Чувства и чувственность

— Почему ты решил, что Джеймс Грей является Фресочником, которого мы ищем? — с недоумением высказывается Бев, расхаживая между каталками, заполнившими всю лабораторию и даже коридор. — Мы ведь не получили ни окончательные данные о его алиби на время похищений, ни полный анализ отпечатков пальцев в подсобном помещении. Интересно, как быстро они придут к правильным выводам вслед за Уиллом. Ганнибал желал бы восхититься им ещё раз, но мысли слишком заняты фантазией, посетившей его в ночь после завершения фрески. Обнаружить его работу завершённой у ФБР получилось через несколько дней, и это событие вызвало двойственные чувства. С одной стороны, Ганнибал всегда любил зрителей, с другой — единственный показ картины широкой публике неизменно повлёк за собой её разрушение, и сейчас составляющие детали композиции как раз и были размещены на пленивших лабораторию каталках. — Он белый, — говорит Уилл своим привычным преподавательским тоном. — Находится в центре собственного же творения, на контрасте темнокожих жертв. Джеймс Грей не был похищен, и смерть его наступила приблизительно одновременно с… Тут выдержка Уилла дает сбой — он не то чтобы боится произнести вслух роковые слова, скорее предчувствует волну гнева, боли, негодования, вот-вот готовую обрушиться, расколоть серые стены помещения, взлететь вверх к настолько же серому равнодушному небу. — Факт, что Джеймс Грей не находился в розыске, — начинает он со второй попытки, — в сочетании с тем, что его тело найдено в центре композиции совместно с телом агента ФБР, даёт предпосылки утверждать, что именно он и является автором композиции и серийным убийцей. У меня нет других аргументов, которые могли бы подтвердить мои выводы, но полагаю, что в скором времени улики их подтвердят. Со второго раза Уилл выпаливает всё быстро, будто бы боится сбиться. Ему плевать на Зеллера, но не плевать на общественное мнение о себе самом, своей социализации, своём умении сопереживать. Нормальным людям, конечно же, а не только убийцам. В этом они с Ганнибалом схожи. Правда, Ганнибал добавил бы несколько общепринятых сочувствующих фраз, на которые обычно так скуп Уилл. Моё сочувствие обременительно. Нельзя оградиться от мира, если не можешь задать ему собственные правила. — Почему он решил убить себя? — нарушает тишину Джек. — Таков был его изначальный замысел, или же он решил завершить работу наспех, потому что понял, что мы вышли на него? — Такая версия наиболее вероятная. — Уилл откидывается на спинку сидения, чуть не задевая головой холодильные камеры, в которых пронумерованными хранятся тела потерпевших или же части их тел. — Узнал, что ФБР вышло на его след по причине его же непредусмотрительности, а поскольку у него не хватило сил ни изменить локацию фрески, ни уничтожить свой труд, убийца решил стать его частью. — У него мог быть помощник? — вставляет комментарий Бев. Умная, умная девочка, или же горе сделало её умнее. Ганнибал не может рассмотреть скорбь на её лице — возможно, Беверли вполне здраво рассудила, что не в состоянии ни воскресить мёртвых, ни наказать убийцу, поэтому её аура осталась незапятнанной. — Рассматривал такой вариант, — по-деловому сдержанно аргументирует Уилл. — В текущее время сложно определить, равномерно ли был распылён верхний слой лака, и чья смерть наступила раньше — Грея или Зеллера. Отказавшись от этих переменных, мы имеем только наблюдения. Грей занимает место сбежавшего мужчины, но проколов на спине и плечах не имеется, а наложить швы на пояснице и ногах он вполне мог собственными силами. — Ввести смертельную дозу героина, пришить самого себя, затем обрызгать из распылителя и силой мысли убрать и шприц, и шланг? — с неуместным ироническим тоном вмешивается в обсуждение Ганнибал. Так сложно быть деловым и сдержанным, когда твои мысли крутятся вокруг одного-единственного открытия. Оргазмы