Наперегонки

После Альбуса у меня в первую очередь Блэк, а потом книги. Ну, так я, по крайней мере, думаю. Потому что в конечном итоге все мое время до позднего вечера уходит на Блэка. Мы с Малень… с Эухенией… с Маленькой Дрянью внезапно решили провести дополнительные пробы на аллергию, и хорошо сделали, потому что у Блэка пошла реакция на уже испытанный компонент. Раньше все было прекрасно, а теперь Блэка рвет, и он превращается то в собаку, то в человека, то обратно в собаку и бегает от нас по всему особняку. Если бы только бегал! Он же еще и аппарирует в не совсем сознательном состоянии. Мы подключили Люпина и Молли (отпрысков она, слава Салазару, отправила обратно в Нору), потом пришли Рита и Кингсли, и мы под нескончаемые вопли Вальбурги перекрываем комнаты для внутренней аппарации одну за другой, чтобы в конце концов накрыть Блэка в ванной. Когда я покидаю особняк, с Блэком уже все в порядке: Маленькая Дрянь с Люпином вовсю кудахчут над ним, а вот я прибываю к Давиду выжатый как лимон. Дом его действительно напоминает берлогу – самое захламленное место, которое я только видывал на своем веку. Хуже даже, чем в гостиной в доме Ричарда… моем. По ней, по крайней мере, можно расхаживать относительно свободно. Альбус у нас тоже барахольщик и тащит к себе всякие приборы и артефакты, но Давид и его переплюнул во много раз. У Альбуса, по крайней мере, все аккуратно расставлено на полках, у Давида – нагромождено вдоль стен, так что к середине комнаты, в которой находятся несколько лабораторных столов, шкафы и обитая зеленым бархатом хрупкая кушетка, еле пройдешь. Его, судя по всему, это нисколько не смущает. Я ожидал, что он будет приставать, и заранее придумал слова для отказа, но он в разгаре процесса, который не успел завершить, поэтому просто сажает меня резать ингредиенты. Ну а поскольку я очень уставший, то, как ни старался держаться, к концу второго часа откровенно клюю носом. Вторую порцию бодрящего (первую принял еще на Гриммо) пить не хочу – тогда будет риск не заснуть, а мне надо поспать. Тем более что я сегодня надеялся обойтись без Ирландии, и пока не знаю, как дело пойдет. - Ты приляг, - в конце концов говорит Давид, кивая на кушетку, которая уже перестала казаться мне хрупкой. Я ложусь и с удовольствием вытягиваюсь, прекрасно понимая, что сейчас он все-таки будет приставать: зелье собирается ставить не раньше, чем через сорок минут, потому что сначала один из нарезанных мной ингредиентов должен дать сок. Нет, трахаться я с ним не собираюсь. Не сегодня. Вспомнив, что с него станется взять меня во сне, резко переворачиваюсь на живот, подгребая под себя подушку – «умнейший» поступок, что говорить. С чего я взял, что это может ему помешать? Но он начинает с ласк, нежно поглаживая мою готовую разломаться надвое спину сквозь тонкую ткань рабочей мантии, и я оттаиваю. И в конце концов позволяю больше - он расстегивает мне ремень, приспускает брюки и трусы, наглаживая и целуя задницу, а потом лезет в нее языком. Возбудить меня как следует это сейчас неспособно, а вот расслабило сильно. Конечно, я отрубаюсь. И, конечно, сразу начинаю чувствовать, что сейчас войдет он. Должно быть, у меня совсем отшибло разум – с какого-то же перепугу я решил, что если я засну здесь, то меня не достанет откат. И-ди-от. Сижу в закрытой комнате – строгий стол; стул, на котором я сижу; стул по другую сторону стола; тусклая маггловская лампа, и больше ничего. Окон тоже нет, дверь открывается только снаружи. И я сижу и жду, блядь. А он не идет. И кажется, что чем дольше он не придет, - тем хуже. И в то же время я понимаю, что это сон, что это нереально, что это всего лишь последствия Штопки, и через несколько недель это все пройдет, и когда я проснусь, это тоже пройдет, но проснуться-то я как раз и не могу. Потом соображаю, что если заорать, то я должен проснуться. Но я ору и понимаю, что ору только во сне и шансов разбудить себя любым способом у меня сейчас ровно ноль, – все, что бы я ни придумал, будет происходить только во сне. И в это мгновение я слышу: - Северус, Северус! И просыпаюсь. Давид