Чувства и чувственность

— Почему ты не позвал меня с собой, когда понял, что жертва находится в доме неподалёку? Зачем отослал меня под первым попавшимся предлогом, заставив думать, что моя работа важна? Ганнибал смотрит на Уилла не обвиняюще, а скорее с сочувствием. Так смотрят на больную бездомную собаку, когда хотят её погладить, но не готовы забрать к себе домой или хотя бы оплатить дорогостоящее лечение. — Я опасался за твою жизнь. Уилл расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке, скользит рукой в образовавшуюся прорезь и сжимает мышцы на плечах. Одна из немногих вредных привычек Уилла, которые он не может контролировать. Жест одиночки, которому некому даже размять спину после тяжёлого рабочего дня, а на профессионалов нет ни времени, ни сил. Ганнибал легко может солгать, что проходил курсы массажа. Маловероятно, что Уилл заметит разницу, но этот способ соблазнения напоминает сюжет дешёвой порнографии. Ганнибал закрывает глаза, затем открывает их вновь. Громкий щелчок пальцами. — Уилл хотел защитить меня от опасности. Оградить от вещей и людей, которые могли бы представлять для меня угрозу. Иронично-скептическая усмешка Беделии только подтверждает тот факт, как отвратительно Ганнибал умеет лгать. Он хорош во лжи только тогда, когда вопрос не задевает его собственных чувств. Если учесть, что люди способны заинтересовать его крайне редко, особенно в мере, достаточной для возникновения влюблённости, остальное время он практически неуязвим. — Ты пытаешься сказать, что Уилл хотел защитить тебя так, как альфа защищает своего омегу? — уточняет Беделия, даже не скрывая своей иронии. Ганнибал приосанивается и складывает руки на коленях. — Да, именно это я и имел в виду. Поза Беделии отражает его собственную — правая нога закинута на левую, ладонь правой руки лежит поверх костяшек левой. Если в момент волнения Ганнибалу свойственно нервно перебирать пальцами, то Беделия совершает скорее некоторые поглаживающие движения одними подушечками. Аккуратные ноготки покрыты бесцветным лаком, солнечный свет пробивается из-за её плеча, да и вся его собеседница кажется более прозрачной, чем обычно. Невесомой. — Тебе следовало бы перестать безнаказанно наслаждаться своими иллюзиями, Ганнибал. Беделия, ты сама практически являешься иллюзией. Не более чем моим внутренним голосом. — Пора принять тот факт, что Уилл такой же омега, как и ты. Даже если защищать других он выбрал своей профессией, наивно с твоей стороны принимать его страсть к работе за его страсть к тебе. — Моя страсть к нему тоже является иллюзией, Беделия? Свет ослепляет глаза, и сложно различать даже контуры её фигуры. — Мы начинаем страстно желать то, что видим каждый день. Твоя страсть является чем угодно, но не любовью. Любящий человек никогда не станет подвергать любимого опасности, не будет устраивать ему проверок и испытаний. — Беделия замолкает, а потом начинает говорить вновь. — Ты второй раз отправил его на смерть, а сам остался при этом сторонним наблюдателем. Ганнибал издаёт звук, напоминающий мурлыканье довольного кота, правда, коты при этом ещё выпускают когти из мягких подушечек на пушистых лапках. — Если с Хоббсом я просто повернул планету под нужным мне углом, то с Гамбом я не делал ничего. Вообще ничегошеньки. — Именно! — подхватывает его тон собеседница. — Поймав его тяжёлый взгляд, ты уже точно знал, что он направляется в логово к маньяку, убившему пятерых человек, а может быть и более. А все твои действия заключались в том, чтобы не делать ни-че-го. Ты просто дал шанс Уиллу погибнуть. — Я дал ему шанс победить. Беделия вздыхает и показательно смотрит вверх, разве что не прикрывает ладонью лицо. Всё меняется, и кажется, что веки отсутствуют, отсутствуют сами глаза, а яркий свет струится не из-за её плеча, а с самой глубины её пустых глазниц. Светлые волосы обрамляют череп, как это случается с мертвецами, долго пролежавшими в помещении с чрезвычайно сухим воздухом или в очень сухом грунте. — Предположим, все твои сомнительные попытки флирта увенчаются успехом, и он полюбит тебя, — допускает Беделия. — Будет ли Уилл прощать все твои измены, как их прощаю я? Или же ваше эфемерное счастье продлится до первой течки, когда он направится в бар снимать очередного накачанного мулата, чтобы тот впечатывал его в кровать пять часов без перерыва? А ты пойдёшь писать смс своему томному Альберту. Ганнибал не понимает, откуда