Чувства и чувственность

— Привет, — машет ему Мэттью рукой в перчатке, выглядывая из-за полурасчленённого трупа. Вряд ли его доброжелательность следует воспринимать как попытки заигрывать, куда большая вероятность того, что новичок просто желает всем понравиться. Невзирая на мрачную составляющую сторону его работы, Мэттью горит на ней, как только что зажжённая свечка. Даже если Прайс пытается держаться, вряд ли следы потери так быстро исчезнут с его вечно бледного лица. Учитывая его возраст, маловероятно, что они вообще пропадут когда-нибудь. Конечно же новенький не знает, чьё место он занял, да и не стоит знать о всех несчастных случаях, произошедших на связанной с рисками работе. Это всё равно что с каждым шагом задумываться над тем, что, ступая по земле, ты ставишь свои ноги поверх трупов истлевших столетия назад мертвецов. Проходят века, и старые кладбища забываются, уступая место шумным мегаполисам. От привычного для психотерапевта анализа сложившихся отношений в коллективе и философских размышлений о тленности бытия Ганнибала отвлекает Беверли, которая слишком резко для её обычного поведения хватает его за руку и буквально тащит в комнату, которую Ганнибал, не зная её истинного назначения, сам для себя называет переговорной. Взволнованность Бев видна Ганнибалу так же открыто, как и эмоции её коллег. Разве что, поглощённые саморефлексией, они сами не могли оценить взволнованность агента Катц. Беверли всегда была хороша в том, чтобы держать себя в руках. — Ганнибал, нам следует серьёзно поговорить, — начинает она, когда они с Ганнибалом усаживаются в стульях друг напротив друга за серым с отливом столом. — Про Уилла. Прежде Беверли не проявляла склонности к театральным жестам, да и сейчас её паузы вызваны скорее страхом перед информацией, которую ей следует произнести вслух, чем желанием произвести впечатление на Ганнибала. Он уже догадывается о предмете их будущего разговора, так что никакие откровения коллеги не будут представлять собой неожиданность. Ганнибал имеет слабость к ложам не для всех, экзотическим блюдам и тайным знакомствам. В том, чтобы быть единственным обладателем секрета об истинном состоянии Уилла, есть своя неповторимая сладость. — Я внимательно тебя слушаю, Беверли. — Человеческая оболочка Ганнибала настраивается на должный лад. — Позволь поинтересоваться, зачем ты привела меня именно сюда. — Эта комната одна из немногих, которая не прослушивается, — отвечает она. Ганнибал вспоминает её комнату-близнеца в заведении Чилтона. — Вчера входящий звонок от Уилла застал меня приблизительно около часа ночи. Сперва я была напугана, поэтому проснулась практически сразу. Часа через полтора мы встретились с ним на месте преступления, Уилл пошёл туда ночью, чтобы удостовериться, насколько реальными были события, происходившие днём. Бев молчит, тихими мерными звуками в комнате соревнуются два неравнодушных дыхания. — Уилл позвонил мне по той причине, что не осознавал реальность происходящего с ним и верил, что я могу подтвердить или опровергнуть его теорию. Бев, она такая милая и так напоминает его сестру. Ганнибалу очень сильно не хочется её убивать. — Знаешь, — она понижает тон голоса, странное поведение в комнате, которая не прослушивается. — Однажды он позвал меня, когда разбил трубу в камине собственного дома. Ты точно знаешь, что я не лгу, ведь ты был у него тогда и должен помнить кирпичи на полу. Просто Уилл не желал ни с кем делиться причинами своего поступка, ведь он разобрал камин, потому что слышал жалобный скулёж животного внутри, но мы его так и не обнаружили. Тогда ещё Уилл уговаривал меня не рассказывать тебе и Джеку, и он добавил, что поймёт, если я расскажу и солгу ему. Понимаешь, тогда вопрос касался мелочи, вчерашней ночью я была испугана по-настоящему. Забавно, что Ганнибал находит обе ситуации жутко романтичными, но на этот раз он не испытывает ревности, как было по отношению к Джеку. Милая пикантность этих ситуаций в том, что обе стороны не осознают её пикантности, и Уилл каждый раз звонит Беверли как единственному другу, которым, к сожалению, не считает Ганнибала. Внезапно его колет мысль, что тот их поцелуй в постели был не признанием чувств или хотя бы физического желания, а попросту попыткой бегства от одолевающих Уилла страхов. Пожалуй, хорошо, что они тогда нашли силы прервать его. Уилл нашёл. — Помимо того, что ты являешься, пусть и неофициально, его психотерапевтом, Ганнибал, ты — его единственный друг. — Слова Беверли отлично попадают на волну его собственных мыслей, но при этом полностью им противоречат. — Скажи мне честно, ты знаешь о том, что происходит? — Я знал, — Ганнибал отвечает серьёзно и даже немного трагично. — Знал о бессоннице и домашнем лунатизме, просто и предположить не мог, что всё зашло настолько далеко. Некоторое время Ганнибал молчит, приходит в себя. Его человеческий костюм якобы не может поверить в то, что именно такое происходит с подопечным ему пациентом. Или же не знает, как верно отреагировать на доверенные