Чувства и чувственность

Они находятся в закрытом помещении где-то в самых недрах ФБР. Комната напоминает то ли переговорную для уполномоченных по делам с особым уровнем секретности, то ли комнату свиданий для заключенных. Тёмно-серые стены, большой стол и раскладывающиеся стулья. Интерьер дополняет полное отсутствие каких-либо окон и постоянно мерцающая светодиодная лампа холодного света. Уилл полностью погружён в свой ноутбук, сосредоточенно клацает пальцами правой руки по клавишам мыши. Серые стены, серый пиджак, серые глубокие глаза бегают по строкам данных. Ганнибал считает, что его собственное присутствие рядом должно оказывать на Уилла успокаивающее действие, но горькая правда состоит в том, что Уиллу попросту всё равно. Скрипит дверь, и в просвете появляется Бев, нагруженная толстыми бумажными папками. Ганнибал знает, за что её любит Уилл — агент Катц всегда улыбается, каким бы сложным и запутанным ни было дело. Уилл словно сеть, набирающая на себя грязную тину, Беверли же позволяет окружающему миру протекать сквозь себя, но сама при этом остаётся чистой и незапятнанной. — Ты приходишь сюда ради Зеллера? — весело подмигивает она Ганнибалу. — Они с Джимом женаты уже десять лет. — Я прихожу сюда исключительно ради Джека, — подхватывает он её игривую интонацию, а что ещё делать, когда Уилл невероятно скучен. — Тогда будешь в очереди за мной. Бев укладывает документы на стол и поправляет свисающие тёмные волосы. Как эта жизнерадостная бета попала в отдел, занимающийся серийными убийствами? Ганнибал предполагает, что агент Катц привыкла быть собранной и трудолюбивой ещё со школы, книги на её рабочем столе стояли такими же ровными стопками, как сейчас лежат данные об уликах, а у тетрадок в портфеле никогда не загибались уголки. Размышляя о невинности Беверли, смакуя её чистоту на языке, Ганнибал нехотя возвращается мыслями к своей сестре, которая никогда не станет взрослой. — Фотографии, — бросает Уилл, отрываясь от экрана. Его тон самому Ганнибалу показался бы высокомерным или командным, но Беверли реагирует с готовностью солдата, получившего приказ от старшего по званию. Даже немного завидно, как хорошо эти двое понимают друг друга без лишних слов, но ревность к Бев не загорается ни на секунду. То ли Ганнибал знает, что она абсолютно не во вкусе Уилла, то ли заочно считает её их сводной сестрой. — Поможешь с документами? — обращается она к Ганнибалу. Уилл остаётся один с ноутбуком и собственными мыслями, в то время как Ганнибал следует за Беверли такими же серыми коридорами с такими же холодными лампами. Когда они минуют поворот, из-за которого Ганнибал наблюдал за разговором Уилла с Джеком, холодные мурашки пробегают где-то внизу живота и оседают в желудке. Работа чрезвычайно проста — Беверли распечатывает фото пропавших, а Ганнибал прикрепляет каждую фотографию к соответствующему делу. Это фотографии людей, которые числятся пропавшими при похожих обстоятельствах в трёх разных штатах. Вглядываясь в их лица, Ганнибал не видит ничего общего — ни одной черты, которая могла бы привлечь его или же другого, менее культурного маньяка. Пустые фотографии — не зря коллекционер решил сделать из них кукол для своей инсталляции. — Я отсортировала дела по ориентировочному времени пропажи потерпевших, — Бев протягивает Уиллу стопку дел. — Я очень ценю, что ты всегда запоминаешь мои просьбы, — Уилл мягко улыбается и точно так же мягко целует оказавшуюся рядом Бев в щёку — невинно, едва касаясь губами. По её смущению становится ясно, что такая фамильярность не входит в их привычный стиль общения. Когда Ганнибал осознаёт, что этот поцелуй — шпилька в сторону его ревности, Уилл уже не смотрит на него, полностью погружённый в дела. Он открывает папки сначала по очереди, потом наугад, дальше просто быстро перебирает их в руках, не заостряя внимание ни на одной из них. — На первый взгляд не вижу ничего общего между жертвами, — Ганнибал