Чувства и чувственность

— Когда ты впервые почувствовал, каково это — быть омегой? Они сидят друг напротив друга в уютных креслах, но Ганнибал знает — сеансы с Уиллом не будут относиться к разряду простых и открытых. По крайней мере, не в ближайшее время. — Ленивая психиатрия, доктор Лектер. — Уилл отбивает атаку, словно летящий в него цветной мяч. — Решительно неинтересно — всё равно, что сорвать низко висящий плод. Если своему начальнику Уилл будет подыгрывать, переходить на его территорию и поддерживать правила игры, то Ганнибалу ожидать поблажек не следует. Сражение между ними на равных, и только так их консультации не рискуют стать занудным переливанием из пустого в порожнее, к которому склонны большинство постоянных пациентов. Злорадная улыбка Уилла, жёсткая и скрытная, в самом уголке губ, радует Ганнибала куда сильнее. — Расскажи, как ты впервые почувствовал, каково это — быть омегой? Вместо ответа Ганнибал пытается проанализировать, как именно Уилл мог обнаружить его второй пол? Запах, манера вести себя или попросту Джек выложил всё напрямую? — Это может прозвучать тщеславно, — начинает свой рассказ Ганнибал, — но я являюсь последним обладателем графского титула в своей семье. У Лектеров богатая родословная, и в моём роду было достаточно много омег. — Ганнибал вальяжно запрокидывает ногу на ногу и складывает руки на коленях. Уилл слушает повествование внимательно и сосредоточенно, будто бы участвует в допросе. С определённой точки зрения именно это и происходит. — Один из моих отцов был омегой, — продолжает Ганнибал. — Мы с сестрой тоже родились омегами. Прочими родственниками наш второй пол расценивался как признак утончённости, аристократизма. Черта, которую относительно клубных животных называют породистостью, а у людей — чистокровностью. Уилл наклоняется немного вперед, он полностью сконцентрирован, и лгать сейчас будет сложнее, чем обычно. Стоит допустить нотку лицемерия — и Уилл закроется, створки моллюска плотно схлопнутся, ограничив доступ к тёплому, мягкому телу. — У тебя есть сестра? Она живет в Америке? — Уилл проявляет свой интерес максимально искренне и открыто. У обычных людей это называется дружелюбием. — Она мертва, — произносит Ганнибал чуть более резко, чем следовало бы. — Погибла в автокатастрофе одновременно с родителями. Эта информация не является полностью правдивой, но сейчас они с Уиллом находятся не в той степени близости, при которой следует доверять подобные вещи. Если всё же Уилл решит копнуть глубже его дело, то вполне сможет принять причины обмана. Ганнибал надеется, что истина всё же не всплывёт — вряд ли кто-то будет допускать даже-не-агента ФБР к конфиденциальным данным правоохранительных органов другой страны. Да и вообще Уиллу более интересны реакции самого Ганнибала, чем сухие факты, иначе он бы тоже просто прочёл его анкету. — Тем временем ты попал в приют, где твою омежистость больше не считали признаком высокого происхождения? Стрела попадает в яблочко. Видимо, Уилл задался целью получить от Ганнибала обратную фразу в стиле «Не нужно меня психоанализировать». Именно поэтому в интересах самого Ганнибала сохранить максимальную отстранённость и сдержанность. Но всё же он невольно резким движением облизывает губы. — В растущем мужском коллективе, если ты омега, ты вынужден раздвигать ноги перед альфами, и в период полового созревания в этом видят твоё единственное предназначение. — Ганнибал говорит сухо, будто бы сообщает давно известные факты. — Обычно я побеждал ловкостью или хитростью. Или жестокостью. Но пока что рано рассказывать Уиллу о том, как пришлось выдавливать глаза напавшему на него хулигану. Ганнибал до сих пор помнит, с каким удовольствием погружал большие пальцы в его глазницы, ощущая приятную плотную субстанцию, растекающуюся по ладоням. Пожалуй, такие откровения можно оставить на перспективу более детального знакомства. Видимо, Уилл доволен ответом, точнее, удовлетворён количеством тайн, которые сумел выпытать у Ганнибала за прошедшую