Наперегонки

В лаборатории нет смысла оставаться. Мне хочется выйти в патио, побыть наедине с собой, но едва я выхожу в соседнюю комнату, как меня подзывает дон Риккардо. - Вы спрашивали, как проявляется Защитник, - усмехается он (хотя я его об этом не спрашивал). – Вот так и проявляется. Трое, один за другим. - Как крайний идиотизм? – интересуюсь. - Желание саморазрушения, желание поставить себя на грань, которое распространяется как зараза. Были бы вы в роду, я бы опасался и за вас. Возможно, поэтому Элена Лауренсия не хотела, чтобы я знал о вас. - А собирающий обряд? – вспоминаю я. - Был проведен? - Предполагалось, что да. К тому же, вы ветвь действительно отсеченная – в этом никаких сомнений. Гобелен, - напоминает он. – Однако иногда магия рода выкидывает интересные номера. Губы у него дрожат, и слова он выговаривает не совсем четко. - Вам нужно в постель, - говорю я. - Неужели? Я-то как раз могу пить бодрящее, в отличие от них. - А почему они не могут? И укрепляющее? - Потому что еще будут. Полагаю, вам известен тот факт, что когда бодрящего или укрепляющего слишком много, оно влияет на концентрацию и магию целителя. А они здесь на трое суток, если не больше. Впрочем, если за трое суток все не решится, дальше уже бесполезно. - Но это значит, что лечение Ромулу прервется? – догадываюсь я. - Вы полагаете мне выбирать между жизнью одного внука и здоровьем другого? – насмешливо спрашивает дон Риккардо. – Я сказал Рите найти какого-нибудь врача. - Какого-нибудь! Его рука ложится на мою. - Ромулу жив, Северус, и это самое главное, - тихо говорит он. - Он не сможет играть. - Не сможет. Но в мире есть много других вещей, способных его заинтересовать. Кроме того, подозреваю, что вы не сдадитесь и найдете возможность вернуть ему эту способность. Мне хочется сказать: «Еще чего!», но удается сдержаться. Иду в патио, плутая в коридорах первого этажа, и думаю, с чего он вообще решил, что я буду этим заниматься?! Потом, дойдя наконец до патио и усевшись на лавочку, на то самое место, где сидел он (то, что это протест и я злюсь на него, я и отрицать не возьмусь), и думаю, что да, он прав, я действительно буду. И, вероятно, не успокоюсь, пока не найду решение. Не то чтобы мне хотелось это признавать. И, конечно, Ромулу сам еще тот идиот! Меня снова охватывает злость на то, что он меня бросил просто так, и на себя, за то, что я связался с таким непроходимым идиотом. С другой стороны, дракон и мои руки в аллее яснее ясного говорят, что он любил, и даже не смог забыть до конца. Что, если Мария Инесса права, и все это – потому, что я позволил ему уйти, позволил сглупить, совершить непоправимое? Что если я сделал стократ хуже, отпустив его? Нет. Конечно же, нет. Как мог бы я встречаться с ним сейчас, когда вернулся Лорд? Это немыслимо. Он был бы под ударом и я бы постоянно мучился вопросом, что может сделать с ним Лорд. И, в конце концов, даже если он страдает, его дичайший поступок - следствие заразы, источник которой, вообще-то, моя бабушка. Хотя, разумеется, мало ли что герцог мог мне наплести. Хотелось бы еще, чтобы кто-то мог подтвердить его слова. Впрочем, он предлагал письма. Если бабушка в них не злилась на него, значит, вероятно, в его истории есть хотя бы доля правды. Если только он не найдет способ подделать их. Что ж, отнесу их букинисту. На ум приходит Голдстейн, и становится совсем гадко. Стоп, Северус, погрузиться в мысли, как несправедлива жизнь, ты еще успеешь. Сейчас твоя самая главная задача - успокоиться. Готовить такое важное зелье нервничая – не лучшая идея. В конце концов, и Ромулу жив, а мог бы и умереть от своей дурацкой выходки. Вспоминаю, что (Мария Инесса рассказывала) это именно Эрнесто и Маленькая Дрянь догадались, где его искать, и нашли, и без них он был бы уже мертв, и впервые чувствую к ней что-то вроде благодарности. Но нужно успокоить ум, поэтому оставшиеся минуты я посвящаю тому, что слушаю журчание воды в фонтане, спрятанном где-то за деревьями. Вставать лень. С каким удовольствием я бы сейчас здесь вытянулся и уснул, но остается утешать себя тем, что глубокой ночью