от мыслей про Уилла — самые сладкие. Уилл равнодушно пожимает плечами, будто бы не видит ни малейших несоответствий с ранее высказанной теорией. — Смазал всю поверхность кожи и лёг, пока жидкий слой не загустел, — возражает он. — От наркотиков эффект тоже не наступает мгновенно. Если он проделывал один и тот же трюк множество раз, ему не составляло труда сделать это на собственном теле, а не на чужом, мёртвом и тяжёлом. На стенде прикреплены фотографии, сделанные сверху — с той же точки, с которой Ганнибалу впервые открылась вся композиция. Слева от фото — детальная схема, на которой поверх расположения тел указаны имена и общие данные жертв. Приближаясь к стенду, Уилл снимает очки, потирает переносицу и внимательно всматривается во многократно изученную картину. — Вот, что меня смущает, — констатирует он, хоть никто и не стремится высказывать свои идеи. — Все трупы расположены как на полотне — безликие, безучастные, подобны мазкам кисти на картине. При этом два центральных элемента композиции выделены, подчёркнуты, остальные тела будто бы обрамляют их. Другие жертвы — статика, но двое мужчин в центре соединены в движении, я бы даже сказал, в любовной страсти, что более чем странно, учитывая их пол. Как сложилось, что автор был сдержан и отстранён в желаниях и страстях, а затем практически открыто продемонстрировал собственную сексуальность? Холодная, как камень, отстранённость Прайса даёт сбой, и на этих словах он начинает рыдать, подобно малому дитю. Слёзы текут непроизвольным потоком, сопровождаемые глубокими громкими всхлипываниями. Интересно, плакал ли он на месте преступления, или мужественно держался все те дни, когда Брайан не ночевал дома? Смирившись с изменами, он подал заявление в розыск, только когда Зеллер в понедельник не появился на рабочем месте. — Прости, я не хотел, — неловко извиняется Уилл, но, похоже, это не игра, ему действительно стыдно и неудобно просто за то, что он хорошо выполняет свою работу. Ганнибал подходит к Джиму и заключает его в объятиях из рук, позволяя тому заливать физиологическими жидкостями и едва заметной в дневном свете тоналкой только что полученный из химчистки пиджак. Если зачатки чувства жалости и проносятся в голове Ганнибала, то жалеет он не Прайса, а Уилла, который попал в неловкое положение косвенно по его, Ганнибала, вине. Стихают тяжёлые шаги Джека, Уилл с Бев прячутся за перегородкой присоединённого к лаборатории кабинета, а Ганнибал всё ещё сжимает в руках рыдающего коллегу. Он знает, что если отпустит Джима, тот будет заливать слезами холодное тело убитого партнёра. Ганнибала не покидает ощущение, что он единственный зритель в громадном театре, и актёры играют потрясающе талантливо только для него одного. Насторожиться его заставляет шёпот Уилла, который чуткий слух Ганнибала улавливает даже через тонкую перегородку. «Я думаю, Зеллер пошёл не один…» — говорит Уилл, ответом ему служит только тяжёлое дыхание Бев. Ганнибал закрывает глаза, затем открывает их вновь. Священник читает на кладбище заупокойную молитву. Склонность Уилла рассматривать жёлтые листья на деревьях, тяжёлое осеннее небо и скорбь на лицах посетителей перемежается с чистым наслаждением, получаемым Ганнибалом от общей гармоничности картины. Он не планирует умирать ещё длительное время и даже не сильно верит в существование после кончины физического тела, но собственные похороны он желал бы видеть осенью. Иногда, забавы ради, он решает описать в своём завещании все детали процессии, включая выбор мелодии, которая будет звучать последней над его телом, и допустимые цвета обивки гроба. Ганнибалу нравится претенциозный пафос похоронной церемонии в той же мере, в которой эти ритуалы, по всей видимости, претят Уиллу. Опоздавшая Бев несёт громадный букет белых роз. Любопытно, она до последнего работала над делом или так долго искала эти роскошные