разбудил, умница! Еще и чарами пробуждения приложил. Заметил, что я мокрый весь. Высушивает, чаю приносит, а я не могу на него смотреть еще несколько минут. - Рассказывай, - говорит. – Что случилось за эти три дня? - Ты Штопку варил? – спрашиваю. - Варил, - понимающе кивает. Усмехается: – Только на мне ведь пробы негде ставить, так что кошмаров у меня нет. Это все или еще что-нибудь есть? Ты бы лучше меня спросил, чего нет. Но выбираю рассказать про Джейн. Не про преследователя же говорить. Со всей предысторией. Я даже Ричарду, по большому счету, мало что рассказал. И не должен был. А Джейн… - Она обещала, что мы еще поговорим, - заканчиваю с обидой. – И вот – здрасьте, я ваша тетя! - А может, вы еще поговорите, - неожиданно отвечает Давид. – Ты знаешь, что, если между вами остались невыполненные обещания, можно попытаться вызвать призрака? Слепок личности как для живого портрета. Вообще-то можно вызвать даже незнакомого человека, с которым ощущаешь сильную связь, даже если он жил задолго до тебя и о тебе, соответственно, знать не знал. Ник, например, Цицерона в детстве вызывал. Не знал, как отвязаться от него потом: палочка-то у него была одна-единственная, да и то не его, а у покойного родственника спертая. То есть родителям он не мог сказать – те бы палочку отняли. А Цицерона он капитально вызвал, так что загнать обратно не получалось. Говорил, что большего зануды в жизни не видел. Цицерон его часами заставлял в философии упражняться. А Нику было всего девять лет. В его голосе – теплая насмешка, и слышать это невыносимо. Ник, Ник, Ник. Мне кажется, дай ему волю, он бы говорил о нем часами, как Цицерон о философии. - И что для этого нужно? Для того, чтобы вызвать? – перебиваю. - Палочка, которая может это сделать. Или медиум. Или принадлежащий умершему предмет, который будет чувствоваться как важный для тебя. - Палочка, - я вспоминаю. – У меня такая есть. Правда опять придется переться к Блэку, поскольку она в лаборатории. Ну и черт с ним. Давид пишет на клочке пергамента заклинание, показывает движение. - То есть ты так уже делал? Отводит глаза. - Ник? Ты вызывал Ника? – ахаю я. - Обоих. И Пернелль тоже. Вызываю. Ну конечно, он же совсем один. Как будто я нет! - И что тебе Ник говорит на твои самоубийственные порывы? - Слепок личности Ника, - подчеркивает он. – Что я взрослый человек, имею право выбирать все, что хочу. - Мда, небольшая от него польза. - А ты чего хочешь?! Чтобы он сказал: «Нет, мальчик мой, не делай этого! Пусть моя смерть будет напрасной». Так, что ли?! И вообще я на разговоры сейчас не настроен. – Встает и отправляется к котлу. – Хочешь смотреть, как я варю зелье, - смотри. Только не мешай. Домой я возвращаюсь около двух. Конечно, мне надо в Ирландию и, скорее всего, нужно отправиться в клинику и просить Берилл перенести меня. Дело не в «Ночном рыцаре» как таковом, а если я буду так кататься до деревни, как скоро Лорд узнает, где меня искать? И сколько у него займет сломать стоящие на доме чары? Впрочем, Эйвери, разумеется, что я получил в наследство кучу артефактов, и раньше ему может рассказать. Раскладываю на столе обе рябиновые палочки, пергамент, пробую делать движения обычной палочкой, и в этот момент раздается настойчивый стук в дверь. Мысли у меня в этот момент, конечно, не самые лучшие. Кидаюсь к камину, чтобы выкинуть хотя бы палочки у Блэка, забыв напрочь, что если обыск, то и камин должен быть перекрыт, и тут меня настигает мысленное: «Северус, не слишком-то вежливо гостя держать на пороге». Штефан! Как ни не хотел я видеться с ним, сейчас я безмерно рад ему только потому, что он не аврор. Открываю дверь, и в комнату влетает мелкая летучая мышь. Значит, если я его не зову или не открываю ему, он сам не может влететь. Хорошо. Оборачивается уже в кресле. Опять весь в рубинах и серебре. Беру стул и сажусь к столу, чтобы создать расстояние между нами. «Чем обязан?» - спрашиваю. «Не понравился мой подарок?» - интересуется. «Какой именно?» - говорю ему в тон. А место укуса, как назло, в его присутствии начинает болеть намного сильнее. Не так, как