единицу времени. Их общение никогда не будет терапией, только сражением или обменом. Quid pro quo*. — Я обнаружил свою особенность вообще случайно. — Уилл нехотя выдавливает из себя жалкий смешок. — Лет в пять мальчуганы имеют свойство хвастаться гениталиями друг перед другом, и я даже не сразу понял, что со мной не так. Альф среди мужчин большинство, вторая по численности группа — беты. Не обнаружить себя ни среди первых, ни среди вторых было пугающим опытом. Даже куда более пугающим, чем не обнаружить у себя каких-то якобы необходимых органов. Уилл пожимает плечами и в показном недоумении разводит руки в стороны. — По крайней мере, со временем я понял, что не урод и не инвалид. Кто такие омеги и для чего они нужны, — ещё один неловкий смешок, — я узнал тоже на улице. Полученная информация меня сначала абсолютно ошарашила, поразила до глубины души и даже показалась настолько нереальной, что некоторое время я принимал её за выдумки старших ребят. К моему собственному удивлению, все парни говорили об этом так естественно, что скоро моя психика полностью приняла текущее положение дел и даже начала находить существующие порядки вполне удовлетворительными. — Твои родители? — Ганнибал откладывает в сторону бесполезный блокнот и устраивает одну ладонь поверх другой. — Они могли помочь тебе в принятии себя? — Решительно нет, — Уилл слишком резко мотает головой из стороны в сторону. — В твоей медицинской карте указано, что они оба являлись бетами, это ли сыграло решающую роль? — Разница в нашем втором поле? — продолжает его мысль Уилл. — Не знаю. Мать я и не помню-то толком, она умерла, когда я был совсем малышом. Отец впервые поговорил со мной о сексе лет в двенадцать, когда у меня началась первая течка. Минуту они молчат, Ганнибал даёт время собеседнику собраться с мыслями, ему необходимо от Уилла исключительное откровение, а такие вещи торопить нельзя. Слышно, как ветер из открытого окна шуршит шторами и доносит гудение автомобилей. — Отец был неплохим человеком и разбирался в жизни. — Воспоминания. Глубокий вздох. — Но вот всё его половое воспитание сводилось к базовым тезисам: альфы хотят только сцепки, секс до брака — это плохо, и вообще, было бы отлично, если бы я никогда не имел детей. Уилл показательно зажимает правой рукой пальцы на левой. Ганнибал тоже изведал много горьких уроков в этой жизни, но по опыту психотерапевтической работы он знает, как глубоко въедаются в сознание его подопечных вещи, усвоенные ими ещё в детском возрасте. — Одобрение получало любое моё занятие, если оно было связано с саморазвитием, будь это рыбалка, работа в мастерской или стрельба в тире. Словом, любые мужские хобби — меня желали видеть самодостаточным и финансово независимым от других мужчин, а я старался оправдывать ожидания. — Уилл поднимает глаза, и сейчас в его взгляде больше любви и понимания, чем скрытых обид. — Отец просто не мог смириться с тем, что его единственный сын будет подстилкой, содержанкой и шлюхой, раздвигающей ноги перед мужиками. Внезапно Уилл тихо смеётся, прикрывая ладонью слишком широкую улыбку. — В четырнадцать лет мне казалось, что он выгонит меня из дому, когда узнает, что я сплю с тридцатилетним альфой, работающим с ним в одной мастерской. Моего любовника должна была постигнуть казнь, соразмерная с публичной кастрацией либо же медленным отпиливанием головы. В своём воображении Ганнибал рисует картину, возбуждающую в нём приступ желания и ненависти одновременно. Он видит Уилла подростком с выразительными серыми глазами, страстным и жаждущим близости подростком, который только открывает границы собственной чувственности. Ганнибал представляет грубые загорелые мужские руки на плечах Уилла, альфа зарывается пальцами в спутавшиеся волосы, притягивает мальчика к себе… — Гораздо позже я понял, что отец знал о моём романе всё это время, просто закрывал на него глаза. Никто не рассказал мне это, я не спросил у него сам, понимание раскрылось во мне со временем, как раскрываются картины