цветы, которые, по всей видимости, Брайан любил при жизни? С поспешной искренностью она приобнимает Уилла, а затем следует к одиноко стоящему Прайсу, и тот отчаянно зарывается в её открытые объятья. Они практически одного роста, если не учитывать, что Бев на каблуках, но Джимми в её руках чувствует себя если не защищённым, то по крайней мере не таким одиноким. Природное любопытство Ганнибала устраивает пари с самим собой, сможет ли Джим не зарыдать, или не выдержит, а мелкие слезинки появятся в уголках глаз, чтобы потом превратиться в стекающие реки на щёках. При этом, Ганнибал может признаться, что усилием воли способен вызвать у себя сочувствие к утратившему опору омеге, пусть даже его альфа был груб или неверен. Пожалуй, дело тут было вовсе не в обычной грубости, а в профессиональном любопытстве — Брайан просто оказался не в том месте и не в то время, или же наоборот, его последующее месторасположение было идеальным, чтобы выразить то, что желал выразить Ганнибал. С присущей ему иронией, он отмечает, что любит бывать на похоронах и в общем, а не только тех людей, чьей причиной смерти он стал собственноручно. Интересно, каково мнение на эту тему современной криминологической психологии? — Первая общепризнанная особенность похорон состоит в том, что на них склонны приходить убийцы. — Ганнибал говорит тихим голосом, да и стоят они в отдалении от основной толпы, но Уилл должен прекрасно его слышать. — Но убийца Зеллера на похороны не придёт. Весь вид Уилла показывает, что тот сильно сомневается в этом предположении, возможно эта отстранённость только в глазах Ганнибала выглядит подозрительно, в то время как Уилл попросту соблюдает приличия, ведь невежливо перешёптываться на чужих похоронах. — Какая вторая особенность? — спрашивает он одними губами, всё тело и лицо его при этом остаются неподвижны. В уголке губ мелькает едва заметная посторонним наблюдателям ухмылка. — Похоронный секс. — Предлагаешь поразвлечься? Вопрос Уилла звучит слишком двусмысленно, либо же это снова — воображение Ганнибала. Как бы то ни было, он чувствует себя школьником, которому сосед по парте предложил какую-то абсолютно безвредную, но ненадлежащую гадость, например, нарисовать что-то мерзкое на доске, пока не вернулся учитель, или дёрнуть за косичку сидящую через две парты одноклассницу. Тем не менее, по всем правилам этикета, да и общей логике происходящего, когда омега предлагает омеге поразвлечься, это включает в себя планы на совместный поход по барам и клубам, а вовсе не однополый секс. — Позволишь поинтересоваться, чем ты занят сегодня вечером? — изображая невинную наивность, спрашивает Ганнибал. — Ты уже интересуешься. — Микроулыбка переходит на лицо Уилла, хорошо что они стоят за спинами других посетителей. — Глажу собак и пью виски. На этом разговор стопорится, и трель священника прерывается новым этапом церемонии — близкие усопшего по очереди подходят к могиле, чтобы бросить на гроб горсть земли. Первым приближается Джимми, и Ганнибал отдалённо гордится им — на внезапно постаревшем лице не видна ни единая слезинка. Далее следуют Бев, Джек и приехавшие из другого штата братья, лицами очень похожие на Брайана, только толще его раза в полтора. Отдав последние почести мертвецу, Уилл следует за Ганнибалом к его машине. — За что я люблю тебя, — начинает он, в то время как душа Ганнибала уходит в пятки, — так это за то, что ты не подыгрываешь мне из жалости. Не требуешь сверх меры и не винишь меня в том, что произошло. — Ладно Хоббс или Гамб, — настороженно возражает Ганнибал. — Но ты не имеешь права записывать Зеллера в список убитых тобой жертв. — Многие в ФБР считают иначе, — Уилл снова холоден, как глыба льда, холоден, как была холодна с Ганнибалом Беделия. — Они никогда не скажут мне в лицо, но будут осуждать за глаза, мерзко шептаться в коридорах. Даже если я никогда не застану их за