Наперегонки

Среда, 19 июля, POV Грегорио Павана. В среду я вернулся домой если и не выжатым, как лимон, то основательно вымотанным. Четыре дня работы в Трибунале… Завернул по дороге в часовню, но только без толку простоял на холодном полу – о согревающих, хоть и обещал Гжегожу бросать их, в принципе забыл, что они существуют. Опустился на колени – и словно в темную яму провалился на час. На ум не шло ничего. Даже «Помилуй нас, грешных» вспомнил уже, только когда добрался до кабинета и до своего кресла. Глава сети, вскрытой благодаря воспоминаниям, полученным от обидчика Эрнесто, и его ближайшие соратники предсказуемо бежали, но не все в ней были связаны обетами, и среди участников, помимо неприкасаемых, оказалось достаточно церковных начальников средней руки, чтобы открыть Трибунал. А я председатель… Два дня мы готовились к процессу, два дня с раннего утра и до позднего вечера слушали обвинителей и рассказы непосредственно из уст участников. Называть имена сообщников они не могли, зато свои деяния под воздействием веритассерума описывали весьма подробно. Весьма благодарен секретарю, который к началу процесса закупил для судей зелье от тошноты. Переводчики, сами в ужасе, старались смягчить эти рассказы как могли, но мне не повезло – я знал все языки, на которых говорили преступники. И это только первая волна расследования. Еще больше историй нас ждало через два дня, на которые я объявил перерыв, а также на следующей неделе. Сколько в этих историях было таких мальчиков, как Вильямо или его брат… После этих четырех дней я как никогда понимаю - это действительно чудо, что я избежал подобной участи. Может быть, мой отец и пренебрегал мной, но в данную минуту я могу чувствовать только благодарность за то, что он убил епископа и тем самым избавил меня от такой судьбы. И кажется… кажется, я в шаге от того, чтобы простить себя за то, что я пошел тогда за епископом наверх? Я начинаю смеяться. Смеюсь, останавливаюсь и снова начинаю. А совсем остановиться не могу. Наконец мне приходит в голову в очередной паузе наколдовать воды со льдом и при следующем приступе я выливаю ее себе на голову. Помогло. А дело вот в чем. Я всегда полагал, что это я сделал что-то неправильное и ужасное. И за тем, как усердно я бичевал себя, мне никогда не приходило в голову, что не пойди я за епископом, он бы все равно забрал меня «в обучение» через несколько месяцев, как было у них уже обговорено с отцом. По сути, то, что я пошел наверх, спасло меня от участи гораздо худшей. Мне приходит в голову, что, возможно, отец отправил меня с глаз долой не только потому, что я стал позором семьи, а еще и потому, что боялся за меня. Мне явно нужно сейчас что-нибудь крепкое… Взгляд мой падает на записку на столе. Отчет Диего за день, накарябанный наспех. У Вильярдо почти ничего не изменилось: Эухенио наконец-то переместили, но он по-прежнему на грани жизни и смерти; Мария Инесса под сонными чарами, делами занимается старый герцог. Герцог, который наконец-то выяснил, что Снейп - сын его сестры. Хорошо, что он после этого посоветовался со мной. И – удивительно – случись это неделей раньше, это было бы ужасно невовремя. Но теперь… теперь для этого самое подходящее время. Мой план расписан по дням. И даже если герцог проговорится раньше намеченного, это ничего не изменит. Единственное, что мне нужно сделать, - внушить Эухении, чтобы она оставила свою самонадеянную затею с лируткой. И я этим займусь. Альбус наверняка тоже знает про Снейпа. Но и это сейчас несущественно. Я чувствую, как уверенность переполняет меня. Все сомнения отлетели прочь, словно их и не было. Четыре дня Трибунала укрепили меня в мысли: да, я должен это сделать. Призываю блишен и, едва бутылка влетает мне в руку, как раздается хлопок и посреди комнаты появляется Альбус Дамблдор собственной персоной. Человек, который