это все-таки будет мне доступно. Со всеми кошмарами, правда. А что, если после Штопки зайти в Аллею Утешения? Эта мысль придает мне решимости. Я выхожу из патио и, войдя в дом, слышу за поворотом коридора: - То есть лианы реально могут трахать. А еще там осьминоги с шупальцами, и они с пупырышками. - Эрни, ты мелешь чушь! – отрезает Малень… Эухения. И это еще мягко сказано! - Я перед этим принял бодрящее, и теперь не могу спать, - ноет он. Но ведь такое интенсивное лечение должно было его вымотать? Разве нет? Если только… если только он не брал энергию у кого-то еще. Бросаюсь к дону Риккардо. Так и есть – он пьет очередное зелье. А выглядит так, будто вот-вот отправится в могилу живьем. - Он ведь и в следующий раз будет тянуть из вас энергию! Вам надо уйти отсюда, лечь в постель, - настаиваю я. - Вы полагаете, что будет справедливо, если погибнет юноша, а не старая развалина? – усмехается дон Риккардо. – Полно вам, Северус, вы потом сами не простите себе, если не сделаете сейчас все возможное. К тому же, вы ошибаетесь. Если я и пострадал, то совсем немного. Магия рода по каким-то странным причинам до сих пор иногда считает меня главой. Очень у нее своеобразные отношения с реальностью, у магии рода. Маленькая Дрянь перебивает нас, зазывая в лабораторию. Над мальчишкой колдует теперь Хенрик, только не на коленях, а сидя на низкой скамеечке. Что же они там с ним делают, если даже не переместили? Леонардо по-прежнему спит на диване. Я слышу его похрапывание за спиной, когда встаю к столу. Карвахаль и Маленьк… Эухения - напротив. Сначала у нас по плану цапень. Слава Салазару, после него не будет ничего даже отдаленно похожего. И, похоже, меня покусал Поттер, потому что тем, кто добывает плоды, вызываюсь быть я. Эухения и Карвахаль справляются с побегами, пока я выкладываю огурцы в миску. Один особо резвый побег обвивается вокруг запястья, Карвахаль мигом отсекает его, а я успеваю отвести руку от миски, чтобы кровь пролилась на стол. Маленьк… Эухения залечивает порез быстрее, чем это успеваю сделать я. И вообще она как-то удивительно сосредоточенна. Всматриваюсь: глаза горят огнем, щеки покраснели. Она что, что-то приняла?! Но перед такими зельями можно принимать только зелья, очищающие кровь. Неужели она этого не знает? Да нет, конечно, должна знать. Впрочем, я сам могу быть хорош. Озвучиваю свои опасения. - Мамины лекарства быстро выводятся, - отвечает Эухения. - Из вас никто?.. - Я нет. – Она левитирует настрадавшийся цапень на подоконник. - Я тоже нет, - отвечает Карвахаль спокойно, подвигая миску к себе и начиная извлекать семена. Эухения передает мне свиные желудки, а перед собой ставит ступку и накладывает в нее кору скандинавской визжащей ивы. Помнится, я тогда хотел заменить ее хиной, но побоялся экспериментировать. А вообще интересно, как экспериментировал тот, кто придумал зелье? Разрушал внутренние органы подопытных, чтобы посмотреть, от чего именно кто-то из них выживет? И почему вместо некоторых человечьих ингредиентов решил взять свиные? Мерлин, а почти уютно… Если бы не так много народу… Мы ссыпаем ингредиенты в котел и меняемся местами с Карвахалем. Он встает слева от меня, а я занимаю позицию на углу, ближе всех к котлу. Не слишком удобно для Маленькой.., поскольку ей, как ведущей, далеко тянуться, но колдовать мы будем по старшинству. Формулы, кровь, формулы, перерыв, пока зелье не станет темно-коричневым с лазурными разводами, и новый цикл. Вот в перерыве-то как раз и должно начаться самое интересное. В прошлый раз, по крайней мере, меня накрыло именно тогда. И когда я доваривал зелье, я все еще видел и чувствовал эту дрянь. Не так сильно, как в перерыве, но сосредотачиваться мешало будь здоров. Что ж, посмотрим, как пройдет на этот раз. В конце концов, если все сорвется, ингредиенты еще есть. И зельевары в мире тоже не закончились. Наверняка и в семье у них найдется еще пара-тройка таковых. С первым циклом все проходит гладко: мы произносим формулы без запинки - что по одиночке, что синхронно; синхронно вливаем кровь, повторяем формулы, помешиваем. В перерыв остаемся