Беделии известны вкусы Уилла, почему она цитировала сказанные им ранее слова. Неужели доктор Дю Морье опустилась до банального подслушивания под дверью? Нет, должно быть какое-то другое объяснение. Ещё более удивительно, откуда ей известно о визите Альберта. — Кстати, почему ты сегодня ждёшь его? — Беделия показательно-томно втягивает воздух, а потом прикрывает нос рукой, как будто бы веером. — У тебя определённо нет течки. Ганнибалу не остаётся ничего иного, кроме как смущённо отвести взгляд в сторону. — Хорошо, что ты не лжёшь про взаимовыручку и всё такое, — продолжает она. — Я знаю тебя много лет, Ганнибал, и ты в курсе, как меня раздражает беспричинная и неумелая ложь. «Я знаю тебя много лет, Ганнибал», — повторяет ему призрак Беделии. Вторая Беделия сидит почему-то на журнальном столике, покачивая в воздухе ногой с вытянутым носком. Шпилька каблука кажется угрожающе-острой. — Без собственной выгоды ты палец о палец не ударишь, не то, что будешь раздвигать перед кем-то ноги. — Настоящая Беделия перетягивает на себя всё внимание, и призрак пропадает, рассеивается. — Одна часть тебя хочет забрать Уилла себе, сделать его своим полностью, вторая же страстно жаждет избавиться от него навсегда, чтобы больше никогда не чувствовать, не испытывать эту жгучую боль от невозможности обладать желаемым. Когда ты посылаешь Уилла на смерть, ты как будто подбрасываешь монетку, надеясь, что одна из двух твоих сторон окажется довольна. Беделия для иллюстрации собственных слов подбрасывает вверх юбилейную монетку, французский франк, который уже вышел из оборота. Наверное, монета коллекционная, Ганнибал различает петуха, вычеканенного на одной из сторон. Дальше происходит невероятное — франк не падает вниз, а зависает в воздухе, стоя ровно на ребре. Решение выпить перед консультацией расслабляющий чай явно было опрометчивым. — Ты считаешь свое наваждение чувственным, — продолжает его терапевт, потому что сам Ганнибал не может вымолвить и слова, язык в его рту кажется скользким, тяжёлым, неподъёмным. — Наивно верить, что сможешь выбить клин клином и избавиться от наваждения, просто заменив душевное влечение несколькими часами жаркого секса. — Необычайно жаркого секса, Беделия, — всё-таки решается молвить он. — Такого, как никогда не было у нас с тобой. Ганнибал закрывает глаза, затем открывает их вновь. Громкий сигнал только что полученной смс. «Дорогой, мы практически приехали». Тактичность и пунктуальность — в этом весь Альберт. Вино на день рождения урожая именно того года, когда родился Ганнибал, билеты в лучшую ложу на театральные премьеры, и при этом никаких навязчивых звонков или допросов. Его любовник-альфа идеален по всем допустимым параметрам, за исключением одного — Ганнибал его совершенно не любит. Он обнаруживает себя лежащим на диване в одном запахнутом халате, когда раздаётся вежливый, аккуратный звонок в дверь. На пороге стоят двое: Альберта Ганнибал целует в губы, чуть приподнявшись на цыпочки, с его спутником вежливо здоровается. Альберт красив, по-мужски красив — отлично сложенная фигура, светлые, чуть вьющиеся волосы, которые он обычно зачёсывает назад, но в самом процессе они разлетаются в стороны, иногда щекочут лицо Ганнибала, когда они прижимаются в экстазе близко-близко друг к другу. С Жозефом Ганнибал знакомится впервые, несмотря на то, что его лицо ему знакомо по вечерам классической музыки. По статуре он приблизительно такой же, как Альберт, но типаж его абсолютно иной. Высокий крепкий мулат с накачанными руками — наверняка именно такие по вкусу Уиллу. Надо же, Ганнибал затеял это всё, чтобы не думать об Уилле, а вместо волшебного избавления будет думать о нём ещё больше. Бесконечная ловушка. Дело вовсе не в том, что Ганнибал ленится наряжаться для гостей, просто Альберта он всегда встречает в халате. Эта традиция преследует единственную цель — не скрывать естественный запах, обычно упакованный под воротничками и манжетами рубашек и многослойных костюмов. Позволяя запаху течь, наполнять прихожую и спальню, Ганнибал раскрепощается в той же мере, как если бы на нём был последний эксклюзивный костюм одного из модных домов и несколько капель дорогого парфюма. Ганнибал купается в своём собственном аромате и аромате своего любовника, и это сочетание действует на него, как афродизиак. Привычный их ритуал включает в себя два бокала вина и пятичасовой марафон. Они изредка