Наперегонки

В начале девятого я стою над телом Джейн в ее спальне. В голове крутится одна мысль: какого черта? Она же обещала, что мы наговоримся! Ну как же так?! От обиды мне, конечно, кажется, что она сказала так специально, что она уже знала, что пришел момент умирать. Хотя в любом случае это ее дело, как она хотела провести последние часы. Но все равно: какого черта?! И вообще, какого черта она умерла, если ей в моем присутствии становилось лучше?! Почему она умерла?! В комнату заходит Берилл, которая только что вернулась с дежурства, несколько мгновений смотрит на мертвую мать, и, я, конечно, не ждал от нее слез или крика прямо сейчас, но даже меня удивляет, когда она спокойно говорит: - Пошли. - Куда пошли? – спрашиваю с недоумением. - Хоронить. Зароем неподалеку от Ричарда. - Прямо сейчас? Вот так?! А… - Технически, - объясняет Берилл, - она не существовала. - Но наверняка же есть кто-то, кто захочет с ней проститься?.. Похороны Ричарда меня кое-чему научили, да. - Они все сейчас лечат Эухенио, - говорит Берилл. – И после еще несколько дней будут приходить в себя. Потом навестят. - А Марианна? И прочие?.. Я, конечно, подумал сразу о Фелиппе, но имя его почему-то не хочется сейчас вслух произносить. - А что им до нее? – спрашивает Берилл. – Им важен был Ричард. Выйди. Я ее соберу. Левитирует ее потом через порог в одной простыне, без гроба. Впрочем, в этом я с ней согласен – какая разница, если кости все равно сгниют. Идти приходится медленно: перехватываем Джейн друг у друга, чтобы дать рукам отдых, и очень стараемся не уронить. Зато потом – вырыть могилу, уложить ее, засыпать землей – справляемся за пять минут. Наколдовываю небольшой венок с белыми ландышами (почему именно ландыши вышли?), а то как-то уж совсем пусто. Берилл срезает заклинанием цветы репейника и кладет рядом с венком. - Ей в самый раз, - улыбается она. – Прощай, мама. Вот теперь у нее слезы на глазах. - Чаю выпьем? – предлагаю. - Хорошая идея. Мне вообще надо позавтракать. У меня сейчас будет второе дежурство. Ведь Хенрика с административными задачами надо кому-то заменять. Киваем могиле Ричарда и отправляемся в обратный путь. - Я несколько дней поживу в клинике, - говорит Берилл, когда мы устраиваемся на кухне. Что-то у меня большое подозрение, что несколько дней превратятся в несколько недель. - Я буду заходить сюда, - говорю. - Как знаешь, это ведь и твой дом. - Вот про это, я думаю, нам надо поговорить. Надо, чтобы ты его выкупила, хотя бы номинально, и мы его упрятали под Фиделиус, который будет завязан на кого-то еще. Я вовсе не хочу, чтобы в реестре дом значился как мой и чтобы сюда нагрянули непрошеные гости. - Что такое Фиделиус? Приходится объяснять. - Ясно. Хенрик в качестве хранителя подойдет? - Не думаю. Нужен кто-то, на кого никогда не подумают. - Тогда папа. Или Эрни. Эрнесто – хранитель моего дома? Это что-то новенькое. Впрочем, опять же, какая уже разница? - Почему ты не получаешь врачебное образование? – спрашиваю, чтобы сменить тему. - Потому что не хочу. Я многое могу делать, как врач, и Хенрик предлагал мне оплатить все нужные курсы, но мне нравится моя работа и не нравится ответственность врача. У меня нет желания всех вылечить, но есть желание хорошо сделать процедуру. Когда мы расстаемся - Берилл аппарировала меня домой и дизаппарировала в клинику, я вспоминаю, что мы за завтраком так ни разу и не заговорили о Джейн. Впускаю мистера Квинна – он ужасно недоволен, что ему столько времени пришлось провести без меня, хотя я ради него специально оставлял открытым окно и просил Донки следить за его едой. Пока я торопливо пишу письмо Фелиппе и прошу его поговорить с Леонардо, мистер Квинн ходит по краю стола взад-вперед и громко высказывает мне все, что обо мне думает. Стоит, однако, мне его погладить, как ор на меня резко прекращается. Забавный. - Не мог же я тебя взять с собой. Там у них, видишь, драконы, которые испепеляют сов. Я сам-то еле ноги унес. Чешет голову о мою ладонь, будто соглашаясь. Что ж, заклинание на проверку, не анимаг ли он, я уже кидал. Не анимаг. Далее у меня по плану Вердье. Изначально я собирался после завтрака в Малфой-мэнор, но приглашением Вердье я могу воспользоваться только с одиннадцати до тринадцати, а