этим занятием, я всё равно буду знать. — Я помню, насколько для тебя важно делать свою работу хорошо, — пытается поддержать Ганнибал общими фразами, потому что боится не угадать с той особенной, которую нужно сказать в данный момент. — Спасибо, — коротко отвечает Уилл, по-хозяйски устраиваясь на пассажирском сидении бентли. — Я люблю свою работу и делаю её хорошо, но конкретно сегодня — не желаю чувствовать себя виноватым. Пауза, пока Ганнибал занимает водительское место. — Собственно, как и быть виноватым в том, что ты будешь смешно выглядеть в баре в облачении из костюма-тройки, — Уилл улыбается, и снова неясно, он так галантно высказал своё согласие на совместное времяпровождение сегодня вечером, или тонко отшил, попутно предусмотрев любые возражения приглашающего. — Зато в своём похоронном костюме ты будешь замечательно смотреться в опере. Машина отрывается с места и встраивается в очередь выезжающих с территории кладбища автомобилей. Уилл оставил свою машину в этом месте или же добрался на такси? — Фредерик снял кого-то ещё до похода в оперу, и теперь пропадает билет? Уилл открыто смеётся своей привычной усмешкой, искренней и при этом саркастичной одновременно. — Я не настолько утончён, боюсь, — добавляет он, отсмеявшись, а затем пожимает плечами. — Вовсе не собираюсь жалеть тебя, — возвращает Ганнибал ту же фразу, и Уилл доволен таким оборотом. Они оба определенно любят словесные игры. — Тем более, там будет то же самое, что и в барах. Костюм и так сидит на тебе идеально, только примешь душ у меня дома. Для твоей привлекательности в этих кругах вполне достаточно твоего естественного запаха. Вкусного. Божественного. Восхитительного. Немалых усилий стоит не произнести эти эпитеты вслух. Немалых усилий будет стоить не наркоманить на этом запахе, не прильнуть к Уиллу, как только он выйдет из душа и будет пахнуть собой — естественным, натуральным. Как желает Ганнибал видеть, чувствовать его полностью открытым, не спрятанным за многоуровневыми подавителями запаха. — Только не вздумай меня сватать, — Уилл скептически приподнимает брови, а затем игриво подмигивает. И как вот расценивать всю эту мимику, настолько же многозначительную, как и его слова? Должно быть, ему и в голову не приходит, что Ганнибал не просто не будет его сватать, а более того — приложит максимум доступных усилий, чтобы отгонять от Уилла всех интересующихся альф. Запах Уилла, его чистое тело, тёмные волосы и ироничные полуусмешки — это все для одного Ганнибала, и он будет последним глупцом, если вздумает поделиться этим наслаждением с кем-нибудь ещё. Главное, чтобы где-нибудь в фойе они мимоходом не встретили Жозефа, которого Уилл во всей своей простоте, не колеблясь ни минуты, сам утащит в ближайший уютный уголок, и счастье, если это будет соседняя гостиница, а не туалет в театре.

***

Вместо этого они встречают Альберта. Разговор течёт медленно, плавно, естественно, как и всё их привычное общение. В светских фразах и галантных манерах не видна и доля неловкости от тех событий, которые происходили во время последней их встречи с Ганнибалом в менее официальной обстановке. Уилл пьёт шампанское и осматривается по сторонам, но, тем не менее, Ганнибал не сомневается, что его чутьё следователя заметило, засекло, какие именно взгляды бросает на него Альберт. На них. Под невинным предлогом рассмотреть фотографии актёров на стенде, Уилл покидает их уютную компанию, и взгляды Альберта становятся ещё более откровенными. Фойе наполнено запахами и вкусами. Альберт вдыхает аромат Ганнибала, смешанный с рассеивающимся, исчезающим ароматом Уилла, и реагирует так, как любой другой альфа, наблюдающий двух самочек на охоте. Никто не поверит, скажи Ганнибал, что они просто пришли насладиться музыкой или же компанией друг друга. Тон голоса альфы становится всё ниже, а расстояние между ними всё так же неуклонно сокращается, и