говорит очевидное, чтобы избавиться от тяготеющей над ним неловкости. — Считаешь, он убивает их по алфавиту или по возрасту? Тем временем Уилл откладывает в сторону несколько папок и плотно сжимает оставшиеся в руках. — Почти угадал, — снова мягко улыбается и взглядом подзывает коллег к себе. Трудно отделаться от мыслей, что тем же покровительственным тоном, которым Уилл общается с Ганнибалом, он готов подбодрить какого-нибудь нерадивого студента, вытянувшего неожиданно трудный для него билет. Когда Бев и Ганнибал оказываются за его спиной, Уилл, всё ещё плотно сжимая бумаги в руках, большим пальцем придерживает уголки, а затем медленно, одну за другой, отпускает фотографии. Ганнибал помнит такие рисунки с детства — в книгах на уголках нарисованы фрагменты целой истории, а саму историю можно увидеть только когда страницы перелистываются быстро, падая одна за другой. Он как-то даже пробовал рисовать подобную игру в собственной школьной тетради, но потом решил заняться более ценными художественными упражнениями. Картина в руках Уилла тоже меняется — на первом фото светлая девочка, почти с нордической внешностью, через пару фото — русая славянка среднего возраста, потом жгучий ирландец. Последовательность цвета волос иногда слишком хаотична, а вот цвет кожи меняется закономерно — он темнеет от фоторафии к фоторафии. Мулаты с кожей как у Жозефа, сменяются афроамериканцами наподобие Джека. Дальше ему нужны разве что эфиопы. Если Уилл действительно прав, то убийца почти завершил свою работу, и обнаружили его по чистой случайности. — Если нашему мастеру так важно сохранить цвет кожи естественным, легко было предположить, что дело именно в ней. — Уилл похож на фокусника, поясняющего ребятишкам, как именно он достал кролика из шляпы или карту из-за уха их одноклассника. — Это цветовая палитра, — подводит итоги Бев.

***

— Уилл был несомненно прав, — пожимает плечами Бев, кидая поясняющий взгляд на каталку с недавно прибывшим телом. — Убитый — не просто афроамериканец, его кожа темнее, чем у последней возможной жертвы. — Это ни капли не приближает нас к разгадке, — недовольно бурчит Зеллер в другом конце лаборатории. — Химический анализ тоже ничего не дал. Затем Брайан недовольно косится в сторону Ганнибала, чья функция — анализировать психологическую составляющую. Интересно, к Уиллу он точно так же предвзято относился, а затем привык? Или же не знал с самого начала, что Уилл — омега, и общался с ним, как с равным по статусу? — Почему убийца становится всё менее аккуратным? — Беверли недоверчиво изучает вырванные куски мяса. Неровная поверхность и хаотичное расположение ран видны невооружённым взглядом. Уилл сегодня выступает на суде в роли свидетеля, а Прайс — в качестве приглашённого судмедэксперта, поэтому занимаются новым телом они втроём. — Совершенствует собственное мастерство творца, — со знающим видом сообщает Ганнибал, на самом деле, попросту поддерживая манеру разговора Уилла, как копировал его привычку держать пострадавших за руку, общаясь с миссис Эмберг. Более того, высказывает он абсолютно не те мысли, которые крутятся у него на кончике языка. Следовать нескольким линиям мыслей, не отвлекаясь ни на одну, всегда сложно, но и забавно одновременно, держит в тонусе. — С каждым убийством, каждой новой деталью композиции, он приближается к совершенству, а следовательно, всё более недоволен собой, требователен к себе. Брайан внимает его словам с открытым ртом, но он скорее зевает, чем выглядит заинтересованным. Шариковая ручка в руках Бев быстро бегает по бумаге, она тоже привыкла следовать нескольким линиям одновременно. — Этого он просто вырвал с мясом от ярости, — вдохновлённо продолжает Ганнибал, и одновременно с этим проходит поближе к каталке, невольно задевая подошедшего Зеллера. Это не флирт и не попытка поделить территорию, уловка Ганнибала преследует цель исключительно продемонстрировать собственную