когда-то читал мне нотацию, что приличные люди не аппарируют в кабинет директора! - Хогвартс и тогда уже пускал меня, куда я хотел. Призываю второй стакан: - Угощайся. Альбус трансформирует его в бокал для вина и наполняет, соответственно, вином – ах как он любит подчеркивать эту разницу между нами. Призывает для себя стул, так чтобы сесть через угол от меня. И здесь пытается контролировать. Ну пусть. На память приходит тот день, когда Снейп так усердно разрывал контракт. Я, разумеется, сделал все, чтобы у него это не получилось. Я пришел к Альбусу сразу после, когда он только проснулся, и он, то ли из того же расчета, из которого удерживал меня приворотными чарами, то ли потому, что из-за мухлевания с контрактами у него временно помутился разум, принялся провоцировать меня, соблазняя, чтобы я снова переспал с ним. Не совладав с гневом, я трансфигурировал его корзинку с вязанием в член довольно большого размера и дал ему то, чего он так хотел, - оттрахал его, напоследок присовокупив еще проклятие жертвы. Я знал, что следующим будет Снейп и что Альбус, конечно, без труда остановит его. Но мне хотелось, чтобы это случилось не сразу и чтобы он – пусть на мгновения - увидел Снейпа хотя бы на сотую часть таким, каким знал его я. Почувствовал эту беспомощность. Абсурдная вина за испорченное вязанье до сих пор гложет меня. Но надо отдать должное Альбусу – он не злился на меня за тот случай, прекрасно понимая, что виноват сам. Когда мы подойдем к финальной точке, во мне не должно остаться гнева. Даже я сказал бы больше – эмоций. Только это мне и может помешать. Но все должно свершиться так, как укажет Господь. Я превращу себя в орудие, и только. А Снейп – он все равно получит свое. Удивительно, я столько вынашивал этот замысел, столько сил в него вложил, а теперь час так близок и все происходит будто бы само, без моих усилий. И Снейп уже второй год блеет в ловушке, как нетерпеливый баран. Несколько минут мы с Альбусом пьем молча. Интересно, как бы он поступил со мной, если бы узнал? Но у меня будет время узнать это потом, после… Так что пусть пока остается в неведении. Очевидно, что сегодня он явился нагрузить меня очередным полезным заданием, но при виде меня у него язык не поворачивается озвучить это. Не буду ему помогать. - Ты знаешь, что в 90% случаев насилуют и убивают детей магглов, но дети маги - это особое лакомство? – спрашиваю я. – Это большой риск из-за спонтанных выбросов, и поэтому некоторые преступники охотятся только за ними. Они стоят в десятки, а то и в сотни раз дороже. Альбус какое-то время молчит. Потом спрашивает: - Не нужна ли тебе помощь, Грегори? Издаю смешок. - Спасибо, дорогой, ты мне уже помог всем, чем мог. Так помог, что с тобой не надо никаких врагов. - Позови меня, если я понадоблюсь, - говорит он, встает, подходит ко мне, на мгновение сжимает мое плечо и, поставив бокал на стол, исчезает. Только подол робы взметывается под аккомпанемент слишком громкого, я бы даже сказал, театрального, хлопка. - Тебе нужен не Блишен, а кофе, - говорит, выходя, или даже скорее, выбредая из моей спальни, сонный Авиценна. Его длинные ноги заплетаются, волосы спутаны, да и вообще вид у него не ахти. При такой интенсивности работы нормально выспаться невозможно. - Благодарю, обойдусь чаем. Не то чтобы я кофе совсем не приемлю, но Авиценна его делает таким крепким, что я еще пару дней после этого не усну, и таким горьким, что чувствуешь этот ужасный вкус еще три дня. Он уходит делать напитки, а я пока пишу список имен неприкасаемых. Отряду будет чем заняться. Тому, что от него осталось. И это все опять случилось из-за Снейпа… Что ж, сюрприз ждет и его водяных демонов… Авиценна возвращается, протягивает мне большую кружку с чаем на травах, устраивается, вытягивая ноги в сторону, в кресле, где совсем недавно сидел