Чувства и чувственность

— Ты совершаешь три опрометчивых поступка одновременно, — с прохладой в голосе сообщает Беделия свой вердикт. — Во-первых, ты стремишься сблизиться с человеком, которому под силу вытащить наружу твои грязные секреты. Во-вторых, ты жаждешь дружбы с человеком, в которого влюблён. И третье — ты позволил себе влюбиться в человека, связь с которым вызовет общественное осуждение. Долгие годы эта хрупкая и, в то же время, уверенная в себе альфа отлично справляется с ролью спутницы, советницы и личного психотерапевта Ганнибала. Он решил обзавестись терапевтом в тот период, когда открыл собственную практику, оставив позади работу хирурга скорой помощи. Слишком большой процент пациентов, проходивших через операционную, становились игрушками в его руках. Только Ганнибал решал, кому жить, а кому умирать, судьба не так часто вмешивалась в его планы, как и правосудие. В попытке избежать последнего он и перешёл к другим формам воздействия. Или же просто находил психологическое влияние формой более утончённой, глубинной и требующей гораздо более высокоуровневых умений. — Многие люди используют это слово опрометчиво и не по назначению, — отвечает Ганнибал. — Но кому знать об осуждении больше, чем мужчине-омеге и женщине-альфе. Представители меньшинств, обладающие редким сочетанием первого и второго пола, всегда будут изгоями, и этот факт просто следует принять как должное, неизбежность, присущую современному обществу. — Дикари, сортирующие людей по группе их крови, — подтверждает его мысль собеседница. — Их не исправить. Но пока что ты не встречался с негативом, постоянно сопровождающим однополую пару. — Расскажи мне, — мягко, но требовательно просит Ганнибал. По эмоциям Беделии он понимает, что не ошибся, и как бы там не насмехался Уилл, интуиция Ганнибала так же хороша, как и прежде. — Я являюсь твоим психотерапевтом, а не ты — моим. Её голос тает в воздухе, звуковые волны теряются в пространстве широкого зала. Беделия всегда разговаривает тихо, но коллеги и пациенты привыкли её слушать и прислушиваться к её рекомендациям. Беделия кажется прозрачной: светлая блуза и юбка, лёгкие, плавные движения, тонкие, никогда не искажающиеся в гримасе губы. Кристальная идеальность Беделии не имеет ничего общего с деловой ухоженностью Аланы. Если красоту Аланы Ганнибал назвал увядающей, то красота Беделии — застывшая, вневременная. Он желал бы увидеть Беделию лежащей в большом контейнере, наполненном льдом, только так её внутренняя суть могла бы заслужить достойное её окружение. Ганнибал слегка прищуривает глаза и представляет, как гармонично смотрелась бы полупрозрачная кремовая блуза на фоне кристаллов льда. Воображение рисует светлые локоны, разметавшиеся в стороны, словно в эпатажной фэшн-съёмке. Самым приятным элементом композиции он видит нежную персиковую кожу, приобретающую соответствующий Беделии бесцветный оттенок, и крупинки инея на безжизненных губах. — Мы с тобой нечто куда большее, чем пациент и психотерапевт, не так ли? — невозмутимо возражает Ганнибал. — Ты пользуешься этим аргументом исключительно в тех случаях, когда это удобно тебе. Уголок её губ слегка приподнимается, а взгляд приобретает оттенок ехидства. — Тем не менее, я единственный твой пациент, чей мозг тебе интересен не только с точки зрения физиологии. — Или кулинарии. Улыбка Беделии становится открытой, она встаёт с кресла и направляется к бару. Провожая взглядом её фигуру, Ганнибал размышляет о том, какую часть Беделии он попробует первой, когда их отношения исчерпают себя. Должно быть, одну из двух элегантных ножек, которые стучат каблуками, издавая приглушённый цокающий звук. Ганнибал принимает из её рук бокал с розовым вином, а затем его собеседница снова присаживается в кресло напротив. Сеанс терапии окончен, но, тем не менее, беседа продолжается. — Быть женщиной-альфой — это постоянный вызов, — начинает свою исповедь Беделия. — Пока девочки-беты и омеги учатся красить глазки и флиртовать с альфами из параллели, от ученицы-альфы ожидают если не научных открытий, то, как минимум, превосходства в своём классе, а позже успехов в научной деятельности, либо карьере. — Ты преуспела и в первом, и во втором, — интересуется Ганнибал. — Способна ли ты чувствовать себя несчастной? Помимо психологии, которая для Беделии является скорее хобби, её основная профессия — невропатолог. Заслуженный врач, уважаемый коллегами и любимый пациентами. Когда они познакомились, Ганнибала зацепила глубочайшая грусть на дне её приветливо сияющих глаз. — Несчастье — слишком большая роскошь