неловкость, выставив себя неуклюжим и, следовательно, неопасным. — Проверьте, не привлекалась ли жертва за хранение или распространение наркотиков. Последняя фраза — это единственная зацепка, о которой Ганнибал говорит искренне, но которая не даст абсолютно никаких подсказок следствию. — Ты наш новый Уилл Грэм, — приподнимает брови Бев. — В телефонном разговоре он сказал то же самое. Поскольку они раз за разом приходят к одним и тем же выводам, сколько времени потребуется Уиллу, чтобы разгадать загадку, которую уже решил Ганнибал? Имея сопротивляемость к героину, последний мужчина очнулся, обнаружив себя вклеенным и вшитым в стену из других мертвых тел. Кожа остаётся на липкой субстанции, соединяющей его с соседними телами, а кусок мяса с плеча он вынужден вырвать практически полностью, то ли сопротивляясь инстинктам самосохранения, то ли наоборот, следуя им слишком отчаянно. Вырвавшись из плена, беглец будит хозяина выставки, но погоня приводит его к обрыву, и единственная возможность выжить — это прыжок. Падающие вниз воды бурной реки становятся последним, что мужчина видит перед собственной смертью. Ганнибал способен увидеть, а точнее почуять нечто более важное, чем-то, что видят сейчас Уилл и Беверли. Он склоняется над покрытой лаком эбонитовой кожей и вдыхает запах, поднимающийся из трещин. Среди букета естественных трупных запахов и резкого аромата лака Ганнибал ловит ещё один вкус, едва заметный… Ганнибал закрывает глаза, затем открывает их вновь. Безграничная рябь кукурузного поля, бездонное синее небо над головой. Прежде зелёные листья обгорели на солнце, между стеблей видны зрелые початки, которые пока никто не убирал. Глаз режет контраст между ярко-синим небом и всеми оттенками жёлтого поля. Красоту этого места нарушает труп на каталке, несовершенство которого состоит в том, что он выпал из композиции, нарушил тщательно создаваемую идиллию. Если бог смотрит с небес на творения земные, Ганнибал с каталкой посреди поля должен казаться ему диджеем, исполняющим свою композицию полным спелым колосьям, послушно раскачивающимся от лёгкого ветерка. Поверх костюма-тройки надет прозрачный пластиковый костюм, позволяющий не оставлять следов, а в потайном кармане спрятаны охотничий нож и скальпель. На краю жёлтого моря оказывается искомое место — стоянка с несколькими десятками машин, ржавых от дождя, нагромождённых друг на друга. Владельцы явно не собираются покидать это таинственно-прекрасное место. Ещё чуть дальше — массивные железные баки, высотой в несколько раз превышающие человеческий рост. На ближайшем из них — тяжёлый навесной замок, взламывать дверь для Ганнибала равно варварству, разрушению прекрасного. Несмотря на это, решительно необходимо увидеть, узнать, какие тайны хранят затерявшиеся среди полей конструкции. Сбоку он находит железную лестницу, позволяющую взобраться вверх, к самой вершине бака. Ганнибал хватается за нагретые на солнце перекладины руками в перчатках и радуется, что нынче осень, а не разгар летней жары. Его усилия не пропадают напрасно — люк сверху открыт и сквозь него композиция мастера видна во всей своей красе. Фреска из человеческих тел, сложенных в одну большую спираль. Разные по фигуре и цвету кожи, они — не личности, а только материал для художника. Как долго Фресочника не видели и не понимали, что он решил создать свой гигантский глаз, обращённый к невидящему небу? Его работа — это вызов несуществующему божеству. Дверь отворяется, и внутрь заходит мужчина со светлыми волосами до плеч. На спине у него — бак, из которого, по всей видимости, он регулярно опрыскивает свою композицию. В какое-то мгновение картинка меняется, волосы завиваются в кудри, обретают тёмный цвет, и на его месте Ганнибал видит Уилла. Вот кто прекрасно смотрелся бы в центре своей собственной фрески. — Ну здравствуй, — громко произносит Ганнибал, и мужчина поднимает голову вверх. — Мне нравится твоя работа.