Альбус, закрывает глаза и, с блаженным выражением лица сделав глоток кофе, закуривает маггловскую сигарету. Я тоже делаю глоток и понимаю, что, кроме чая, в кружке бодрящее зелье. - Зачем?! Авиценна пожимает плечами. - Ты же собираешься его увидеть, разве нет? Сердце сразу ускоряет шаг. - А он сказал тебе, что хочет меня видеть? - Нет, но это и клубкопуху понятно. Он назвался именем твоего коллеги по аврорату, чтобы ты уж наверняка понял, что это он, и остался ночевать в твоем старом доме. О чем чары должны были тебя известить как минимум. Когда это ты стал таким невнимательным? - В старом доме ничего нет. Так что чары там только отпугивающие – от магглов. Авиценна только молча потягивает кофе. Как же он устал! Как же Гжегож должен был устать – он всегда отдается до конца, не заботясь о том, чтобы оставить себе хоть немного. Нет, не стоит беспокоить его. Пусть спит. - Криминалисту удалось отделить сперму? – спрашивает Авиценна. - Более чем. - Я вижу, ты нашел уродов? - Да, - отвечаю коротко. - Что будешь делать? - Я известил глав родов. - И что они собираются делать? - Пока неизвестно. - А если они ничего не будут делать? - Лучше бы сделали. Авиценна кивает: - Всегда знал, что с тобой как с аврором лучше не связываться. - Полезное знание. - Что ж, добавь им от меня. Если будет такая возможность. Я вообще считаю, что неплохо бы им на своей шкуре прочувствовать то, что они делали с другими. - Крайне сомневаюсь, что это их проймет. Они уже попробовали все и во всяких позах. На мгновение я вспоминаю Вильгельма и то, как поддался гневу и как спас его потом. Нет, я не буду повторять подобное. Но и, если главы рода их не накажут (а я точно знаю, что как минимум один не накажет), жить им не дам. С расследованием я мучился долго. Угрозу прекратил сразу, а вот определить, кто же в этом участвовал, никак не получалось. Под оборотным вышли две красотки и один юноша высокомерного вида со слегка оттопыренной губой. Все – славянского типа, но это все, что удалось определить. Я нашел художника, который рисовал портреты по воспоминаниям. Поручил главе отряда пройтись по всем европейским базам преступников (уверенный в том, что там мы никого не найдем) и по светским хроникам Восточной Европы за пять лет. На последние у меня было больше надежды, но ожидания не оправдались. Пришлось оставить это и искать специалиста, который занялся бы разделением спермы. В конце концов один криминалист сказал, что возьмется за это, но результат не гарантирует. Наконец несколько недель назад я получил готовое, достаточное для оборотного, вещество. Я дал его одному монаху и, когда он поменял внешность в первый раз, мне показалось, что бездна разверзлась у моих ног. Проклятое семейство! Выходило, что чудовище, принесшее столько горя Марии и растлившее Давида, дотянулось и до собственных внуков, превратив их в подобие себя. Не удивительно, что Давид, не желавший иметь с этим ничего общего, но глубоко впитавший это, не видел иного выхода, кроме как в уничтожении себя самого. Я долго не желал мириться с его желанием рискнуть собой, но в конце концов мы все в этой истории отдаем себя в руки провидения. Мне следует отпустить его, как я когда-то сделал с Мэри, поняв, что я больше не смогу удерживать ее. Несомненно, это станет страшнейшим ударом для моего сына, но это не его судьба. Проводив Авиценну, я дохожу до спальни и, сбросив с себя все и наскоро набросив очищающие, валюсь в постель и засыпаю. Кажется, бодрящее на меня сегодня действует ровно наоборот. Просыпаюсь – от жаркого шепота в самое ухо. - Впусти меня, Грегори, впусти. Шепот явно потусторонний, как будто кто-то вознамерился утащить меня в могилу прямо сейчас. Хорошо еще, что я не погасил свет, а то бы, пожалуй, не миновать мне инфаркта. При свете, однако, видно, что в комнате никого нет. А шепот, между