для меня, Ганнибал. — Беделия делает глубокий глоток, и мышцы на её шее едва заметно сокращаются. — Способна ли я ощущать себя счастливой? Временами завидую общественной глупости и недалёкости, мои подруги-омеги обладали одной-единственной целью — завести семью и нарожать своей или своему альфе новое поколение маленьких альф и омег. Они смотрели на меня, как на цель, и то не самую лучшую, потому что я не мужчина. — Чужая оценка не должна влиять на твою оценку самой себя. Тем не менее, Ганнибал знает, что его слова важны, одной ловкой фразой сейчас он может либо поддержать Беделию, либо сломать её окончательно. Люди — инструмент, на котором нужно играть тонко и аккуратно. И всегда вслушиваться в звучание. — Нельзя оградиться от мира, если не можешь задать ему собственные правила. — Беделия принимает мир как неизбежность. — Когда ты рождена альфой, перед тобой открыто два возможных пути. Либо создать семью с женщиной-омегой, чаще всего не самой красивой или успешной, потому что идеальные уже разобраны мужчинами, либо же стать содержанкой и личной рабыней такого же мужчины-альфы. В первом случае необходима профессия, чтобы обеспечивать свою женщину, предпочитающую роль домохозяйки, и своих не самых любимых детей. Во втором — образование и шик тебе также нужны, ведь мужчины-альфы берут в жёны альф только для статуса. Беделия слишком свободолюбива для того, чтобы быть вещью, и слишком асоциальна, чтобы переделывать кого-либо под себя. Ей нравится играть в кошки-мышки, но не лечить безнадежно больных пациентов. — Жена-альфа — выбор крупных начальников или мафиози, — продолжает она. — Это статус, а не любимая женщина, редкий бриллиант в его коллекции. Жена, которая вынуждена работать и преуспевать, чтобы поддерживать свой статус, и которая никогда не сможет подарить потомство любимому мужчине. — Ты совершаешь ту же ошибку, которую терапевт должен упреждать в рассуждениях своих пациентов, — комментирует её тираду Ганнибал. — Беделия, ты склонна судить других по собственным меркам и созерцать их счастье через кристаллы собственных очков с затуманенными стеклами. — «Что будет, если…» — это забавы для ученых, — смотрит недоверчиво, разочарованно. Причём, разочарование Беделии затрагивает не только её прошлый опыт, но и весь будущий, а также возможный в теории. — Тебе лично, Ганнибал, знакомы удачные примеры таких браков? — Белла Кроуфорд более чем довольна своей партией и своей участью, — возражает Ганнибал. — Видно, как они с мужем любят и заботятся друг о друге. Даже если Джек склонен манипулировать другими людьми и использовать их в своих целях, он никогда не позволит себе подобное поведение по отношению к своей жене. — Брак двух альф обречён на бездетность, интрижки с омегами на стороне и внебрачных наследников. — Ты будто бы убеждаешь себя в недопустимости самих чувств, Беделия, — Ганнибал делает самое простое и логичное заключение. — От чего ты пытаешься убежать? — Встреча с человеком, разделяющим моё презрение к чувствам, — она улыбается мягко и с любовью, — разве это не потрясающее везение? — Наша связь точно так же бесплодна, как и отношения двух альф, — уходит от слишком прямых признаний Ганнибал. — В придачу ко всему, она ещё и нетрадиционна. — Наша связь попросту экзотична, — констатирует Беделия, и исходящий от неё поток тепла обрывается, иссякает. — Ты даже не представляешь, насколько люди ненавидят однополые связи. Беделия отряхивает плотную кремовую юбку и уходит за новой порцией вина. Возвращаясь, она не устраивается в кресле, а просто становится с ним рядом, изучая то ли узоры на шторах, то ли оттенки собственных воспоминаний. — Когда я говорю, что мой партнёр — мужчина-омега, некоторые воспринимают спокойно, другие проявляют чрезмерное любопытство или даже цокают языком, — возвращается она к прерванному разговору. — В то же время, когда коллеги узнали, что моей пассией была женщина-альфа, раздулся полноценный скандал. Им было всё равно, насколько умна, образованна или красива моя подруга, они видели в нас изгоев, и в скором времени мы стали именно ими. — Изгоями? — переспрашивает Ганнибал. — Неужели их восприятие твоей цельной личности зависело лишь от того, с кем ты делишь постель? Беделия оборачивается через плечо, затем её взгляд снова устремляется в окно, несмотря на то, что они находятся на первом этаже, и, помимо лужайки, рассматривать особо нечего. Солнце опускается, и Ганнибал наблюдает, как оно скользит красными лучами по её светлым локонам. — Женщины особенно любопытны и чрезмерно жестоки, когда речь касается личной