сразу после, но примерно так, как болело к вечеру на следующий день. Вот сейчас мне абсолютно все равно, первородный ли он, древний ли – я злюсь. «Я вижу», - долетает до меня сказанное таким трагическим тоном, что мне очень хочется предложить ему устроиться в театр. Эту мысль он тоже наверняка слышит, но мне все равно. «Не щадишь ты старика, Северус». «А ты меня, блядь, пощадил?! – взрываюсь. - Не хочешь испытать на себе то, что я чувствовал, нет?» «Я, Северус, не раз это чувствовал. И мне еще не раз это предстоит». Молчим. Я идей для разговора ему не собираюсь подкидывать. «Хочешь, я убью его?» – спрашивает вдруг. Вздрагиваю. Значит, он все же знает его… Заманчиво. Полагаю, это бы все сразу упростило. Кроме Альбуса. И… кроме меня. «Нет». «Что ж, это хорошо. А то пришлось бы вступать в смертельную схватку с моим другом». Он что, правда бы это мог?! Ради меня? Молчит. «Кто он?» - спрашиваю. «Ты сам знаешь ответ». «Я не знаю. Ты хочешь сказать, что я встречал его?» «Такую связь невозможно образовать на расстоянии». Ясно, что больше он ничего не скажет. Мистер Квинн вспархивает мне на здоровое плечо. Я жду, что он будет каркать на Штефана, но Штефан протягивает руку и гладит, и мистер Квинн словно съеживается под ней. Маленький штрих к портрету, так сказать. «Мне нужны твои воспоминания о Малфой-мэноре, - говорит неожиданно. – Мне нужно увидеть гостиную и прилегающие комнаты как можно подробнее. Желательно и детские воспоминания, и свежие». «Зачем?» - изумляюсь я, но и этот вопрос остается без ответа. Вид у него такой, что я понимаю – лучше дать. Сходил за фиалом и вытягиваю ниточку за ниточкой. И вот казалось бы, что воспоминания – субстанция, которая объема почти не занимает, а все-таки пришлось идти за вторым. «И как ты будешь это смотреть?» - интересуюсь. «Разумеется, не буду». В его голосе плохо скрываемая досада, и сразу становится понятно, насколько его достает слепота. А что если?.. Я вспоминаю Альбуса с фениксом. Конечно, это высшая магия, но возможно, вампиру она подвластна? «Вампиры могут заводить фамильяра?» - спрашиваю. «О, ты удивишься, как много могут вампиры из того, что могут обычные волшебники и люди». То есть волшебников он людьми не считает? Моя мысль остается без ответа. Слышал? Не слышал? Не преувеличиваю ли я значимость чтения мыслей им и Марией Инессой в принципе? «Так что за мысль у тебя была относительно фамильяра?». «При связи с фамильяром можно видеть его глазами». Рассказываю про Фоукса и Альбуса. Штефан величественно кивает. «Я могу тебя перенести куда тебе надо, - предлагает без всякого перехода. – Точнее не совсем туда. – Морщится. – Вампиры не переступают за границу, очерченную демонами. Но к границе перенесу». «Вы никогда не пересекаетесь?» – уточняю. «Они не могут провести границу везде. В действительности они мало где могут ее провести». Интересно, может ли Лорд ступать за нее? «Этого я не знаю, Северус. И я был бы признателен тебе, если бы ты поторопился – у меня впереди не вся ночь». Я киваю. Интересно, как именно он будет меня переносить? Превратится в летучую мышь, а она как феникс, способна поднимать любые тяжести? «Ты же не предполагаешь, что я пролетаю такие расстояния на своих крыльях? Разумеется, мы пользуемся естественными портальными дырами, как и почтовые совы. И разумеется, у нас есть и другие способы перемещения». Он протягивает мне руку. Я хватаюсь за сухую прохладную ладонь. Легкий толчок – и я стою на тропе, на том самом месте, где оказался, когда бежал от Андерса. - Штефан? – зову неуверенно. Но он не откликается. Ушел. А я… я чувствую себя брошенным. Ну что за ерунда?! Мне таких ощущений еще и от связи с вампиром вдобавок к связи с демоном не хватало! Встряхиваюсь. Дохожу до дома, в нем еще более пусто, чем после смерти Ричарда. Поднимаюсь в кухню. В гостиную сейчас войти сил нет, гостиная слишком связана с живой Джейн. Сажусь на стол. Чувствую себя последним идиотом, когда произношу заклинание. Но призрачная Джейн все-таки появляется. - Ну здравствуй, дорогой. Я же говорила, что мы еще наговоримся, - насмешливо протягивает она.