***

Игла легко проникает в вену, и, с профессионализмом опытного доктора, Ганнибал выпускает содержимое шприца. Смертельная доза героина. Фресочник лежит на боку, поджав одну ногу под себя, он глядит на Ганнибала со страхом и, одновременно, с надеждой. Альфа полностью обнажён, прекрасен в чистоте собственного тела, светлая кожа с едва заметными волосками. — Ты не один такой, знаешь? — обращается к нему Ганнибал, когда мужчина вздрагивает от наступившего эффекта. — В «Воскресении Христа» Пьеро Делла Франческа изобразил себя на фреске. Ничего лестного — он нарисовал себя охранником, спящим на посту. Ганнибал прячет шприц и продевает нить в иглу, а затем свободной рукой треплет лежащего мужчину по щеке. — Твоё место должно значить гораздо больше. — Моя работа не закончена, — возражает он. Ганнибал улыбается — мягко и по-доброму, как будто отвечает на вопросы любознательного пятилетнего сорванца. — Я закончу её за тебя. Мы закончим её вместе. Когда твой огромный глаз посмотрел в небеса, что он увидел? — Ничего, — с неким разочарованием отвечает Фресочник. — Бога не существует. — Конечно, не с таким отношением, — иронично усмехается Ганнибал, не меняя своего тёплого тона. Приятно ощущать себя так, будто тебе одному ведомы все тайны мироздания, и одному тебе поручено раскрывать их другим людям, допущенным стать частью великого. — Бог дал тебе цель — не только сотворить искусство, но и стать его частью. Я бы с удовольствием стал его частью вместе с тобой, лёг напротив тебя, и мы вместе смотрели бы в глубину небес. Фресочник довольно закрывает глаза, безмерно счастливый от этой последней лжи. Технически, Ганнибал не обманывал его — желать сделать нечто и совершить это действие не тождественны друг другу. Не лгал он и высказывая восхищение увиденной работой. Если бы его дни на земле были сочтены, и умереть судилось в конкретную дату конкретного времени, к этой минуте Ганнибал организовал бы себе погребальное ложе не менее красивое, чем это сделал Фресочник. И Ганнибал точно умирал бы не в полном одиночестве — напротив него лежало бы изящно-нежное тело Уилла, навсегда сохранившее свою застывшую во времени красоту. Орошая уснувшего навеки Фресочника и соседствующие с ним фигуры, Ганнибал задумывается о том, что было бы здорово успеть добавить ещё одну деталь композиции к тому моменту, пока это славное место не обнаружат ищейки ФБР. В его вневременном каталоге есть пара грубиянов с подходящим цветом кожи и статурой. Закрывая ангар и пристраивая навесной замок, Ганнибал продолжает улыбаться, планируя дальнейшее развитие фрески, пока не встречается лицом к лицу с разинувшим рот от удивления Зеллером. — Ну здравствуй, — приветствует его Ганнибал, и, прежде чем тот успевает сказать что-либо в ответ, острый скальпель вскрывает горло альфы, а ярко-красная кровь бурным потоком заливает пластиковый костюм.