преступлений. Подобно тому, как раскрываются бутоны цветов. — Ты винишь отца за умалчивание? — Ганнибал, наконец, включается в разговор, выныривая из собственных мыслей. — За отсутствие должного опыта, либо же за твою неспособность построить полноценную семью, если это не стая четырёхлапых? Уилл содрогается, едва заметно, но для опытного терапевта не составит труда увидеть, как у него внутри всё кипит. Его чувства — словно меч из раскалённой стали, погружённый в воду. — Сейчас — нет. — Пауза. — Отец давал мне кров, любовь и содержал меня; у тебя, к примеру, не было даже этого. Эгоистично с моей стороны было бы требовать большего. Уилл глубоко втягивает воздух, наполняя лёгкие до дна, а когда он выдыхает, так же ровно, медленно и бесшумно, Ганнибал может ощутить, как выровнялось чужое сердцебиение. — Всю важную информацию я узнавал от старших омег, — Уилл продолжает будничным тоном, словно речь идёт о субботних покупках в супермаркете. — Зачем существуют тампоны, таблетки, кондомы, когда и по какому поводу их применять. В подростковом возрасте меня быстро приняли в стайку — я был не то чтобы общительным, но неплохо умел перенимать их реплики, манеру поведения. В голове продолжают возникать образы — молодые омеги, источающие естественный сладкий запах вперемешку с парфюмом, одежда точно по талии, уложенные гелем волосы. Обычно такие стайки в небольших городах выглядят пошло и убого — Ганнибал никогда не желал являться их частью. Интересно, каким был Уилл тогда, как одевался, мыслил, чувствовал, что перенимал у старших товарищей. Чистый, в простой одежде, Уилл должен был привлекать альф своей молодостью и простотой. Ганнибал представляет, как альфы причмокивают, обсуждая свежее мясо, а омеги шепчутся за спиной. — Им даже не следовало рассказывать, как вести себя с альфами, как заигрывать или отталкивать, — продолжает Уилл. — Что следует делать, чтобы тебя угостили коктейлем, как смотреть, чтобы пригласили на ночь. Я впитывал и очень быстро начал делать первые успехи. Эти омеги были в точности такими, каким отец не хотел меня видеть. — Поэтому рядом с ним ты подавлял свою чувственность? На несколько долгих секунд вопрос повисает в воздухе. — Пожалуй, в полицейскую школу я поступил по большей части ради того, чтобы доказать отцу, что я мужик и я могу быть среди альф как равный, а не низший. Отец не знал, что свой первый психологический тест я сдал тоже… своеобразно. Поэтому, не так уж неправ был Джек в своём решении назначить мне терапевта-омегу. Неловкость. Ганнибал опускает взгляд. — Когда ты понял, что я омега? — Сразу же, — без сомнений выпаливает Уилл. — Это не просто очевидно, а более чем очевидно по твоему поведению. Особенно, когда ты принял меня за очередного агента-альфу и пытался заинтересовать меня приготовленными вручную завтраками и отеческой заботой об Эбигейл. — Тебе льстит такого рода внимание? — Ганнибал заинтересован куда более, чем пытается показать. — Мне плевать. Пока меня не лапают за задницу похотливые женатые альфы типа Зеллера, мне вообще не важно, вьются ли рядом заигрывающие студенты-омеги. Быть независимым от своего второго пола — это свобода. Сложно было предположить, что этот разговор обернётся неловкостью для самого Ганнибала. Он возвращает блокнот в свои руки и открывает на месте закладки, будто бы и так не знает до подробностей всё, что хотел сказать и спросить. — Ты только считаешь себя независимым, на самом деле вся твоя деятельность направлена на то, чтобы побороть свою слабость и отказаться от собственной чувственности, — произносит он учительским тоном. — Почему ты не ушёл из полиции после смерти отца? — Я ушёл, — отрицает Уилл. — Преподавать, а затем на работу в Бюро. Ганнибал опять заглядывает в блокнот. — В рапорте написано, что ты покинул службу после ножевого ранения. Готов поспорить, повод был простой формальностью. — Я не смог выстрелить в человека. — Уилл до побелевших костяшек сжимает пальцы, чтобы не выказать голосом своего волнения. — Полиции не нужны