обедают в одном уютном ресторане в центре Балтимора. Дома у Ганнибала они редко доходят до второго блюда, и еда остывает непозволительно быстро. Сегодняшний коктейль смешан с резким, пряным запахом ещё одного альфы, сам Альберт пахнет гораздо мягче. Жозеф пьёт бордовое вино и рассматривает обстановку дома. Самодовольный, властный, чувствует себя хозяином даже в гостях. Ганнибал не сомневается, что омеги текут, стоит им приблизить свои чувствительные носики к его ладони, пока второй рукой Жозеф гладит их шею, а затем с силой сдавливает горло. Он не прикасается к Ганнибалу, только приближается и обнюхивает, но смотрит при этом словно на свою собственность. Ганнибал презирает этот взгляд в других альфах, но когда Уилл им командует, нет, даже приказывает ему поехать в одно место или заняться другим, Ганнибала это неизменно возбуждает. Альберт имеет так мало общего с грубыми и властными альфами-мужланами. Альберт мягкий, чувственный и вкусный, как изысканный коктейль, как нежный мармелад, как крупный букет весенних цветов. Ганнибал зарывается в его объятия, и они сливаются в сладком и неспешном поцелуе. Влажные языки переплетаются, а припухшие от возбуждения губы едва касаются друг друга. Ласкам двух зрелых мужчин чужда неумелая торопливость подростков — некуда спешить, если оба знают, что времени вдоволь, и они ещё успеют набрать свой темп. Неприятно колет под ложечкой, когда Ганнибал осознаёт, что его желание продлить поцелуй с Альбертом одновременно является желанием оттянуть близость с Жозефом. Он жаждет спрятаться, скрыться от него в надёжных и успокаивающих объятиях Альберта. Они давно договаривались, фантазировали об этой встрече, и Ганнибал согласился на неё полностью добровольно. Если быть предельно точным, он сам и предложил не откладывать интересный эксперимент в долгий ящик ожидания. Но сейчас Альберт проявляет свойственную ему чуткость и ловит настроение и страх своего любовника. Уверенным жестом он приподнимает голову Ганнибала, охватывая её с двух сторон своими широкими ладонями, а затем заглядывает ему прямо в глаза. — Ты принял какие-то вещества перед нашей встречей? — спрашивает он недоверчивым тоном, но при этом по-отечески заботливо. — Всего лишь чай, не более того, — отнекивается Ганнибал, пытаясь увести голову в сторону. По всей видимости, незаметно для самого Ганнибала, его поведение зашло куда дальше обычной омежьей развязности. — Ганнибал, ты решил не чувствовать ответственности и сделать это спьяну, под кайфом? Альберт произносит слова тихо, так чтобы тайна разговора осталась исключительно между ними. При этом он не позволяет Ганнибалу увернуться или уйти от разговора. — Я не был под кайфом, когда принимал окончательное решение, — так же мягко отрицает Ганнибал. — Просто я никогда прежде не занимался сексом в таком состоянии, как никогда прежде не занимался сексом… «…втроём», — недоговаривает он, но Альберт ловит, снимает эту фразу с его губ. В присутствии Альберта ему нравится чувствовать себя уязвимым, ранимым и не испытывать при этом ни малейшего дискомфорта. — Ты можешь ещё передумать, — говорит Альберт, успокаивающими движениями поглаживая Ганнибала по спине. Тёплые, согревающие прикосновения. — Я не передумаю. На этих словах Ганнибал опускается на колени и принимается расстёгивать пояс на брюках. Одет его любовник предельно просто — белая рубашка и чёрные брюки, но при этом он похож скорее на мафиози, чем на обслуживающий персонал. Обслуживающий персонал сейчас сам Ганнибал, который сосёт и слегка похлюпывает слюной, захватывая член практически до самого основания. Белый, большой обрезанный член, насадиться на него полностью — практически подвиг, поэтому Ганнибал прикладывает максимум усилий, сражаясь с подступающим к горлу рвотным рефлексом. Он действительно обожает это — вбирать его инструмент полностью, наслаждаться рельефом члена Альберта на своих губах или языке. Тщательно вылизывать его ствол и дразнить головку, нежно охватывая её кольцом своих губ. Иногда, когда Альберт имеет его, Ганнибал сосёт белые, по-мужски грубые пальцы исключительно для собственного удовольствия, хотя обычно от его внимания не ускользает, какой дополнительный кайф от этого получает сам Альберт. Жозеф с едва различимым цоканием отставляет бокал в сторону и, приподнявшись с места, подходит к Ганнибалу. Его жёсткие, твёрдые пальцы погружаются в растрёпанные волосы, Жозеф ведёт