тем, становится все настойчивей, громче и я наконец соображаю, что это Вильямо. И он стоит у двери снаружи – зайти-то не может, пока я его не пригласил. Голос, однако, и мертвого напугает. Да что с ним?! «Сейчас, сейчас открою». Накидываю мантию и спускаюсь вниз. А шепот не умолкает, как будто он меня не слышит. Странный шепот, теперь почти переходящий в свист. Перед тем, как отодвинуть засов, застываю. А точно ли это он, а не притворившийся им какой-нибудь вампир из его окружения, решивший, что его здесь ждет легкий приз? «Скажешь тоже! - фыркает Вильямо. – Если я не захочу, меня никто не прочтет». Я открываю дверь. В свете фонаря над ней видно, как он бледен и едва стоит на ногах. - Кто тебя так? - Шея. – Он морщится. Да уж, запах от нее… - Ты хочешь сказать, что никто из твоей свиты не знает о твоем расположении ко мне? Неужели? - Никто из них понятия не имеет ни кто ты, ни где ты живешь, - заверяет Вильямо. - Но я называл себя, - возражаю. - Я попросил Фридриха стереть им память о твоих приходах, - объясняет он, поднимаясь по лестнице с очевидным трудом. - И долго ты так будешь болеть? – уточняю, заводя его в библиотеку, где мы, за бокалом вина, окончили вечер в прошлый раз. - Пока не заживет, - вздыхает он, усаживаясь в кресло и со стоном роняя голову на руки на столик. - Но она не заживает, не так ли? - Нет. - То есть ты хочешь сказать, что ты, вампир, можешь на самом деле умереть? - Стрегони умирают от ран, - глухо подтверждает он. – Если, конечно, их будет слишком много. Или они будут слишком серьезными. - Похоже, тебе достаточно и одной. Я заставляю его снять платок. Вонь ужасная. Вычищаю рану и заливаю ее орухо – крепость достаточная, должно помочь. Вильямо шипит и дергается. - Это тебе за твой зловещий шепот под дверью, - мстительно объясняю я. Похоже, он меня еле слышит, и кажется, вот-вот и вправду упадет в обморок. Отсюда, видимо, и такие закидоны в мысленной связи. И на что вампиры бледные – этот сейчас все рекорды побил. И что мне с ним делать таким? - Крови дай, - просит он внезапно глухим голосом, очень тот самый шепот напоминающим. - Прости, что? - Крови мне дай, своей. Мне лучше станет. Не обязательно из шеи, можно из руки. В бокал. Если я быстро выпью, по свойствам это не будет отличаться почти ничем, как если бы я из раны пил. - Парная кровь для вампира. Понятно. И сколько тебе? - Можно начать с бокала. - Начать?! - Ее все равно нельзя сразу много. Если много, то тошнит и может вырвать. А нужно, чтобы она усвоилась, - утомленно, с закрытыми глазами, поясняет он. - Ясно. Я призываю сначала серебряный кубок, потом думаю: ну мало ли, хоть они вроде и носят серебро без опасения, но вдруг на больных оно действует совсем не так? Меняю на золоченый. - Нет, серебряный верни, - говорит Вильямо. – Серебро реагирует с кровью, повышая иммунитет. - Иммунитет. - Ты же в курсе, что я не настолько мертвый, как Фридрих, да? Стрегони все же отличаются. Наши женщины способны рожать, ты знаешь? Такое бывает редко, но все же способны. От живых. Он затыкается, когда я взрезаю запястье и сливаю кровь в бокал. Залечиваю порез, разглядывая, как он пьет. Лицо словно разглаживается и светлеет. - Еще нужно? - Нет. Через пару часов только. - И ты все это время будешь сидеть здесь? А ты не мог бы поколдовать, чтобы не пришлось ждать два часа? Мне надо выспаться: у меня завтра очень много дел. - Я… не могу подправлять время в таком состоянии, - признается он чуть смущенно. Внезапно меня озаряет догадка: он сейчас настолько слаб, что если кто-то догадается об этом, ему конец. Он молчит, но так выразительно, что я понимаю, что попал. - И как ты, глава клана, мог довести себя до такого состояния?! – восклицаю я. – Ведь если у тебя такие проблемы с заживлением, значит, ты знаешь, какие меры предосторожности нужно предпринимать! Но нет, тебе захотелось