жизни, неважно, чужой или их собственной, — горько усмехается Беделия. — Альфы возмущались, неужели я вознеслась настолько высоко, что посмела иметь другую альфу. Озабоченные собственной ценностью, они приходили в смятение от одной мысли о том, чтобы оказаться в пассивной позиции. Омеги просто сражаются за каждую альфу как за источник благополучия, и союз между двумя альфами они воспринимали как ущемления своих мерзких омежьих прав. — А беты? — подталкивает её Ганнибал. — Беты… — вздыхает его собеседница. — Они всегда завидуют альфам, всегда на шаг позади, и как только им представилась возможность увидеть, как я споткнулась, так они сразу же поддержали своих младших омежек в забрасывании меня камнями. Напряжение в голосе всё нарастает, и Ганнибал мысленно рисует, как Беделия бросает на пол хрупкий стеклянный бокал. Осколки задевают её колготы, розовое вино растекается по дорогому светлому ковру. — Я вынуждена была уволиться с работы, а потом… — Её дыхание замирает на миг. — Потом мы всё равно расстались. — Разорвать отношения из-за сплетен? — искренне недоумевает Ганнибал. — Это вовсе не та строгая, стойкая Беделия Дю Морье, с которой я знаком. Ты позволила разрушить свою судьбу стайке мерзких омежек? — Я позволила это сделать её брату. — Закрытые глаза. Вдох. Выдох. Открытые глаза. — Если быть предельно откровенной, у меня не оставалось иного выбора. Всё уже решили за меня, как прежде сама природа определила мою последующую судьбу. Как и судьбу той, кого я любила. — Платон называл тело темницей души. — Беделия недовольно вздыхает и бросает в сторону собеседника пренебрежительный взгляд. Будто бы её реальные страдания зависят от высказываний мудрецов времен античности. — Я считаю, что тело — это не клетка для духа, а подопытный кролик. Человек никак не может влиять на то, какой исходный материал и с какими особенностями достаётся ему при рождении, тем более, не в состоянии менять силой воли имеющийся пол, но вот использовать своё тело и свой статус согласно своим желаниям и открывающимся возможностям — абсолютно во власти каждого, кто лишь задумается об этом. Просто большинство людей глупы, независимо от пола, и предпочитают плыть по течению. — Даже если ты рождён с самым высоким статусом в нашем обществе, это не защитит тебя от проблем, — продолжает Беделия. Прохлада в её тоне — как остывшее мясо. — Моя девушка была рождена в одной из элитных семей, обладающих родословной, историей и не испытывающих проблем материального плана. Помимо первосортного старта и лучшего из имеющихся полов, жизнь наделила её братом-бетой, который никак не мог простить сестре первородность. Породистость. Беделия тоже породистая, вот что привлекает в ней Ганнибала. Она похожа не просто на остывшее мясо, а скорее подобна нежной, едва тёплой телятине под клюквенным соусом. Такая нежная, что можно есть самими губами. Вечерами Беделия любит слушать сюиты Дебюсси и изучать проплывающие облака, лёжа на балконе. Модная современная модель старого проигрывателя и раритетные виниловые пластинки. Телесные чулки и бельё цвета марсала — как-то Ганнибал застал её в таком виде, не ожидающей визита ни Ганнибала, ни кого-либо иного. У Беделии роман с самой собой, и полюбить она могла только собственное отражение. Насколько сильно отличаются её чувства от чувств Ганнибала к Уиллу? — Брат называл нас только альфо… — Беделия глотает окончание слова. — Он желал видеть сестру омегой или хотя бы бетой, которая могла родить ему потомков для дела. Он не был одержим бизнесом, только своей властью над людьми, которую давали деньги. Пока мы встречались, брат терпел наши отношения только ради отца, а после его смерти… Нервные, неровные вздохи. Беделия пытается втянуть слёзы обратно под веки, будто бы подобное действие в её силах. Как и стереть воспоминания из самой глубины души. Забыть образы, наглухо впечатавшиеся в сетчатку. — Сразу после похорон он изнасиловал её так, что пришлось накладывать швы. — Сейчас Беделия говорит быстро и внятно, будто бы, рассказав историю целиком, сможет избавиться, очиститься от неё. — Я предлагала бежать вместе, она же уверяла, что благодаря силе денег и связей её брата нас найдут в любом месте. Я понимаю, почему она бросила меня — никаких слезливых разрывов, просто прекратила общение. Удалилась из соцсетей, сменила номера, я знала, что она жива, только по газетным вырезкам. Она боялась, что меня постигнет её участь, мы пытались защитить друг друга и при этом остались разделёнными океаном непонимания. Поверь, если у тебя будут отношения с омегой, найдётся какой-нибудь