Ганнибал приходит в себя, только когда слышит шёпот у собственного уха. — В следующий раз приходите вдвоём, — едва слышно проговаривает Альберт, он знает, что Ганнибал воспринимает даже самые тихие звуки. Его губы мягкие, влажные. Пахнут вишнёвым сиропом. Ганнибал борется с навязчивым желанием поцеловать его прямо сейчас, при всех, несмотря на их негласный договор не афишировать собственные отношения среди общих знакомых. Возможно, опасаясь за развратную натуру Уилла, Ганнибал переносил на него свои собственные желания, потому что сейчас он не жаждал ничего так сильно, как оставить Уилла дальше пить шампанское в фойе, может быть, даже написать ему смс с извинениями, а самому уединиться с Альбертом на заднем сидении бентли, как они делали однажды, в самом начале своих отношений, когда у обоих совпали периоды гона. — Люблю лесбийские шоу, — произносит он, задевая кончиком языка чувствительную мочку уха, но сразу же после этого возбуждение Ганнибала пропадает. Словно рукой сняло, говорят про такие случаи. Внезапно Ганнибал желает съесть Альберта в гастрономическом, а вовсе не в образном смысле, и как бы он ни старался поддерживать видимость атмосферы близкого общения, всё равно начинает щетиниться, как пёс, которого хочет погладить слишком любопытный обыватель. Фактически, ему не на что обижаться — у них с Альбертом нет никаких взаимных обязательств, оба раскрепощены в плане секса и открыты в общении друг с другом. Тем более, если учесть их прошлый эксперимент, такое продолжение даже выглядит естественным. В какое-то мгновение Ганнибал смотрит на себя будто бы со стороны, как тогда, когда он представлял себя одновременно находящимся внутри фрески и изучающим картину сквозь открытое небу окно. Со стороны он видит омегу и альфу, связанных сексуальными отношениями и слишком открыто флиртующих друг с другом в укромном уголке оперного театра. Внутри он знает, что следующего раза не будет — ни с Уиллом, ни с Жозефом, ни даже у них с Альбертом вдвоём. Ганнибал не желает делиться Уиллом с кем-либо, но ещё более странно, что он желает сохранить себя для Уилла, будто бы их близость существует не только в воображении, либо же их приятельская дружба невозможна без соблюдения целибата. Изо всех сил пытается он заглушить голос разума, подсказывающий Ганнибалу, что всё поведение Уилла свидетельствует не более чем о дружественном соперничестве, сопровождаемом совместной работой. — Ты ведь любишь его, да? — говорит Альберт внезапно грустно и обречённо, а потом по-отцовски прижимается губами к его виску. — Будь осторожен.

***

К моменту, когда Уилл добирается до машины, он чересчур пьян, чтобы сопротивляться, когда его усаживают на заднее сидение и расстёгивают чересчур тесный пиджак. Улыбка слишком смущённая и равнодушная, и, где-то на периферии сознания, Ганнибал задумывается о том, что даже если Уилл полностью бесшабашный в сексе, как-то некрасиво его спаивать конкретно для этой цели, точнее пользоваться тем, что он уже достаточно споил себя сам. В придачу, как-то абсолютно непрофессионально заниматься сексом со своим то ли коллегой, то ли пациентом, даже после похорон ещё одного их, убитого Ганнибалом, коллеги. Возможно, дело вовсе не в похоронах, а смерть, особенно насильственная, неплохой афродизиак сама по себе. — Почему мы не едем? — заплетающимся языком интересуется Уилл. — Как минимум, потому что мы находимся на заднем сидении, и оба выпили слишком много шампанского для того, чтобы вести машину. Для пьяного Ганнибал говорит слишком сложными предложениями, но во всём остальном алкоголь может быть его оправданием. Уилл не сопротивляется, лишь смотрит пустыми глазами, как смотрел, когда Ганнибал, устроившись на мягком сидении, увлёк его за собой и начал раздевать. — Шампанское, — шепчет Уилл, но никакое вино не способно перекрыть его сладкий желанный запах омеги. — Нам