инициировать любовника!.. - Думай, что говоришь! Ему тринадцать лет! Я не сплю с малолетками! – возмущается он. И вдруг его лицо освещает улыбка: - Ты ревнуешь! - Еще чего! - Ты ревнуешь, - улыбается еще сильнее. – Я думал, ты не хочешь меня видеть после прошлого раза. Ну да, в общем-то так оно и было. Хоть мы и закончили ту ночь на мирной ноте, и даже на прощание поцеловались пару раз, то, что случилось с Вильгельмом, я еще не пережил. Стоит мне подумать на эту тему, как накатывает ощущение отвращения к себе. Так что я бы с удовольствием не видел его еще лет двадцать. Но раз уж он здесь… - Между прочим, сюда может прийти моя жена. - Ты же знаешь, что она тебя бросит, да? А вот теперь ревнует он. - Разумеется. Не думаешь же ты, что открыл мне Америку? - Ловлю себя на том, что приношу в разговор интонации своего врага, и говорю уже без сарказма: - Она всегда будет любить Дугала. - Не всегда, - живо возражает Вильямо. - Вот как? - Но не мужчину. Женщину, - уточняет он. - Ах вот оно что. То-то Миранда в последнюю нашу беседу заговаривала о Минерве три или четыре раза. Но нельзя давать ему свернуть. - И что ты собираешься делать сейчас? Тебе в таком состоянии даже во дворец стрегони возвращаться нельзя. Сейчас тебя убьет любой… - Ну не любой. Есть брат. Еще несколько стрегони из свиты… И из разных кругов. Фридрих за меня вступится, в конце концов. - Если успеет. И если ему не перекроют вход во дворец. Он вздрагивает – явно о такой возможности не подумал. - И сколько тех стрегони, которые будут за тебя, зная, что на тебя уже нельзя ставить? - Мало, - соглашается он. Внезапно в его голосе появляются твердость: – Но если ты думаешь, что я совсем ни на что не способен, ты крупно ошибаешься. Я удержу власть, - заверяет он. Оливковые глаза сужаются: - И тем, кто пойдет против меня, очень не повезет, Грегори, очень. Но я хотел бы избежать бойни. И более того – хотел бы, чтобы все сейчас оставалось как есть. Впереди еще много событий. От этих стрегони я знаю, чего ждать. Если мне придется возвращать власть после переворота, мне придется набирать свиту и войско заново. - Войско? - Ну разумеется. Не все мы занимаемся одним и тем же. Есть стрегони, которые ведут дела, есть стрегони-охотники, стрегони-бойцы, стрегони-охрана и то, что вы назвали бы полицией. Есть стрегони-няньки, в конце концов. Стрегони-зельевары варят зелья, стрегони-ученые исследуют способы усиления регенерации и облегчения родов. - Это все хорошо, но сейчас у тебя неприятности, - напоминаю я. – И как ты собираешься эту ситуацию разрешать? - Очевидно, буду умолять тебя, чтобы ты мне дал, - фыркает он. Но тут же одергивает себя: - Прости. Я призываю блишен и делаю глоток прямо из бутылки. - Я так понимаю, это шутка? – уточняю, хотя прекрасно понимаю, что он не шутил. - Нет, - с ужасно несчастным видом говорит он. - Секс ускоряет регенерацию. Я перетрахал двадцать магов и магглов обоих полов за два дня, но это не работает так, как прежде. Я бы не трогал тебя, рискуя потерять тебя, но Фридрих отнес меня к тебе. - Подкинул к моим дверям, как котенка, значит?! - С тех пор, как я встретил тебя, меня никто не может взволновать, только ты. – Он пожимает плечами: - Секс это жизненная сила, как и кровь. Мое тело сошло с ума, оно не признает никакую другую еду. Издаю смешок. Я – еда. Вероятно, для кого-то другого это и звучит заманчиво, но… - Ты понимаешь, что я имею в виду, - вспыхивает он. А он гордый. И злится от того, что ему приходится объяснять. Видимо, действительно, если бы не Фридрих, он бы даже и не дошел до меня. - Я не умру, - очень жалким тоном заверяет Вильямо (когда я бил его по яйцам, явно было лучше). И, поясняя, огрызается: - Без твоей помощи не умру. О, я в этом уверен. Осталось понять, насколько я хочу спасать клан итальянских недовампиров от гражданской войны.