альфа, который сочтёт вас неуместными, недостойными жить и годными только на то, чтобы ублажать его узловатый член. Ты можешь убить одного, но найдётся следующий. Поверь, эта история никогда не кончится. Ганнибал погружается в мысли о том, когда произошла рассказанная история, и почему Беделия никогда не открывалась ему прежде. По всей вероятности, описанные события происходили уже после их знакомства, но до начала плотного сотрудничества. Думая о прошлом Беделии, Ганнибал не фантазирует, не прорисовывает в уме образы её встреч или расставаний, как он это делал во время рассказов Уилла. История о любом другом её романе не вызывает в нём ни мучительной ревности, ни нарастающего возбуждения, и тем более, он не будет выражать сожаление по поводу давно минувших неурядиц прошлого. Ганнибал откидывается на спинку стула, и в этот момент он честно готов признаться себе, что даже текущие измены Беделии не смогли бы всколыхнуть в нём никаких эмоций, имей она гарем из альф и омег любого пола. Именно поэтому её измены бессмысленны. Беделия для него подобна вещи, которая существует исключительно в тот промежуток времени, когда ею пользуются. Как будто столовый сервиз, который достают из шкафа, а после обеда тщательно отмывают и возвращают на прежнее место. Хозяева никогда не задаются вопросом, не грустят ли тарелки в шкафу, а, быть может, их стоит развеселить. Всё прочее время они просто не существуют. В отличие от Беделии, Уилл существует всегда. Ганнибал думает о нём во время пробуждения и когда ложится спать. Мысли о недоступном возлюбленном преследуют его по дороге на работу и когда он готовит ужин. Не думать получается только во время сеансов, когда Ганнибалу приходится полностью погрузиться в размышления пациента. — Считаешь лёгкой и допустимой возможность меня поранить? — он прерывает ироничным вопросом ставшее неловким молчание. — Считаешь, есть люди, которым невозможно сделать больно? — с таким же тоном отражает Беделия его иронию. — Поранить можно даже очень сильного человека, а влюблённость делает тебя уязвимым. Чем ценен он, Уилл Грэм, стоит ли он той боли, которую тебе могут причинить? Ганнибал колеблется с ответом, и в итоге просто позволяет своим мыслям вылиться наружу, без прохождения дополнительных фильтров. Он практически никогда не произносит необработанные фразы, как сам считает дурным тоном выкладывать после конференций необработанные фотографии. — Он понимает меня. Беделия отставляет в сторону бокал и направляется прямо к Ганнибалу. Пока протекал их разговор, вечер уже опустился на город, и во тьме практически неразличима едва скрываемая злость на её лице. — Я понимаю тебя, — говорит она не то чтобы дерзко, но с обидой. — Знаю твои грязные секреты, не считаю твои измены изменами. Каждый шаг — новый аргумент, удар каблуком по полу — стук секундной стрелки. — Выгораживаю тебя перед Кроуфордом и его сворой, ухаживаю за твоими бетами… Беделия обходит его по кругу и упирается лицом в его спину. Наверное, опять на пиджаке останутся следы от её тонального крема. — Ты не в обиде, Беделия? — спрашивает практически утвердительным тоном и разворачивает её к себе лицом. — Я не в обиде, Ганнибал, — отвечает она слегка испуганно. Их разговор заканчивается поцелуем со вкусом розового вина.

***

Настойчивый звонок в дверь отрывает Ганнибала от приготовления утреннего кофе. Последний раз настолько рано его побеспокоил переписчик населения, которому, по причине собственной настойчивости, как раз и не удалось завершить переписку. Ганнибал открывает в одном халате, крепко сжимая нож в руке. На пороге оказывается по обыкновению ухмыляющийся Уилл, правда на этот раз в его руке — поднос с двумя пирожными. Он показательно втягивает через ноздри тёплый воздух. — Чувствую, я попал как раз на кофе. На кофе и на запах самого Ганнибала, который тот не привык демонстрировать людям, потому что обычно гости к нему приходят исключительно по вечерам. Надо будет порасспрашивать Уилла, какие именно подавители он принимает. Сейчас же Ганнибала волнует другой вопрос — чего именно хотел добиться Уилл своим поступком? Поставить Ганнибала на место, указав на неуместность вторжения в личное пространство? Как долго Уилл будет обращаться с ним по принципу «Не надо меня психоанализировать»? Конечно, Ганнибал допускает мысль, что одной своей десятой частью Уилл желал сделать ему приятно, как сделал приятно Джеку, неудачно польстив его логике. Но по большей части этот отзеркаленный жест — слишком явная насмешка над привычками Ганнибала, которую гость даже не старается скрыть. Он