слабаки. — Зато с Хоббсом ты смог более чем отлично. Или так хотел покичиться своей силой в присутствии другого омеги? Ганнибал не знает, за какую именно провинность он бьёт по болезненным точкам Уилла, но у него не хватит сил остановиться, пока он не загонит его на узкую полоску земли над глубокой пропастью. Может, Ганнибалу это просто нравится. — Сражение за силу — это моя борьба с самим собой, а не попытка перед кем-то «покичиться». И тем более не перед тобой, — Уилл чеканит слова спокойно, но грубо. Металл в его голосе только раззадоривает Ганнибала, а вовсе не мотивирует остановиться. — Многие альфы, омеги и даже беты выбирают скрывать свой второй пол, но это же не обозначает, что все они являются гомосексуалистами. Понятно, шансов никаких. Как будто бы ты, Ганнибал, на что-то посмел надеяться при и так неутешительных раскладах. — Ты имеешь полное право создавать свой образ перед другими людьми таковым, каким желаешь себя видеть. Мне, как твоему психотерапевту, более важна твоя внутренняя мотивация — зачем отказываться от того, что у тебя есть в избытке, и пытаться преуспеть в том, к чему твои склонности весьма сомнительны. — Разве можно запретить хорошему художнику писать дерьмовые стихи? — бесстрастно возражает Уилл. — Быть может, с веками его поэзия станет символом эпохи, а картины не сохранятся и вовсе. Сохранится ли нечто в веках после самого Ганнибала? А после Уилла? Это слишком сложные вопросы и чересчур масштабные для текущей беседы. — Я вижу эту аналогию несколько иначе. Представь, что твоя чувственность — это вектор, и изначально ты имеешь плюс пять к чувственности. Некто другой имеет плюс пять к силе, мужеству и выносливости, а вот твоего таланта не имеет и вовсе. — Ганнибал опять берёт в руки блокнот и рисует линию. — Вообразим чувственность и брутальность как два вектора, которые берут начало в одной точке, но направлены в противоположные стороны. Уиллу не нужно заглядывать в блокнот или просить дополнительных пояснений, он и так знает, к каким выводам подталкивает его Ганнибал. Тем не менее, он сосредоточенно слушает продолжение. — Чтобы достичь десяти баллов по шкале чувственности, тебе необходимо приложить пять баллов усилий… — Чтобы достичь десяти баллов по шкале силы и выносливости, мне нужно приложить пятнадцать баллов, — продолжает его мысль Уилл. — Более того, — кивает Ганнибал, подтверждая правильность его предположений, — пять баллов будут потрачены только на преодоление чувственности, дарованной тебе природой. В то же время, приложив те же пятнадцать баллов в сторону развития чувственности, ты достигнешь двадцатиуровнего рубежа. Уилл пожимает плечами и слегка разводит в стороны кисти рук. — Не пойму, ты хочешь доказать, что твой путь более правильный, чем мой, и поэтому ты сможешь перехитрить меня? — говорит он с показным недоумением. — Или же что я бездарен как полицейский? — Я хочу сказать, что не следует противиться своей природе, Уилл. — Голос мягкий, вкрадчивый. — Она всё равно найдет выход в любой деятельности, какой бы ты не занимался. Ты пошёл в полицию, чтобы оправдать ожидания отца относительно твоей мужественности, а вместо этого занимаешься тонкой работой — преподаёшь криминальную психологию и исследуешь улики, погружаясь в разум преступников. — Ну, значит, я гармонично развитая личность, сойдёмся на этом. — Улыбка кажется искренней, а не натянутой, как прежде. — Хотя я допускаю вариант, что ты, как опытный, по слухам, психотерапевт, хочешь добиться обратного эффекта — рассказать мне о моей слабости, чтобы у меня был дополнительный стимул держать себя в руках. Интересно, кто первый придумал бы подобную манипуляцию — ты или Джек? Уилл мастер хвалить и подыгрывать так, чтобы обидеть. «Докажи мне, чего ты стоишь», — вот что значат его колкие фразы. — Задача психотерапевта заключается не в навеивании, а в полном раскрытии всего потенциала, уже заложенного в пациенте. — Как благородно с вашей стороны, доктор Лектер. Уилл поднимается с кресла и включает телефон.