***

Засыпает Ганнибал, свернувшись клубочком под одеялом, его поза напоминает ту, в которой упокоился Фресочник, но только в зеркальном отражении. Ганнибал в своём видении развоплощается на две отдельные личности — божественная его часть наблюдает сверху за обращённым к ней глазом, земная же, напротив, вшита в саму композицию, и обе в недоумении смотрят друг на друга. Тёмная и светлая кожа, цветовая палитра… вся задумка была создана только для них. Гармонично сплетённые тела убитых — это ложе, на котором возлегают любовники. Два мужских тела, одного пола, возраста и цвета кожи — они отражают, дополняют друг друга, сплетённые, жаждущие. Мёртвые уже никогда не восстанут — при жизни они были грубыми, скучными или уродливыми, но смерть подарила им красоту. Центральная часть композиции — это они с Уиллом, чистые, бледные, скрученные внутри пульсирующего зрачка гигантского глаза из человеческих тел. Нет, они вовсе не вшиты и не законсервированы, как их заменители, Уилл с Ганнибалом — единственные живые. Они не просто живы, в этом месте они ощущают всё величие жизни, они ловят максимальную страсть, которая доступна смертным во время их пребывания на этой планете. Одна рука на члене, пальцы другой — на губах. Растягивают складки, проникают между приоткрытых острых зубов, одно неловкое движение — и подушка окропится кровью. Они оба опасны, и это заводит куда более пассивной агрессии Беделии или нежной настойчивости Альберта. Быть с человеком, понимающим тебя так, как не понимал никто прежде, позволить ему увидеть и познать себя всего, до самого дна, увидеть в нём себя — своё отражение. Эту позу в просторечии называют «шестьдесят девять». Его губы на его члене, а его член — на его губах. Уилл раскрывает рот медленно, а затем облизывает, смакуя. Играть в неопытность абсолютно не то же самое, что быть неопытным. Без прелюдий переходить к самому сладкому — показатель поспешной неловкости, а не действительно опытного любовника. Когда Уилл наконец перестаёт дразниться и захватывает его член целиком, у Ганнибала спирает дыхание. Альфы редко опускаются до того, чтобы делать это с омегами, никак не наоборот, поэтому сладость — почувствовать свой член внутри чужого тёплого рта — разливается блаженством по всему телу. Приспособившись к мерным движениям, Ганнибал со всей силы сдерживается, чтобы не толкнуться в чужое горло. Сильнее всего он боится, что кайф прекратится, Уилл отстранится в недовольстве, оставив Ганнибала одного на пустом ложе из трупов. Тогда весь его замысел, вся композиция пропадёт зря. Есть ли смысл сооружать глаз, взирающий к богу, если при этом верить, что бог никогда его не увидит? Приоткрывая рот, Ганнибал пытается отзеркалить своё личное божество, он вбирает член медленно, но при этом профессионально, плотно охватывая и одновременно не задевая зубами. Это не отработка повинности, не услуга за услугу и не дань хорошему тону. На этот раз ему просто хочется. Хочется почувствовать горячий пульсирующий орган у себя во рту, хочется сосать его, смаковать, брать глубже и в порыве страсти набивать синяки на собственном горле. Движения даются легко, ведь это случается далеко не впервые — и у него, и у Уилла. Столь многое перепробовав за свою жизнь, эту близость оба воспринимают как первую. Первую — с человеком, которого ты любишь. Это сродни потере девственности, но на каком-то другом, высоком, чувственном уровне. То, что раньше чувствовалось не более чем физической разрядкой, теперь воспринимается как дар небес, самое совершенное и бесконечное чувство — обладать кем-то полностью и позволить этому человеку обладать собой. Раньше ты и не смел подумать, что простое физическое соитие может подарить столько неземного блаженства. Они раздвигают ноги и прижимаются телами теснее, они по-змеиному сплетают конечности, будто их руки и ноги — это холодные рептилии, скользящие друг по другу, будто их семя это кровь, перетекающая по одному организму. Их страсть — песчаная буря, сметающая всё на своем пути, уничтожающая ландшафты и создающая новые на месте разрушенных. В своих мечтах Ганнибал всегда сливался с человеком, который был им и, при этом, не им одновременно, а теперь у этого человека есть имя, запах и вкус, и зовётся он — Уилл Грэм. «Ты наш новый Уилл Грэм», — звучит голос в его голове. «Нам не нужны боги, ведь мы оба — отражение друг друга», — дополняет эти слова Ганнибал. Толчки становятся всё более резкими, и вот окружающие их трупы тоже начинаются двигаться им в такт, они восстают из мертвых, чтобы воссоединиться в гигантской оргии. Темнокожая женщина восседает сверху на светлоглазом брюнете, а скромная китаянка припадает губами к паху нордического вида мужчины. Воздух горит, стены бака плавятся, растопленные пробужденной любовью. «Ну здравствуй…» Бог смотрит на них сквозь прорезающийся в крыше зрачок, бог видит поглощающее их наслаждение и, более того — завидует их совершенству. Они с Уиллом любят друг друга посреди сплетения тел различных цветов и оттенков, они любят друг друга так, будто бы они центр этой вселенной, это именно они — венец творения, идеальное создание творца, и стоит им остановиться, как глазницы смерти снова обретут прежнюю пустоту…