рукой от шеи до затылка, затем в обратном направлении, приглаживая, расправляя волосы по направлению роста. Затем он резко сжимает их пятернёй так, чтобы получить полную власть над движениями Ганнибала, и начинает насаживать его горлом на член с такой силой, что из уголков глаз невольно стекают две-три слезинки. — Хорошая, послушная омежка, — приговаривает он при этом, но затем Альберт делает едва различимый жест рукой, который Ганнибал ловит своим боковым зрением, и Жозеф сразу же замолкает, но движения его рук становятся только ещё сильнее и напористее. Он будто бы желает использовать Ганнибала по максимуму или же доставить максимум удовольствия своему другу. Когда Ганнибал начинает прерывисто и часто дышать, а затем захлёбываться собственной слюной, Альберт сам отстраняет его и начинает медленно, не спеша расстёгивать пуговицы на белоснежной выглаженной рубашке. Ганнибал способен наблюдать за его движениями, едва поднимая взгляд, потому что Жозеф по-прежнему крепко удерживает его за загривок. Избавившись от лишней одежды, Альберт принимает Ганнибала с его рук и укладывает на кровать на бок, спиной к себе. Простая удобная поза сейчас чувствуется как абсолютно беззащитная и от этого безумно возбуждающая. Альберт ложится с ним рядом и приобнимает со спины, его крупная ладонь поглаживает Ганнибала по правому открытому бедру. Чуть задравшаяся пола халата, волнующая полуобнажённость — Ганнибал себя чувствует в более уязвимой позиции, чем полностью раздетый Альберт. Всем своим существом Ганнибал желает, чтобы Альберт вылизывал его сейчас, вбирал языком стекающую по его бёдрам смазку, проникал, скользил внутрь его жаждущего ласк отверстия. Он ублажал Ганнибала таким образом не раз, но сейчас, при Жозефе, явно не будет опускаться до этого. Порядочный альфа должен повелевать своим омегой, а не ублажать его. Поэтому Ганнибал попросту концентрируется на том, как Альберт водит языком по его шее сзади, как вылизывает кожу на загривке, приспуская, заворачивая ворот халата и слегка прикусывая кожу передними зубами. Когда альфа заворачивает полы халата, обнажая его то сжимающиеся, то расслабляющиеся бёдра, Ганнибала накрывает волной стыда и возбуждения. Приторно пахнущая смазка сочится из его отверстия, стекает по бёдрам и заливает постель. Ганнибалу трудно признаться самому себе, как сильно его заводит оказаться в такой позиции, заводит быть выставленным, открытым не только рукам Альберта, но и пытливому взгляду полностью одетого Жозефа. Альфа вставляет в него свой член медленно и предельно аккуратно, крупная головка раздвигает чувствительные стенки, настойчиво пробираясь внутрь. Ганнибал прикрывает глаза и полностью отдаётся ощущениям. Альберт это делает всегда так — без разогрева, возбуждая Ганнибала самими касаниями, словами и поглаживаниями, без дополнительной работы пальцев. Каждое проникновение пугающе-болезненное, и при этом аккуратное, именно за эту полуласковую-полужестокую игру на грани Ганнибал и обожает своего партнера. Даже при наличии лёгкой боли повреждений быть не должно, ведь он — омега, и его физиология специально предназначена для того, чтобы альфы вставляли в него свои крупные члены, чтобы имели его на максимально доступной скорости и с максимальной интенсивностью движений. Толчки Альберта становятся более настойчивыми, амплитуда остается прежней, а вот сила и резкость растут с каждой фрикцией. Ганнибал позволяет себе отдаться ритму, полностью расслабиться, насладиться самим процессом их соития, таким сложным и простым одновременно. Воздух наполнен жарким ароматом секса и тихими постанываниями сливающихся в экстазе тел. Жозеф сначала наблюдает, слегка заметно задевая пальцами собственную промежность через плотную ткань брюк, затем решает также избавиться от одежды. В поле зрения Ганнибала он попадает только тогда, когда ложится напротив него полностью обнажённый, с колом стоящим членом. Кожа альфы неестественно-красивого оттенка, она не чёрная, а скорее просто смуглая. Альберт плавным, но уверенным движением нагибает его голову вперед, и Ганнибал упирается лицом прямо в крупный возбуждённый член. Остаётся только широко открыть рот и вобрать его практически полностью. Интенсивность движений не позволяет Ганнибалу быть предельно аккуратным, и, чувствуя, что задевает нежную кожу зубами, он расслабляет челюсти и касается головки члена самим губами, как прежде охватывал член