следует вызвать такси, — произносит Ганнибал, правой рукой сжимая щёку Уилла, а левой придерживая его за талию. Щетина на ощупь такая мягкая и приятная, а губы… стоит их коснуться пальцами, и Уилл послушно приоткрывает рот и тянется к ним кончиком языка. Еле сдерживаясь от соблазна, Ганнибал ведёт пальцами ниже, по шее, затем запускает ладонь в вырез на груди. Нежная кожа, почти полное отсутствие волос, неразработанные петли на рубашке, слишком белой и новой. Должно быть, она служит Уиллу только для выпускных и похорон. — Ганнибал, — выстанывает Уилл, и одно это слово звучит из его уст откровенно похотливо. — Ты извращенец. Он бесстыже потирается о руку Ганнибала, лежащую на пояснице, и сам тянется расстёгивать давно расстегнутые пуговицы. Щелчок застежки ремня, звук молнии на ширинке, спонтанные движения, в процессе которых Уилл ещё сильнее запрокидывает голову и раздвигает ноги в сторону. Страх Ганнибала, прежде чем он скользит ладонью вниз живота и обвивает пальцами стоящий от возбуждения член. Меньше, чем у альф, но разница не особо ощутима в состоянии экзальтации и в условиях почти полной темноты — не хватало ещё, чтобы их обнаружила дорожная инспекция. Куда сильнее удивляют различия в физиологии — опустившись к основанию члена, пальцы скользят внутрь влажной раскрывающейся дырочки. Ощущение странное и при этом такое знакомое — так Ганнибал удовлетворяет не мужчин, с которыми спит, подобными движениями он ласкает сам себя. В некотором роде, нарциссический секс с Уиллом — это вершина доступного Ганнибалу наслаждения. Когда пальцы вновь возвращаются к члену, Уилл привычным движением левой ноги подцепляет туфлю на правой, сбрасывая её со ступни, ловко подтягивает штанину и поворачивается боком к Ганнибалу, откидываясь спиной на его грудь. Тот не сразу понимает смысл подобных телодвижений, но Уилл сам направляет его руку, выгибается и подаётся навстречу. В такой позиции Уилл полностью раскрыт, и Ганнибал, не стесняясь, погружает внутрь сразу четыре пальца. Снова, снова и снова, каждое движение резкое и грубое, рука проваливается по самые костяшки, в то время как Уилл выдает низкий протяжный стон. Сам Уилл уже не против сменить позицию, но Ганнибал резко удерживает его на месте, со спины обвивая рукой и фиксируя хватку на горле. Тот не сопротивляется, даже не пытается вырваться или ослабить захват, будто такое положение дел для него естественно, и он воспринимает это как часть игры. Единственная реакция Уилла — ритмично подмахивать бёдрами и с силой насаживаться на плотно сложенные пальцы. Отпустив горло, Ганнибал приоткрывает пальцами его рот, и Уилл с готовностью их принимает, заглатывая глубоко, и будто бы даже играется, стараясь проникнуть языком между ними. От осознания того, что он прямо сейчас имеет человека, которого хотел так долго, у Ганнибала на полном серьёзе сносит крышу. Он трахает Уилла, жёсткого и недоступного Уилла, в оба доступных отверстия, имеет его в своей машине, размазывая по сидению обильно выделяющуюся смазку. Возбуждаясь, Ганнибал тоже начинает течь, и скоро следы белесой смазки будут видны на изящных чёрных брюках. Он разрывается между желанием не отпускать Уилла, иметь его, покуда тот позволяет это, и не меньшей жаждой кончить, подрочить самому себе, смешать их смазки на поверхности пальцев и кожаной поверхности салона. Вариантов слишком много, чтобы возможно было остановиться на каком-то одном конкретном. Одной рукой можно ласкать себя, другой удовлетворять Уилла. Или же можно нагнуться и отсасывать ему, при этом додрачивая до оргазма собственный член. Идеально было бы уложить Уилла на спину на кожаную поверхность сидения, а затем быстро и ритмично отдрочить ему на лицо. Слишком неудобно, чтобы нащупать простату или подобрать в таком положении правильный угол, поэтому Ганнибал двигает пальцами внутри так, как обычно привык удовлетворять самого