сейчас уже почти полдень. Активирую портключ и оказываюсь перед высоким крыльцом большого трехэтажного дома. По обе стороны от меня – сиреневая, розовая, белая глициния. Поднимаюсь и звоню в вычурный дверной колокольчик. Конечно, я надеялся познакомиться с Вердье, но мне открывает худой и высокий юноша с гривой светлых волос. Возраст – в районе от шестнадцати до двадцати, а ноги длиннее, чем у Авиценны. Узкое лицо его кажется знакомым, но я решаю, что это совпадение, потому что я совершенно точно его никогда не встречал. Одет он в темно-коричневые кожаные лосины, подчеркивающие все, что только можно и нельзя подчеркнуть, и полупрозрачную рыжую рубаху с разрезами по бокам. Зелено-карие глаза подведены черными стрелками. В духах – древесные ноты, нотка полыни и цитрус. Представляется помощником Вердье – Лео. На английском говорит из рук вон плохо, так что между любезностями успеваю поблагодарить Мерлина за то, что знаю немецкий. Вердье, объясняет он, постоянно очень занят, и, возможно, случая увидеть его у меня вообще не будет. В принципе это логично. Зачем Вердье со мной видеться? Потому что я зельевар? У меня и имени-то нет за пределами Англии. На конференциях я почти не бываю, докладов не читаю и книг тоже не пишу. Да, напечатали несколько статей и рецептов в «Вестнике», но они узкоспециализированные, и все, кому это не нужно, их просто перелистнут. Дискуссии же выходят отдельным тиражом (в «Вестнике» печатают только выдержки), подписки на них нет, и, соответственно, кто не успел вовремя купить - тот опоздал. Не в каждом магазине их для тебя будут откладывать, а в библиотеку ради дополнения отправятся только самые отъявленные спорщики. Вообще я предпочитаю в дискуссии не ввязываться, а если ввязался, сразу же прекращать, потому что от научного спора они отстоят весьма далеко и доказать там что-то кому-то невозможно. Все только друг друга обосрут разными способами и каждый останется при своем мнении. Только однажды я остался в дискуссии до конца. У меня случился тот самый всплеск безумия, во время которого мы с Малень… Эухенией как раз участвовали в дискуссии на одной стороне. Спасибо, больше не хочу. Если уж начистоту, я тогда на очередном витке дискуссии по нескольку ночей не спал, волновался, пытаясь ответить чрезвычайно остроумно и сразить оппонентов наповал. Переживал, как девочка-пятикурсница, впервые пославшая любовную записку мальчику своей мечты, не ответит ли кто-нибудь еще более остроумно – что, конечно, случалось, так как в дискуссии участвовали, как бы ни хотелось думать иначе, далеко не дураки. Альбус тогда только головой качал с усмешкой, когда заставал меня строчащим очередное письмо в редакцию. На краткий миг погружаюсь в воспоминание. Я пишу за столом в его гостиной. Альбус наблюдает за квиддичной тренировкой в зачарованное окно и отпускает добродушно-ехидные комментарии. Потом вообще начинает рассказывать какую-то веселую историю. Я злюсь, потому что он мешает мне сосредоточиться. Он обещает исправиться и замолкает, весь погружаясь в наблюдение. Когда я заканчиваю и встаю, мне кажется, что он вообще забыл обо мне. Но он вдруг щелкает пальцами, и на столе появляется высокий бокал с лимонадом. Альбус подходит, резко сажает меня на стол, делает несколько глотков лимонада, а вслед за этим приступает к крышесносному минету. На мгновение прерывается. - Это чтобы ты не забывал о реальной жизни, - говорит, посмеиваясь. Альбус… Через несколько недель все сломается напрочь и меня ждет худший в моей жизни декабрь и бесконечные гадания, что произошло. Худший – потому что к тому декабрю, который начался месяц спустя после смерти Лили, я подошел совсем с другим настроением. С решительностью совершенствовать свои навыки, чтобы, когда вернется Лорд, встретить его во всеоружии. Как же глуп и наивен я был тогда… Мне очень повезет, если я выйду из этого живым. Но, наверное, не повезет. И хочу ли я, на самом деле, быть живым? Чтобы не думать на эту тему, переключаю себя на мысль, что Альбус прав, а я, как ни неприятно признавать это, все-таки не прав. Если бы я дал труда напомнить себе, что писала Эухения в той дискуссии, я бы не стал сомневаться в ее навыках зельевара. И, конечно, Альбус прав и в том, что Брокльхерст