить определенное наказание. Отец Марии Антонии, а она была его единственным ребенком, не хотел, чтобы Элена Лауренсия умерла, он хотел, чтобы она жила очень долго и страдала всю жизнь. Это могло означать заточение – пожизненное, разумеется; проклятие, причиняющее ужасные мучения; или худшие вещи, которые мы сейчас не будем обсуждать. У него были все шансы добиться этого приговора. Отец был зол на Элену Лауренсию, но не настолько, чтобы желать ей подобного. Если вы нальете мне оранжада, то значительно облегчите пересказ того, что происходило дальше, - говорит вдруг без всякого перехода. Я отхожу к столику и наливаю ярко-желтой жидкости, одурительно пахнущей апельсинами, ему и себе. Все, что он рассказывает, кажется полным абсурдом. С другой стороны – чего я хочу? Она из темной семьи. Я из темной семьи. А если он врет, то с какой целью это делает? Хочет привлечь на свою сторону, чтобы я не мстил? Тогда зачем он мне рассказал, что семейное проклятие можно обойти? Или он просто выживший из ума старик, от которого я хочу слишком многого? Но с налету эту загадку не разрешить. «Альбус, - напоминаю я себе. – Ты здесь потому, что это нужно Альбусу. И через час все это закончится. Мария Инесса в отключке, так что вполне вероятно, ты уже через час вообще отправишься домой». И с этой утешительной мыслью я возвращаюсь к герцогу дослушать рассказ.