себя. По всей видимости, Уилл более чем доволен его умениями, раз отдаётся ему с таким неприкрытым удовольствием. Решение приходит само собой — нечего делить доступное им удовольствие надвое. Ласкать самого себя Ганнибал может в любое время суток и в любом положении, сейчас самое главное — довести до оргазма Уилла, желательно, массирующими движениями внутри, исключая дополнительную внешнюю стимуляцию. Слишком сложная задача для перевозбуждённого Ганнибала, впервые ласкающего другого омегу, и не менее лёгкая — для самого Уилла, чьё сознание сейчас, кажется, вообще на другой планете. Хлюпающие звуки смазки, мерные шлепки и тихое постанывание, кажущееся громким, когда партнёр полностью поглощает твоё сознание… всё это прерывается, когда раздаётся ненавистная трель телефонного звонка, и Уилл, чертыхаясь и сгибаясь в три погибели, пытается достать скатившийся на пол телефон. Голос Джека в трубке, и опьянение Уилла словно ветром сдувает. В принципе, то же самое можно сказать и про возбуждение. Беделия, вне всяких сомнений, молодец, и вообще, умная девочка, да и откуда ей знать, что в этот момент Ганнибал будет в машине познавать прелести сексуальной близости между двумя омегами. — Потрошитель объявился, — говорит Уилл совсем другим тоном. Грубым, резким, деловым. — Я посижу здесь, пока вызову такси, что и тебе советую сделать. Полуобнажённый, он забивает нужный адрес в приложение и ждёт, пока какой-нибудь водитель не примет его заказ. Собирается Уилл так же быстро и по-деловому, как, должно быть, укладывает вещи каждое утро в портфель. Неприятно колет мысль о том, что после их близости Уилл упаковывается и старается навести порядок в спутанных мыслях и волосах, как каждый раз после рядового траха с любым рядовым альфой. Он исчезает, так и не сказав ничего о новом деле, и не прокомментировав только что происходившее в машине, будто бы этого и не было никогда между ними. Ганнибал не спешит вызывать такси, да и не настолько он пьян на самом деле, а если пьян, то от накрывших его ощущений бесконечной свободы и счастья, а вовсе не от пары бокалов лёгкого алкоголя, один из которых он так и не допил до конца. Запах смазки по-прежнему стоит в салоне. Слишком сладкий, слишком приторный, слишком Уилла. Ганнибал прикладывает ладонь к лицу, погружается в неё полностью, так что основанием кисти касается подбородка, а кончиком среднего пальца — линии, отделяющей лоб от волосяного покрова. Рука скользит вниз, и Ганнибал чувственно, со смаком, втягивает через ноздри оставшийся на поверхности пальцев запах. На третий раз он кажется резким и даже плебейским, а к пятому Ганнибал уже не может отличить аромат отдававшегося ему омеги от своего собственного запаха. Кажется, Ганнибал помнит всё — и тот запах, и тембр голоса Уилла, когда он называл его сумасшедшим или извращенцем, или чем-то похожим, и тени на его лице, когда он запрокидывал голову. В то же время, стоит только попытаться сосредоточиться на деталях, попробовать нарисовать их в голове, подобно тому, как Ганнибал привычно рисует застывшие в голове картины карандашом на бумаге — и воображение даёт задний ход, память стирается, а вместо чётких линий остаются прозрачные очертания. Приходится фантазировать, дополнять отсутствующие воспоминания придуманными деталями — что говорил Уилл, как выглядел в тот или иной момент, как двигался — и в результате сложно сказать, чего больше в том описании, живых воспоминаний или выдуманных фантазий Ганнибала. Сколько бы он не пытался, не силился вспомнить чётко какую-то важную деталь, закрепить в голове хотя бы один момент, в подлинности которого не приходилось бы сомневаться, истина утрачена, как утрачен неповторимый момент первой близости. Сложно сказать, что Ганнибал ласкает себя, он скорее терзает своё тело снаружи и изнутри, но, несмотря на все его усилия, мучительный оргазм так и не наступает.