привычным жестом — как у себя дома — сбрасывает обувь и спортивную жилетку, а затем проходит в дом и, без лишних церемоний, усаживается на одном из кухонных кресел, предварительно шлёпнув пирожные на стол. Когда Уилл полузадумчиво подгибает ногу, вольготно устраиваясь на кресле, кажется, что даже медная, идеального цвета кофеварка, выписанная из Бельгии, начинает краснеть совместно с хозяином дома. — Мне нужно поговорить с тобой об Эбигейл. — Когда Уилл переходит к делу, его выражение лица наконец обретает серьёзный оттенок. — Там, где над нами не будут нависать поучительно-скучные лица Аланы и Джека. Раз ты сегодня направляешься в Куантико, мы встретимся с ними в самое ближайшее время. Манипуляция. Первая — поступить так, как поступает Ганнибал, вторая — заручиться его доверием, оградив их двоих от группы остальных коллег. Тёмной части Ганнибала Уилл нравится всё больше, несмотря на то, что никаких отношений у них не будет и быть не может. — Ты мог подождать до сеанса, — отвечает Ганнибал, заботливо протирая салфеткой паровую трубку. — Во-первых, до него три дня, — безапелляционно заявляет Уилл. — Во-вторых, ты можешь меня записывать на диктофон. — Что, если ты меня записываешь на диктофон? На этом предположении голос Ганнибала действительно становится грубым, правда, ему самому сложно сказать — естественное ли это раздражение или же ответный сигнал на поведение Уилла. Сам же Уилл попросту пожимает плечами. — Если я буду записывать, я предупрежу. На долю секунды взгляд его выдаёт возможную угрозу, будто бы он и вправду в чём-то подозревает Ганнибала, а затем Уилл снова обретает наигранно-беззаботное спокойствие, такое же чистое, как принесённые им белые пирожные. Нет, они не будут выдирать друг другу волосы, как две зарвавшиеся омеги, по-женски дерущиеся за понравившегося альфу или же место под солнцем. Их общение — также конкуренция, но абсолютно иного толка. С трудом Ганнибал признаётся себе, что их споры не лишены доли флирта, — видимо, Уилл приучился флиртовать с омегами тоже, если ему в привычку постоянно скрывать свой второй пол. — Сахар, сливки? — заботливо спрашивает Ганнибал, отражая проявленное к нему показное дружелюбие. — И то, и другое, желательно, по две порции, — ничуть не смутившись, кивает Уилл. Простота его ответа так и подбивает Ганнибала сказать нечто вроде «Чувствуй себя как дома, но не забывай, что ты в гостях», но прямые атаки — это удел Уилла, Ганнибал же привык действовать более тонко. — Почему бы не обсудить твои мысли в присутствии самой Эбигейл? — интересуется он вежливо. — Как минимум потому, что она сбежала из больницы сегодня ночью. — Уилл одновременно жестикулирует руками, бровями и носком на согнутой ноге. — Весьма вовремя, смею отметить, потому что вчера Джимми с Браем нашли на неё новый, весьма интересный компромат. — Компромат, подтверждающий её связь с убийством Николаса? Ганнибал вежливо ставит на столик перед Уиллом чашку сладкого кофе и тарелочку с пирожным, дополнительно посыпав его сахарной пудрой с ароматом корицы. Даже готовые блюда он привык доводить до совершенства согласно собственному вкусу. — Тут нечего подтверждать. — Уилл неосторожно делает большой глоток кофе, ни капли не смутившись, что тот только с огня. — Это я знал ещё вчера. Криминалисты подтвердили причастность Эбигейл к убийствам своего отца. Списки слушателей на днях открытых дверей в трёх колледжах, билеты на электрички, отсутствие Эбигейл в школе в положенные дни. Идеальная картинка. Уилл почти что щёлкает пальцами, чуть не забывая, что держит ими чайную ложку. — Мне до последнего хотелось верить, что это не так, — Ганнибал соболезнующе опускает голову. — Мне тоже. — В интонации Уилла проскакивает нотка искренности, которую он тут же старается скрыть. — Открытым остается вопрос, кто же убил Кейси Бойл и Мариссу Шур. Пока что восемьдесят процентов я ставлю на то, что это была либо Эбигейл Хоббс, либо сам Николас Бойл. Ганнибал устраивается в кресле напротив, интеллигентно наклоняя чашку к вытянутым губам. Он — весь внимание. — Николас кажется самым простым вариантом, тем более, его ДНК найдено на теле одной из жертв. А если следы и остались на Кейси, то это не вызвало бы подозрения у следователей, обследующих сцену преступления в первый раз. Скажем, она вполне могла носить рубашки брата. Уилл отодвигает столик и задумчиво складывает руки в замок. — Любой мало-мальски соображающий психиатр допустит массу причин, которые могли побудить Николаса убить сестру — от элементарного сексуального влечения до не менее элементарной ревности к