Альберта. Альфы снова перемигиваются, и ритм постепенно замедляется. Одновременно с этим Жозеф снова фиксирует его голову ладонями и входит практически на полную. Они дрейфуют в таком состоянии какое-то время, склеенные узами тела, один медленно удовлетворяющий себя организм. Жозеф перестаёт двигать тазом, попросту замирает, и импульс исходит исключительно от Альберта — он имеет Ганнибала, двигая его тело вперёд и назад, и тот автоматически насаживается ртом на член Жозефа. Дрожь пробегает по телу, когда к члену добавляется ещё один палец, а когда пальцев становится два, Ганнибал не кричит только потому, что его горло занято членом. Единственные звуки, которые он может выдавать — это резкие нечленораздельные стоны. Животные, дикие, первобытные. Этим и прекрасен секс, особенно марафонный секс между альфой и омегой, поглощающий все их мысли, чувства и желания. Разрываемый непреодолимой болью, Ганнибал просто не способен думать ни о каких проблемах, волновавших его прежде. Уилл, ФБР, интриги, безопасность и прочие жизненно важные проблемы стираются, исчезают под влиянием сиюминутной боли. В этом плане решение выбить клин клином было более чем просто разумным. Резкое движение — и Ганнибал кричит, выпуская член Жозефа изо рта, чтобы не поранить его. Кажется, он сейчас сойдёт с ума, его разорвут на мельчайшие частицы, но, тем не менее, с каждой новой фрикцией становится всё спокойнее и приятнее. Жозеф, кажется, понимает его состояние, поэтому прижимается к Ганнибалу грудью таким образом, что тот отказывается зафиксированным между разгорячённых тел двух альф, в то время как Жозеф соединяет их стоящие члены вместе и начинает дрочить им обоим. Это невыносимо, потому что Ганнибал разрывается между движениями вперёд и назад, между одним, проникающим в него членом и другим, прижимающимся к его собственному члену. Нет, идея всё-таки была чертовски хороша, и даже выпить тот самый чай тоже, потому что в какой-то момент ощущения становятся запредельно-чувственными, и третий палец в придачу к члену не кажется настолько уж болезненным опытом. — Расслабься, мой сладкий, — слова Альберта звучат над самым ухом и голос его, такой приятный и родной, поглощает Ганнибала полностью, в то время как сам Альберт переворачивается на спину, затягивая Ганнибала вслед за собой. Последнее связное действие, которое фиксирует разум Ганнибала, — как Жозеф размазывает по собственному члену вязкую искусственную смазку, имеющую какой-то фруктовый запах. Он даже не успевает сжаться от предчувствия, как тело Жозефа наваливается на него сверху, а второй член пытается впихнуться внутрь, в уже разработанную дырочку. Если бы Ганнибал только мог объяснить, чем вызвана его заторможенность — чаем, стрессом, возбуждением, болью или же всеми вышеперечисленными факторами вместе взятыми. В общем, это абсолютно не играет роли, потому что прямо сейчас он находится в самом настоящем аду, и если черти жарят грешников именно таким образом, то Ганнибал сильно им не завидует. Единственное, что его успокаивает — это нежные прикосновения рук Альберта, которые скользят по его телу, по бёдрам, по бокам, задевают зажатый между животами член. Ганнибал пытается сконцентрироваться на его мягких поглаживающих движениях, вслушиваться в его успокаивающий шёпот, из которого Ганнибал не понимает практически ни слова. Он старается не смотреть в лицо Жозефа, хотя послушно целует его и прижимает руками. С закрытыми глазами переживать происходящее становится гораздо легче, хотя любой резкий толчок заставляет распахивать веки до рези в уголках глаз. Сто́ит вниманию Ганнибала зацепиться за томное выражение блаженства на лице Жозефа, как он понимает неоспоримую истину — Жозеф и Альберт наслаждаются не им, Ганнибалом, они наслаждаются друг другом. Безумием со стороны Ганнибала было считать себя центральной фигурой сегодняшнего представления, он — не лакомый кусочек для двух альф, а просто средство, безопасный повод потереться членами друг о друга на законных основаниях. Он чувствует первый узел внутри себя, затем второй, чуть повыше первого. Ситуация полностью выходит из-под контроля. Они заваливаются снова набок, и Ганнибал резко стонет, когда Альберт разворачивает его и укладывает спиной на кровать. Перемещающиеся внутри него члены и узлы — это больно просто до изнеможения. Их новая поза — полная симметрия. Ганнибал возлегает на спине с широко раздвинутыми ногами, а