***

Когда Ганнибал включает телефон по окончании последнего вечернего сеанса, на экране высвечивается информация о четырёх пропущенных звонках. Все — от Аланы. Прослушивая поднадоевшую «Лунную сонату» вместо однообразных гудков, Ганнибал предвкушает взволнованные интонации в голосе собеседницы. Алана оказывается не просто взволнованной, она на грани кипения, и Ганнибал усмехается мысли, каким образом трубка в его руке не превратилась в докрасна раскалённое железо. — Здравствуйте, доктор Лектер, — натянуто-вежливым тоном бросает Джек и указывает Ганнибалу на центральное сидение напротив себя. Справа устроилась Алана, закутанная в пушистую кофту, она похожа на кошку, готовящуюся к прыжку. Слева меланхолично полудремлет Уилл, и на его лице написано удивление самим фактом того, что его пригласили на это домашнее совещание. — Мы не можем позволить девочке пройти через это ещё раз, — кидается в атаку Алана. — Эбигейл пережила достаточно. Нападение и так преследует её в кошмарах, нет необходимости усугублять травмирующий опыт. — Есть необходимость или нет, решаю здесь я. Джек тоже на грани, особенно после тяжёлого рабочего дня. Он ослабляет галстук и чуть не прикладывается кулаком по столу. — Месяц назад малышка Хоббс была сиротой, но нет, сейчас у неё нашлось целых три заботливых мамаши. — Джек даже не пытается скрыть презрительные нотки в своём голосе. Человек, который привык слушать только самого себя. Удивителен контраст на фоне совещаний, когда Джек обычно ловит каждое слово Уилла касательно личности преступника. — Доктор Блум, ваше мнение мы уже выслушали. Доктор Лектер? Вероятно, Ганнибал достаточно погрузился в созерцательно-равнодушное состояние Уилла, потому что вопрос застаёт его практически врасплох. — По моему профессиональному мнению, — начинает он, — Эбигейл сама желает встретиться наяву со своими кошмарами. Увидеть труп Ника Бойла будет означать для неё избавиться от постоянного страха преследования. — Уилл? — Джек поворачивает голову ещё в половину оборота. — Эбигейл — спасённая мною жертва, — абсолютно ровным голосом сообщает Уилл. — Любое моё суждение будет предвзятым. Ганнибал чуть не поперхнулся, услышав этот речевой оборот из уст Уилла, но Джека его ответ скорее успокоил. За какую-то долю секунды Ганнибал успевает восхититься тем, как ловко Уилл перешёл на манеру разговора Джека таким образом, чтобы для Уилла его ответ звучал как насмешка, а для самого Джека — как адекватное мнение специалиста. — Итак, — подводит итоги Джек, сложив руки в замок. — Один за, один против, один воздержался. Значит, решающее мнение за мной. И я решаю, что следствию необходимо увидеть реакцию подозреваемой на труп жертвы. — Она не может быть подозреваемой, Джек! Алана в своём негодовании приподнимается со стула, а затем яростно сжимает кулачки. — Ганнибал и Уилл, вы являетесь опекунами мисс Хоббс, поэтому сопровождать меня будет доктор Блум. С этими словами Джек тоже поднимается из-за стола. Его массивная фигура давит на сидящих собеседников, как прежде давил его командный стиль вести беседу. — Мне казалось, ты привязан к Эбигейл куда сильнее, — попрекает