родителям. Злость и агрессия копились в нём годами, до тех пор, пока убийства Гаррета Хоббса — а выбирал он девушек, так похожих на Кейси — не стали своеобразным триггером, подтолкнувшим его к действиям. Можно замести следы, спихнув вину за смерть сестры на пока что не пойманного серийного убийцу. — С каждой фразой голос Уилла твердеет, а темп повествования ускоряется, будто бы он боится забыть, упустить какую-то важную деталь. — Он приходит к дому Хоббсов с той же целью — доказать собственную невиновность, перенести свою вину на Эбигейл и её папашу. То ли у нашего мальчика тараканы в голове, и делает он это подсознательно, то ли он тонко чувствующий психопат, и действует по расчёту. Истину теперь мы так и не узнаем, но следующий шаг в этой версии событий очевиден — Николас видит Мариссу, агрессивную Мариссу, так сильно напоминающую его сестру. Убив раз, он не может удержаться от этого кайфа, желая убивать снова и снова. — Тебе хотелось убивать снова и снова после того, как ты отправил на тот свет папашу Хоббса? — позволяет себе встрять в повествование Ганнибал. Хорошая попытка, — одними бровями отвечает Уилл, и выглядит это так, будто бы он гладит по голове собачку, удачно справившуюся с заданием принести ему брошенную резиновую кость. — Итак, — продолжает он оборванное повествование. — Дальше Ник не останавливается, оглушает тебя и Алану, а затем нападает на Эбигейл, но она тоже, как мы выяснили, не лыком шита, стаж убийств у неё побольше, поэтому наш новоиспечённый маньяк получает отпор, а именно — нож в живот. Другой вопрос, как бы Эбигейл успела так быстро справиться с трупом и следами, не зная, как долго вы пробудете в отключке. Или же она могла убить его позже — тело пролежало в холодной земле, сложно определить точную дату смерти. — Почему она не представила свой поступок как самооборону? — возражает Ганнибал. — Это выставило бы её виноватой, а наша малышка и так боялась, что всеведущее ФБР прознает о её помощи Хоббсу. — Уилл опять почти невинно пожимает плечами. — Святая неопытность. Убрать следы у неё получилось лучше, чем подумать о последствиях собственных поступков. Распространённая схема начинающих серийных убийц. — У тебя ещё есть версия, что девушек убила Эбигейл, а Ник просто попался под горячую руку? — Ганнибал последним глотком допивает почти остывший кофе. После первого глубокого глотка чашка Уилла так и остаётся одиноко стоять на столе рядом с почти нетронутым пирожным. — Она тоже вполне логична, — подтверждает Уилл. — Кейси она могла убить, чтобы впечатлить отца, Мариссу — чтобы впечатлить кого-то нового, тебя или меня, например, а Николас — да просто парниша, который либо застукал её, либо оказался в ненужное время в ненужном месте. Возможно, Эбигейл сначала его выпотрошила, а потом уже оглушила свидетелей, чтобы вы не мешали ей прибираться, а делать это наша девочка умеет быстро и аккуратно. Кстати, именно аккуратность обоих убийств и будто бы случайно подброшенная кровь Николаса на зубах Мариссы и говорит в пользу этой версии. Ганнибал глубоко выдыхает — кажется, он и забыл, что должен готовиться к рабочему дню. — У тебя осталось ещё двадцать процентов, — говорит он. — Это какой-то конкретный человек, или просто допустимая погрешность? Уилл сразу же включается, понимая, о чём спрашивает Ганнибал, значит, он ожидал этого вопроса. — Ты присутствовал на моей лекции, посвящённой Подражателю, — отвечает Уилл более чем серьёзно. Кажется, эта версия — его любимая. — Мне показалось, версия с независимым серийным убийцей, который наследует чужие преступления, захватила твою фантазию. — Можно сказать, я даже в неё влюблён. — Уилл улыбается, но так полусерьёзно, чтобы его нельзя было понять однозначно. В любом случае эти слова — достаточный повод опасаться диктофонов. — Какая ловкость — обходить систему правосудия, постоянно перекладывая ответственность за свои творения на других. — Думаешь, он действовал раньше? Ганнибалу кажется, что проявленная им заинтересованность так и не получилась достаточно отстранённой. Неплохо, если Уилл не заметил эмоций, которые можно было бы расшифровать как личную заинтересованность, а не профессиональное любопытство. — Поверь, я видел много убийств, и редко встречал такую поразительную аккуратность в сочетании с открытой креативностью. Если этот человек существует, и он настолько талантлив, как я предполагаю, Подражателю впору соперничать даже с Чесапикским Потрошителем. — Доверяю твоему профессиональному чутью. Ганнибал подтверждающе кивает, а затем принимается за уборку использованной посуды.