альфы имеют его с боков, сжимая его ноги в коленях и остро прикусывая зубами за мышцы на груди — каждый со своей стороны. Невыносимо — быть растянутым вокруг двух немаленьких членов, невыносимо — держать в себе два растущих узла. У них что, случился гон одновременно? Вот подфартило Ганнибалу с партнёрами, так подфартило. Желание вырваться, сбежать становится непреодолимым, и только доводы разума удерживают Ганнибала от этого неразумного шага. Если они выйдут, покинут его тело прямо сейчас, то поранят, порвут его, и без медицинской помощи будет не обойтись, возможно, даже всем троим, но Ганнибалу — так точно. Поэтому следует терпеть и ждать, пока всё окончится. Более того, Ганнибал знает — любую ситуацию можно обратить в свою пользу. Даже если двое альф влюблены друг в друга, а омегу используют исключительно в качестве связующего, никто не мешает самому омеге воспринимать эту ситуацию наоборот. Это они — два могучих, сильных, красивых, накачанных альфы — они существуют исключительно ради наслаждения Ганнибала. Альберт и Жозеф — оба созданы, чтобы удовлетворять амбиции и ненасытную жажду секса томной развратной омеги. Чтобы наполнять её своими красивыми цветущими членами, чтобы ласкать и удовлетворять её со всех сторон. Члены, и руки, и губы — все это для одного Ганнибала, для его наслаждения, для его запредельного удовольствия. — Хороший мой, сладкий… — постоянно повторяет Альберт, и Ганнибал тает, вслушиваясь в его слова. Это сумасшествие, он больше не может ни о чём ином думать, кроме как о том, что Альберт — тоже часть его безумного плана, часть его наслаждения. — Пожалуйста, дорогой, сделай это для меня, даже если тебе не понравится. Откройся Жозефу, поддайся его словам. — Мне будет несложно, любимый… — Ганнибал называет его так только в постели, потому что только в постели его чувства к Альберту реальны. Он сделает для него что угодно, ведь Жозеф… Жозеф тоже существует исключительно для наслаждения самого Ганнибала. Он разворачивает ко второму альфе и полностью погружается в поток его слов. — Это божественно — вставлять член в твою сладкую горячую попку, — шепчет Жозеф ему на ушко, и от него исходит запах совсем иной, чем от Альберта. Более резкий, как более резкими кажутся слова, которые он произносит. — Мне так нравится, что ты осознаёшь себя на своем месте. Твоё место — с моим членом в твоей заднице. — Ганнибал не хочет дальше слушать, его накрывает паникой, его накрывает воспоминаниями, но не вырваться. Нет, повторяет он себе, вырваться чревато серьёзной травмой. Терпи, Ганнибал. Терпи, сделай это хотя бы ради Альберта, ты пообещал ему. Альберт был так добр к тебе, потерпи хотя бы немного. — Все омеги созданы только для того, чтобы ублажать альф, по первому их желанию приспускать штанишки, нагибаться вперёд и гостеприимно раздвигать ягодицы, демонстрируя свою похотливую, истекающую смазкой дырку, — продолжает Жозеф, не отнимая рук от головы Ганнибала, не прекращая двигаться в нём своим толстым членом, отчего дыхание обоих срывается. — Какая у тебя, должно быть, разработанная попка, раз ты, маленькая похотливая омежка, захотел в неё два члена одновременно. Ганнибал кончает, оргазм длительный, бурный, мучительный. Кровь стучит в висках, а мышцы внутри сокращаются и сокращаются, вне желания своего хозяина. Он ненавидит, ненавидит себя за то, что его грязная, омежья сущность взяла верх над разумом и самоуважением. Потом Жозеф будет хвастаться перед своими друзьями-альфами, что любая, даже самая гордая омега втайне мечтает быть униженной и оскорбленной, а если возносится высоко — то только ради того, чтобы звезду сорвали с небосклона и запихнули под горячее и жаждущее тело первого попавшегося альфы. Ярость потихоньку затухает, равно как и возбуждение после оргазма. Нужно терпеть, напоминает он себе, а потом просто расслабляется и поддаётся уносящим его волнам резких монотонных движений. По личному опыту Ганнибалу известно, что связка — это действительно надолго, предположительно, на несколько часов, а внутри него целых два узла! Беззвучно, самими губами Ганнибал молит о том, чтобы там, внутри, они хотя бы не перескакивали друг через друга, иначе ему будет невообразимо больно. Вряд ли альфы слышат или собираются прислушиваться к его просьбам, поэтому позволительно надеяться только на слепое провидение. Пот льётся ручьями с тел, капли пота альф попадают на тело Ганнибала, его