на своих местах – в рецепте Штопки оговорено особо, что далеко отходить нельзя. Проходит пять минут – и все еще никаких видений. Карвахаль и Эухения тоже выглядят сосредоточенными, не более. Я уже было опрометчиво решаю, что видения бывают не каждый раз, как вдруг вижу лицо Карвахаля, на котором проступает ужас, и понимаю, что это же сейчас ждет и меня. И да, это оказывается именно ужас. Не что-то, что происходит, а само ощущение ужаса. Оно нарастает постепенно, от легкой тревоги до паники, которую очень сложно сдержать. И мысль только одна: «Сейчас он войдет, и произойдет что-то страшное». Кто «он» – не имею никакого понятия. Просто кто-то «он». И ожидание его становится все невыносимее. Прошло всего минуты три, как это началось, а у меня словно все внутренности слиплись и такое ощущение, что вот-вот свернется кровь. Одежда промокла и прилипла к телу, но колдовать постороннее нельзя. Пытаюсь вернуть себя в настоящее, перечисляю ингредиенты в котле, ингредиенты на полках, но ужас не отпускает ни на секунду и все растет, и растет, и растет. И даже сквозь ужас я вижу, что лицо Маленькой Дряни совершенно белое. На Карвахаля невозможно смотреть. И то, что они ждут того же, что и я, усиливает мой ужас в разы. «Господи, дай мне это выдержать, и я больше никогда не возьмусь за Штопку. И ни за одно зелье с человеческими ингредиентами не возьмусь», - мысленно взмаливаюсь я. Однако лукавлю, и бог, если он существует, конечно, должен это понимать: «попросит» Лорд или попросит Альбус – я не посмею отказать. Может быть, поэтому и облегчения никакого. Минуту назад мне казалось, что я этот ужас больше не выдержу, что самое малое, что я сделаю, – это заору, а следующим шагом сбегу, но оказалось, это были еще цветочки. Теперь ужас стал таким сильным, что больше всего мне хочется опуститься на пол, вжаться в полки в том самом углу, где я стою, трястись и скулить. Впрочем, я и так трясусь. Руки у меня ходят ходуном, и я замечаю, что с остальными творится то же самое. Мерлин, как мы доваривать-то будем, если не в состоянии даже палочки в руках держать? Эта мысль едва не приводит меня в истерику. Теперь мне хочется смеяться, захохотать во все горло, и я, кажется, удерживаю себя от этого только чудом. Карвахаль вцепился в стол, на Эухению не могу даже смотреть – я почти уверен, что она сейчас провалит все. Только что ужас отступил – и то хорошо. На доли секунды отступил. И оказывается, он может стать еще больше. Никогда в жизни я не испытывал такого ужаса. Даже когда я узнал, что Лорд начал охоту на Лили и я тому причина, или когда я узнал, что она умерла… то, что я испытал тогда, по сравнению с тем, что сейчас испытываю, – сущие пустяки. Этот – животный, всепоглощающий. Такой, что, вероятно, я готов и убить только для того, чтобы он прекратился. Интересно, если я убью Маленькую Дрянь и Карвахаля, он прекратится? И он тогда не придет? Может быть, и правда, убить их? Разве это трудно? Одна Авада, вторая. Это займет меньше двух секунд. Зато он не придет. «Он не придет!» - истерически выкрикивает Эухения в моем мозгу, разрушая морок. Меня рвет прямо на роскошные туфли Карвахаля. Эухению – на меня. Карвахаль выбегает из лаборатории, зато вбегает Алисия – то ли сиделка, то ли любовница дона Риккардо, очищает нас и быстро убегает. Карвахаль возвращается, вытирая рот. Зелье приобретает искомый цвет. Все еще чувствуя ужас, но уже более выносимый, я наклоняюсь над котлом. Формула-кровь-формула. Дальше наша с Карвахалем помощь не нужна. Отталкиваю его, выхожу из-за стола и аппарирую. Приземляюсь в какие-то кусты. Люмос получается раза с двадцатого, потому что зубы стучат. Убеждаюсь, что я на знакомой поляне, и тут же появляется мысль, что он сейчас придет сюда, - и меня снова рвет. Бегу к озеру. Спрятаться. Спрятаться. Оглядываюсь без конца. Цитрон уже ждет меня на берегу, развалившись у того самого камня, где соблазнил меня в первый раз, в человечьем обличье. Падаю на песок рядом с ним – и вот тут уж вволю истерю. Рассказываю, объясняю, рыдаю, хохочу, и снова рыдаю, и снова хохочу. Потом разом обессиливаю. Темнота.