по сравнению со своей злополучной кузиной ремесленница. Мысль о ремесленниках переводит меня на Уильямсона, на мои несостоявшиеся надежды по поводу его карьеры, и на его надежды на меня. Надо решить этот вопрос как можно скорее. Но как? Я так погружаюсь в эту мысль, что то, что мы прошли через полдома и оказались в библиотеке, оказывается для меня почти шоком. Зал здесь довольно большой, побольше, чем у Люциуса, шкафов по правую сторону от входа много, а столов у окон напротив всего два; у каждого – по два удобных кресла, обитых зеленой кожей. Обстановка ухоженная, но сильно не новая. Впрочем, то, что Вердье сдает книги напрокат, уже говорит о том, что у него с деньгами не совсем хорошо. Лео раздвигает тяжелые шторы, выдает мне книгу, сам тоже выбирает для себя книгу и садится за другой столик. - Перелистывать только заклинанием. Заметки делать можно, - объясняет попутно. – Но в определенном объеме и я должен буду их прочесть. - Что значит «в определенном объеме»? - Это значит, что, если мне покажется, что вы написали много, я сотру, - улыбается он. Ну что ж. Много заметок я делать и не собираюсь. В первую очередь потому, что собираюсь перечитывать книгу потом в думоотводе. Еще бы Альбус не заставлял меня делать это только с ним… И вообще, как ему удалось вернуть меня тогда в реальность, если я, по его же выражению, исчез? Стоп. Северус. Перед тобой – редчайшая книга. Так что заткни свой фонтан и приступи уже к чтению, раз ты наконец добрался до нее. А книга… книга превосходит все ожидания. О некоторых растениях я и не слышал, а между тем Гленнум дает рецепты с ними, которые многое упрощают. Ценная вещь. Примерно полчаса все идет прекрасно. Я наслаждаюсь чтением и никто меня не отвлекает, и, боюсь, я даже слишком сильно расслабился. Вечная моя беда. Надо выйти из этого состояния, а то мало ли что… Так что я даже не сразу начинаю злиться, когда Лео вдруг принимается теребить меня. А он то чаю предложит, то кофе, то вина, то орехов с цукатами, то подушку, то форточку открыть, то свет включить, потому что потемнело: начался дождь. И как-то все время слишком близко подходит, и к окну тянется, перегибаясь через меня, трется, я бы даже сказал. - Так. Хватит, - говорю в конце концов. – Если вы продолжите вести себя настолько неприлично, мне придется довести это до сведения вашего хозяина. Он делает вид, что пугается, но я успеваю уловить легкую ухмылку. - Вы хотите сказать, что он позволяет вам так себя вести? – даже не пытаясь скрыть шок, уточняю я. - Ему нравится, - игриво говорит Лео, садясь на мой стол. - Он подсматривает? – догадываюсь. Мотает головой. - Ему нравится, когда я пересказываю. Вам же нравятся мужчины, - говорит чуть ли не обвиняюще. – Я видел, как вы смотрели на меня, когда вошли. - А это вообще не ваше дело, кто мне нравится. И, если уж на то пошло, вы не в моем вкусе. Во всех смыслах не в моем вкусе. У меня на малолеток не встает. Сколько вам? - Девятнадцать, - говорит довольно. - А по паспорту? - У меня его нет. Час от часу не легче. - В любом случае я был бы вам благодарен, если бы вы слезли с моего стола и более меня не отвлекали. Я плачу немалые деньги за чтение этой книги и хочу получить услугу сполна. Возвращается за свой столик, но очень неохотно. А мне теперь читать совсем не хочется и приходится себя заставлять. Как же мерзко! Вот теперь уже пишу заметки, потому что строчки в голове не задерживаются вообще. - Я мог бы продлить вам время на час, - говорит Лео, когда я отдаю ему их на читку. - Но для этого я должен переспать с вами? – уточняю. - Может быть, да, а может, и нет. Вам понравится, - заверяет он мурлыкающим тоном. – Меня не зря называют чертенком. А иногда даже тигренком. - Благодарю, но недостатка в партнерах я не испытываю, - отрезаю я. Какое облегчение чувствую, оказавшись дома, - не передать. И как мне теперь читать книгу, когда он со стопроцентной вероятностью продолжит ко мне приставать? А что, если он зайдет дальше, чем приставания? Нет, мне совершенно точно прямо сейчас нужно какао и погладить мистера Квинна, который только что прилетел назад. И только когда ставлю какао на плиту, вспоминаю, что я все-таки видел Лео до этого, – у Лесса. На картине, на которую меня заставляли смотреть.