***

Пока Ганнибал прогревает салон Бентли, Уилл по-хозяйски плюхается на переднее сидение, а затем откидывается на спинку кресла и не спеша блуждает взглядом по обивке интерьера. — Мой автомобиль остался в Куантико, — поясняет он будто бы промежду прочим. — Я посчитал неразумным садиться за руль, после того как не спал практически сутки. Уилл не чувствует неловкости, пользуясь гостеприимством Ганнибала, но ему некомфортно заявлять о собственной слабости. Наверное, Ганнибал был полностью ослеплён своей придуманной влюблённостью, раз проглядел в Уилле все типичные признаки омеги. Либо же ему просто не хочется признавать, что Уилл мастер обмана не хуже самого Ганнибала. Интересно, какие тайны он ещё скрывает? — Но ты посчитал разумным добираться на перекладных до Балтимора, чтобы выпить чашечку утреннего кофе. — Как терапевт, ты должен знать, что смена деятельности приравнивается к отдыху, — иронизирует Уилл в ответ. — Но моей целью было не просто развеяться, так что полагаю, наша беседа себя оправдала. — Как твой терапевт, полагаю, тебе иногда следовало бы меньше думать о работе, — поддерживает его тон Ганнибал, и машина трогается с места. — Включаешь папочку? — Уилл садится ровно и устремляет взгляд на дорогу. — Не знаю, что тебе там говорил мой папочка Джек, но я вовсе не нуждаюсь в опеке. — Агент Кроуфорд, — Ганнибал намеренно берёт официальный тон, — сообщил, что специальный агент Грэм слишком погружается в собственную работу, а, следовательно, в сознание маньяков. Он отмечает, что удар достиг цели, Уилл скривился на слове «специальный», которое было не самым удачным эвфемизмом слова «неудавшийся». Значит, собственная эмоциональная нестабильность допекает Уилла больше, чем он пытается продемонстрировать окружающим. — Мои изъяны в одной сфере абсолютно не свидетельствуют о некомпетентности в другой, — жёстко рубит он в ответ. — Агент Кроуфорд постоянно манипулирует моим желанием спасать жизни, и я вовсе не желаю его разочаровывать. — Ты спасаешь жизни ради папочки Джека? — Вопреки выдержке, Ганнибалу не удаётся скрыть удивление в своём голосе. Уилл складывает руки и цокает языком, а затем забрасывает в рот пластинку жевательной резинки. — Знаешь, в детстве, когда я халтурил, отец, мой настоящий отец, говаривал, — Уилл поучительно выбрасывает указательный палец вперед, — что свою работу следует либо делать хорошо, либо не делать вовсе. Я просто привык делать свою работу хорошо. Видимо, тема исчерпывает себя, и Уилл начинает погружаться в приятную полудрёму, но, стоит автомобилю резко притормозить на повороте, как пассажир просыпается и сразу же возвращается к прерванному разговору. — Какие твои оправдания? — спрашивает он взыскующим голосом. — Успешная практика, нет недостатка в пациентах, но всё же, ты находишь время составлять отчёты и психологические заключения для Бюро. Твой альтруизм и человеколюбие отметаю сразу, вслед за ними — и материальные мотивы. Был бы ты альфой, можно было бы решить, что твой магнит я или Алана, но Джек тебе абсолютно непривлекателен. Ты что, пишешь новую монографию? — Как будто ты прочёл предыдущую, — хмыкает Ганнибал в ответ и прибавляет скорости. — И почему ты вдруг отметаешь материальные мотивы? — Я на пятом разделе, «Социальная изоляция у подростков». Уилл достаёт из кармана очередную жевательную резинку и закидывает пластинку в рот, он пытается делать хоть что-нибудь, лишь бы не уснуть по дороге. — Пятый — о высших учебных заведениях, — поправляет его Ганнибал. Уилл настолько заинтересован своим лечащим врачом или же ищет на него компромат? Дорого же обойдётся Ганнибалу его психоанализ. — Мог бы хоть сделать вид, что удивился, — ворчит Уилл. — А материальные мотивы отметаю по той простой причине, что ты не одинок. Костюмы с иголочки, дорогой парфюм, элитная марка авто… И эти следы на руках, которые никак не скроют твои манжеты. Они останавливаются на выезде из города, и Уилл берёт его руку в свою, поднимает рукав пиджака повыше, а затем проводит по следам тыльной стороной ладони. Это мимолётное касание подобно лёгкому поцелую. Ряд автомобилей двигается, и волшебство рассеивается, тает. — Предпочитаешь пожёстче? — не удерживается от вопроса Уилл. — Даже во внерабочее время ты не можешь удержаться от составления профилей, — Ганнибал старается отвечать невозмутимо, но его голос едва заметно ломается. Смущает его больше не повышенная проницательность и наблюдательность Уилла, сколько сама пикантность темы, которую они взялись обсуждать. Резко уйти от неё было бы как-то по-подростковому незрело. — Профиль я давно составил, — Уилл выдувает пузырь из жевательной резинки, и он лопается, прилипая к губам. — И как раз твои экзотические склонности полностью в него вписываются. Ты не допускал, к примеру, что я играю не в детектива, а в судмедэксперта, пытаясь восстановить картину по уликам? Были ли руки связаны за спиной, заведены за голову или же зафиксированы у спинки кровати… Ганнибал краснеет, хотя, будь на месте Уилла другой омега, Ганнибал ловко поставил бы его на место или же попросту включил в список ингредиентов к следующему званому вечеру. На самом