собственный пот заливает постель. Он как никогда близок к потере сознания, что не случалось с ним с подросткового возраста. Ганнибал пытается забрасывать голову назад или же лежать относительно ровно и смотреть в настолько же ровный потолок с аккуратными бортиками. Терпеть, просто терпеть, как бы ему не становилось плохо — то ли от чая, то ли от резкого запаха искусственной смазки, либо же от резких движений и невозможности убежать. Конечно же, скажи Ганнибал что с него хватит, альфы сразу бы прекратили, по крайней мере, Альберт. Но пришлось бы ждать, пока все остынут, терпеть презрительные взгляды Жозефа. Ганнибал приходит к выводам, что дело вовсе не в боязни доставить дискомфорт или разочаровать альфу, а в нежелании показаться перед ним той самой слабой и бесполезной омежкой, раз уж он и так не самого высокого мнения про их омежий пол. Он не в состоянии думать ни о чём другом, кроме раздирающих его членов, ни о чём ином, кроме резко двигающихся внутри него узлов. Быть раскрытым, распятым, лежать, выставленным напоказ, с раздвинутыми ногами и невозможностью скрыть собственную эрекцию, след позорного наслаждения происходящим. Терпеть внутри потирающиеся друг о друга члены это так тяжело, ужасно, ужасно, ужасно… На этих мыслях Ганнибала накрывает второй оргазм, изматывающий, наполненный скорее болью в висках, чем сладостью. Несколько капель спермы мучительно изливаются на его живот, и чьи-то руки ободряюще размазывают их по коже, лапают бёдра. «Я рад, что тебе было приятно, дорогой» слышится с одной стороны и «Хорошая, покорная омежка» — с другой. Ганнибал уже не в силах различить, где чьи слова, он просто напоминает себе, что впереди много, много часов. Осознание собственного тела и собственной, отдельной личности возвращается к Ганнибалу, когда он лежит на кровати под мерный шум воды в душе. На нём, а точнее под ним — всё тот же халат, который так и не был снят в процессе многочасового соития. За окном, должно быть, глубокая ночь, но сегодня, когда окна спальни Ганнибала плотно зашторены, это место позволяет себе роскошь быть вневременным. Дыхание восстанавливается тоже медленно. Воду выключают, и только тогда Ганнибалу удаётся расслышать сбитый ритм, в котором опускается и поднимается его собственная грудная клетка. Он устал, как же невероятно он устал. Необходимо ещё проверить телефон на случай экстренных вызовов или же сообщений от пациентов, но первым делом, безусловно, душ. С грациозностью кошки Ганнибал поднимается с кровати и направляется в примыкающую к спальне душевую, только для того, чтобы соприкоснуться с самым неожиданным зрелищем на сегодня. Двое альф стоят, обнявшись, и целуют друг друга. Бесстыже прижимаются и потираются своими полувозбуждёнными членами. Их обнажённые тела — молоко и шоколад. От увиденного Ганнибал перестаёт дышать просто потому, что забывает, как это делается. Пидоры. Так, если не хуже, назвал бы их любой альфа, узнай он об этой странной связи. Ладно Альберт, он всегда был слишком ласковым, трепетным и вообще неподходящим на роль стандартного альфы, ведь именно поэтому Ганнибал его и выбрал, точнее, ответил на его ухаживания, самые красивые из всех, которые Ганнибал получал последние годы, когда остался ухоженным и статным, но уже перестал быть молодым. А ведь Жозеф, Жозеф-то распинался со знанием дела, пытался показать, какой он на самом деле рейтинговый альфа-самец. Ганнибалу тошно от одной мысли об этом, а ещё, от внезапно вернувшейся мысли, что именно такие альфы и нравятся его желанному Уиллу. Рядовые омеги текут, когда видят таких фигуристых и властных альф, как Жозеф, а на самом деле Жозеф и Альберт использовали Ганнибала, чтобы удовлетворить свою извращённую связь. — Я убью любого, кто вздумает отобрать тебя у меня, — шепчет Жозеф тихо, так, что только чувствительный слух Ганнибала может разобрать его шёпот. — Я убью тебя, если ты вздумаешь полюбить кого-то другого. Альберт ничего не отвечает, только томно и напугано содрогается в сильных руках любовника. Ганнибал ступает мягко и незамеченным возвращается в успокаивающую тишину комнаты. Раздражение наигранно-мужским поведением Жозефа сменяется практически ненавистью к нему, к его властным повадкам, призванным скрыть истинную суть дела. Самую кроху ему жалко Альберта, который попал под влияние этого харизматичного подонка, но Ганнибал не привык подолгу сочувствовать другим людям, так что чувство