Ганнибал, сто́ит им остаться в кабинете вдвоём. Его возмущение по большей части наигранное. Быть может, забота Уилла о маленькой бете — тоже маска, придающая ему имидж заботливого папочки в глазах таких, как Джек. Сейчас Уилл предпочёл не вмешиваться, вычеркнув любые свои материнские либо отеческие инстинкты. В принципе, какие инстинкты, если Уилл сознательно отказался когда-либо иметь собственных детей. — Эбигейл всё равно уже ехала на опознание, — холодно отражает его атаку Уилл. — Было бессмысленно перечить начальству. Он некоторое время молчит, потом добавляет: — А вообще, я поддерживаю твоё мнение, не зря убийц тянет на место преступления. — Ты видел труп и считаешь Эбигейл виновной? — Ганнибал слегка наклоняется вперёд, якобы заинтересованный версией Уилла. Он хочет прочитать каждую эмоцию на его лице, ведь безопасность Эбигейл затрагивает сейчас и самого Ганнибала. Уилл пожимает плечами: — Он вспорот охотничьим ножом, кто ещё это может быть? — А мотив? — не останавливается Ганнибал. — Я могу придумать несколько мотивов на твой вкус, — ехидно хмыкает Уилл. — Дело тут не в мотиве, а в месте и времени их встречи. Он делает глубокий вдох, приподнимая плечи в сером пиджаке, а затем такой же глубокий выдох, будто бы пытается выбить весь воздух из собственных лёгких. — Если учесть, что твоя версия о нападении правдива, тогда следует предположить, что Эбигейл и Николас виделись после нападения, в то время, когда он считался пропавшим, а она находилась в реабилитационной клинике. Следовательно, у них был мотив для встречи, тот, в котором были бы заинтересованы оба участника, иначе, зачем девочке встречаться с маньяком, убившим её подругу, или самому Нику общаться с дочерью убийцы своей сестры. Что же это за взаимовыгодное дело? — Джек предупреждал меня, что излишняя подозрительность — это издержки твоей работы. — Ганнибал делает обиженно-озадаченное выражение лица. — Но излишки моей работы — не придавать особого значения подобным обвинениям в свою сторону. Уилл смотрит на него, подозрительно сощурив глаза до складок на носу и приподняв брови.

***

— Тебе понравилось смотреть на то, что ты сделала? Голос не срывается на крик, но, тем не менее, достаточно жёсткий, чтобы пригвоздить Эбигейл к полу. Бета испуганно смотрит на старшего и более опытного собеседника, от волнения сжимая дрожащими пальцами запутавшиеся тёмные волосы. — Ты заставил меня сделать это, — отвечает она, глядя Ганнибалу прямо в глаза. Может, на Алану и действуют её невинные похлопывания ресницами, но игра зашла слишком далеко. — Я хотел защитить себя, — возражает Ганнибал, позаимствовав у Уилла невозмутимо-ровный тон. — В мои обязанности не входит защищать самонадеянную девочку, совершающую ошибку за ошибкой в виду собственной беспечности. — Ты должен защитить меня. — Негодование Эбигейл забавно ещё и тем, что оно напоминает Ганнибалу о наивном негодовании Аланы. — Иначе мне придётся сообщить, что это ты звонил тем утром, перед смертью папы. Девчонка пытается казаться устрашающей, но Ганнибал отвечает ей только самодовольной улыбкой: — Полагаешь, что сейчас тебе кто-нибудь поверит?