деле это норма, успокаивает он сам себя. Омеги любого пола склонны часами обсуждать секс, самцов, способы их привлечения и физические характеристики испробованных членов. В приличном обществе о сексе не говорят, а иногда, наоборот, говорят слишком много. Будь на месте Ганнибала другой омега, он с нескрываемым удовольствием похвастался бы своим приключением в постели, включая любые интимные подробности. Будь на месте Ганнибала другой омега, Уилл попросту не задавал бы ему таких вопросов. Уиллу нравится мстить и вынуждать Ганнибала чувствовать себя неловко. — Запястья привязаны к лодыжкам, — констатирует Ганнибал свершённый факт, будто бы повествует о клиническом случае, а не раскрывает потенциальному любовнику все подробности своих предпочтений в сексе. — Профиль составлен? — Не полностью, — Уилл хмыкает и невольно подхватывает врачебный тон, которым Ганнибал обычно разговаривает с пациентами. — Теперь типаж твоего партнёра стал ещё более интересен. По всем закономерностям этот альфа тоже должен быть экзотичным. Это рискованный папик-мафиози или же какой-нибудь тонкий ценитель изящных искусств? — Моя альфа женщина, — выдаёт он невозмутимым тоном. Пришло время Уилла смущаться. От удивления тот даже глотает жвачку. — О господи, Ганнибал, женщина! — Вместо ожидаемой ехидной улыбки Уилл со всего размаху хлопает себя по коленям. Всё можно списать на усталость и эффект неожиданности, но некорректность Уилла сложно назвать ненамеренной. — Ты что, действительно занимаешься этим с женщиной? — Представь себе. — Ганнибал пытается выставить ситуацию таким образом, будто бы это Уилл ничего не понимает в изысканных лакомствах. — Каков твой типаж? — Мои вкусы слишком традиционны, чтобы о них вещать, — пожимает плечами Уилл. Но всё же они ещё в пути, так что рассказать ему придётся в любом случае. — Высокие парни, с крепкими руками, чаще мулаты или просто смуглые. Предпочитаю не сайты, а бары, там сразу чувствуется запах, невмоготу договариваться о встрече, когда допустим риск обмана или игнора. Чаще всего это одноразовые встречи, разве что, я кого-то забыл да перепихнулся с ним ещё разок. Неведомо, что больше смущает Ганнибала — то ли разговор о возбуждающих вещах с желанным партнёром в то время, когда, вообще-то, следует наблюдать за дорогой, то ли сам грязный язык повествования, который далеко не все пациенты себе позволяют в его присутствии. Самое примечательное — Уилл говорит об этом, словно заняться сексом настолько же просто, как почистить зубы. Ну, хорошо хоть в этой сфере не требуется вмешательства терапевта. — У тебя был половой акт с женщиной? — колет его Ганнибал в ответ. — Однажды, — Уилл не кажется смущённым. — Это происходило с омегой и было ужасно скучным, вообще ни разу не похожим на нормальный секс. И да, всё равно это всплывёт, я как-то предлагал отношения Алане, но она, как ей казалось, необидно намекнула, но, на самом деле, достаточно прямо заявила, что низкоуровневые семьи не для неё, и вообще, она ждёт своего альфа-самца. Запрос-максимум для омеги женского пола. — С терапевтической точки зрения, я расцениваю твой поступок как весьма неоднозначный, если не сказать мазохистский, — саркастично комментирует Ганнибал. — Предлагать брак человеку, секс с которым ты назвал отвратительным. — Печать в паспорте — всё равно, что подавитель, только в более серьёзном масштабе, — поясняет свои действия Уилл. — Чтобы каждая мимопроходящая альфа не считала своим священным долгом тянуть свои мерзкие ручонки к моей заднице, пока я сам этого не позволю. — Будто Алана позволяла бы тебе ежемесячные визиты в бар, — Ганнибал даже не пытается скрыть усмешку на своём лице. Раз уж играть — так в открытую. — Не терапевтически с твоей стороны называть мою задумку идиотской, так что можешь толерантно заявить, мол, как же отлично, что она не сбылась. — Потрясающе, как Уилл, проявив грубость в самом начале разговора, требует толерантности по отношению к своим взглядам. Удивительная невозмутимость. — Но ещё менее вероятно, что я когда-нибудь выйду за альфу-мужчину. — Боязнь постоянных отношений не менее опасна, чем страх перед сексом, — продолжает прерванный разговор Ганнибал, когда они поднимаются в лифте академии в Куантико. — Наши варварские традиции опасны, — резко бросает Уилл. — Омега вынужден дожидаться любимого с работы, варить ему куриные супчики и, в придачу, нарожать кучу детишек. — Люди склонны менять своё отношение к этому с возрастом, — говорит Ганнибал. В это время двери открываются, и у них в запасе времени буквально на парочку фраз. — Если ты читал мой файл, не мог не прочесть о стерилизации, — огрызается Уилл. Не хотелось бы завершать разговор на подобной ноте. — Я бы тоже никогда не вышел за альфу-мужчину, — фраза тонет в приветствиях судмедэкспертов, но взгляд Уилла — резкий, глубокий — напоследок проникает прямо в глубину его глаз, оседает в желудке горьким послевкусием. Первое, что Ганнибал фиксирует в памяти, когда переключает внимание с бесконечного щебета Прайса и Зеллера, это характерные для верёвок следы на лодыжках. — Кое-кто ещё предпочитает пожёстче? — шепчет ему на ушко Уилл.