дискомфорта скоро проходит. Точнее, оно не исчезает бесследно, а сменяется дискомфортом от осознания Ганнибалом своей собственной ориентации. Альфа с замашками омеги, омега с замашками альфы, а в придачу ко всему — ещё и связь с альфой женского пола. Не то, чтобы Ганнибала тяготила своя собственная ненормальность, просто в какие-то минуты ему решительно хотелось стать нормальным, откатиться в какую-то глубину событий, в самое раннее детство, чтобы вернуть, исправить то, что пошло не так. Что именно с Ганнибалом было не так? Почему традиционные для альф и омег отношения так ему претят? Даже Уилл, настолько же странный, и оттого интересный, его Уилл не испытывает и тени сомнений относительно собственных предпочтений в постели, даже если и не позволяет альфам брать на себя хоть какую-нибудь инициативу в его собственной жизни. Что же так неисправимо поломалось внутри самого Ганнибала? Неудовлетворённость и обида не проходят даже после того, как Ганнибал закрывает дверь за своими посетителями. Они разъедают сердце струями горячей воды, стекающей по измученному телу. Физически больно прикасаться не только к гениталиям, то даже задевать кожу на бёдрах, которую сжимали властные руки трахающих его альф. И лишь вытирая полотенцем вымытые, начисто лишённые чужого запаха волосы, Ганнибал находит единственное подходящее ему решение, и это решение — месть. Устраиваясь на кровати поудобнее, Ганнибал полностью поддаётся захватившей его разум фантазии. Нет, это не альфы использовали его для своего наслаждения, это два омеги — Уилл и Ганнибал — используют Жозефа для своего. Поверх распластанного на кровати Ганнибала на колени опускается Уилл, воображение в деталях прорисовывает силуэт его тела, кожу, соски, изгиб талии, то, чего Ганнибал никогда не видел в реальности. За Уиллом пристраивается Жозеф — на бледные бёдра ложатся крупные, сильные руки. Рука самого Ганнибала пробирается в прорезь халата, уже чистого, пахнущего свежестью. Он не может остановить поток несущих его мыслей. Жозеф — это подарок Ганнибала Уиллу. В воображении альфа послушный, покорный. Как когда-то, в раннем детстве, Ганнибал делал так же — выведал тайный, тёмный секрет «опасного» альфы и затем шантажировал его, вынуждая выполнять то, что выгодно самому Ганнибалу. Жозеф пойман, он на его крючке и никуда не денется, не убежит, а будет смиренно выполнять волю поработившего его омеги. Со своего ракурса Ганнибал не может видеть, как Жозеф проникает в Уилла, но он наблюдает страдание на лице омеги, и Ганнибала это более чем удовлетворяет. Альфа начинает двигаться, и напряжённость Уилла сменяется расслабленностью, и более того — удовлетворённой улыбкой. Ганнибал чувствует, как собственная эрекция становится болезненной, а смазка растекается по кровати, заливает чистый халат и грязные простыни. Касаться себя так приятно и так больно одновременно. Жозеф толкает Уилла вперёд, и он падает, придавливая своим весом Ганнибала, но тело Уилла кажется лёгким, приятный вес практически не ощущается. Самое совершенное в этой позе — их губы максимально приближены друг к другу. Язык Ганнибала сплетается с языком Уилла, он ловит его сбивающееся дыхание, ловит стоны наслаждения на его губах. Запах Уилла в воображении вовсе не испорчен слишком мужским олдспайсом, он — свежесть морозной ночи в лесу, холод серебряного диска луны на чёрном небе, прекрасной именно потому, что она недоступна. Они прижимаются друг к другу — грудь к груди, бёдра к бёдрам, член к члену. Ноги Ганнибала тоже разведены, и несколькими пальцами он скользит внутрь. Касаться себя изнутри болезненно, но мышцы разработаны более чем в достаточной мере. Жозеф вынимает свой тяжёлый, наполненный член из Уилла и вставляет его в Ганнибала, потом попросту имеет их по очереди. Омегам ничего не остаётся, только как потираться друг об друга изнывающими от возбуждения членами. Призрак альфы пропадает из их поля зрения. Участников остается только двое — Уилл и Ганнибал. Ощущая проникновение внутрь, Ганнибал представляет, что это Уилл входит в него, имеет его на всю глубину. Их лица обезображены экстазом, непередаваемым удовольствием друг от друга, но Ганнибал сжимает руками лицо Уилла и поднимает его на себя. Глаза в глаза. Эта страсть — их общая, наслаждение — одно на двоих, и кончают они, слившись телами в единое целое, практически одновременно. Последний на сегодня оргазм по-настоящему сладкий.