ему под грифом тайны откровения Беверли, чтобы не подставить её и при этом выполнить свой врачебный долг. — Я готов рассказать тебе откровенность на откровенность, и моя история тоже будет касаться Уилла. — Бев встревожена, но слушает проникновенно, внимательно воспринимая и анализируя его слова. — Он уговорил меня посетить невропатолога и совершить сканирование головного мозга. Точно так же, как и с тобой, избегал упоминать настоящие причины, побудившие его это сделать. Скажу более того — он был ужасно разочарован, когда компьютерное сканирование не обнаружило проблем или очагов воспаления. Мы посетили моего знакомого доктора, и обследование подтвердило, что Уилл абсолютно здоров, по крайней мере, в физическом плане. — Он боится, что при отсутствии физических проблем его болезнь имеет психический характер? — Бев испуганно и часто дышит, а её узкие глаза открыты до рези в уголках. — И тесты, и гипноз — все методы воздействия показывают единственную причину проблем со здоровьем Уилла, — с прискорбием констатирует Ганнибал. — Эта причина кроется в его перегруженности работой, связанной со стрессами и чувством вины. Не раз я говорил ему самому, что следовало бы сделать перерыв. Именно по той причине, что в первую очередь я являюсь его другом, эта информация не достигала ушей Джека или кого-либо другого из официально уполномоченных лиц. Бев берёт его руки в свои, и в её касании ощущается искренняя сестринская забота. — Береги его, пожалуйста. — Она произносит эти слова тем тоном, которым матери читают молитвы над погибшими сыновьями. — Не думаю, что тебе следует посвящать Уилла в особенности нашего сегодняшнего разговора. Он очень напуган и слишком подозрителен, поэтому если в его глазах мы оба предадим его доверие, то в следующий раз в сложной ситуации ему даже не будет к кому обратиться. Тем более, если это будет ситуация, в которой ему опасно оставаться самому. — Уилл слишком самонадеянный, — согласно кивает Ганнибал, сжимая её ладони в ответ. — Он будет сражаться до последнего, никогда не даст себе поблажки. Я восхищён его внутренней силой, но, при этом, мы не имеем права утаивать эту информацию в дальнейшем. — Считаешь, что мне следует рассказать Джеку? — спрашивает она с недоверием. — Я отвечу тебе то же самое, что каждый раз отвечаю Уиллу: тебе следует поступать по твоей совести, ведь высшее предназначение человека и свойство, отличающее его от животных, состоит в умении принимать решения согласно убеждениям собственного «я». — Иногда подобные решения чересчур сложные, — вздыхает Беверли и встряхивает тёмными волосами с едва заметным утренним гофрированием. Она слишком организованная, чтобы позволять себе эмоции. — Чтобы не соприкасаться с настолько сложными вопросами, я как раз и выбрала сферу деятельности, в которой не бывает недоговорок и неоднозначных решений. — Поверь, каждый раз, когда я пытаюсь образумить Уилла, — сочувственно склоняет голову Ганнибал. — Он считает, что я пытаюсь захватить власть над ним или же настроить его против Джека. — Уилл не любит психотерапевтов, — горько усмехается Бев. — Никогда не любил. Ганнибал думает прильнуть губами к её губам, заставить её забыть этот неуместный и неудобный для обоих разговор, просто знает, что такие методы на Бев не сработают. Близость теряется, улетает подобно выпорхнувшей из гнезда птице. Они разъединяют ладони, и Ганнибал поднимается с места. — Тогда я просто постараюсь быть Уиллу настолько же хорошим другом, как ты, Бев, — отвечает он, сглаживая неловкость от её прощального потерянного взгляда. Ганнибал закрывает дверь переговорной, Ганнибал открывает дверь с золотыми узорами причудливой геометрической формы. Его встречает привычный сладкий запах духов. Их губы сливаются в поцелуе, и в этот момент Ганнибал понимает, что это прикосновение куда больше — сестринский поцелуй для Беверли, чем страстный для Уилла. Его сердце — свежее морозное утро, её запах — первые цветы на лугу. Перед Ганнибалом стоит Беделия и изучает принесённый им на подносе ужин. Он всегда кормит Беделию телятиной и всегда фантазирует с ней о других. Не то чтобы Ганнибал смел обманывать её в своих чувствах или делать замещение осознанно, просто Беделия всегда была заменителем на тот случай, когда рядом не оказывалось кого-нибудь более подходящего. В этом плане она идеальна. Лёгкий цветочный запах, поверх которого можно наложить другие, более тяжёлые духи. — Ты редко проявляешь галантность в тех случаях, когда не ждёшь ответной услуги. Не смею предположить, что это продолжение благодарности за мою помощь в диагностике. Беделия аккуратно отрезает ножом тонкий кусочек нежнейшего мяса и подносит вилку плавным воздушным движением. Ганнибал в очередной раз любуется её подчеркнутой прозрачностью, поверх которой можно наложить любые формы. Беделия — лист чистой ароматизированной бумаги для записей. — У тебя на следующей неделе два свидания. Точнее, у Лидии Фелл. Лидия — форма. Алюминиевая форма для выпечки печенья, которую кондитер заливает сладкой массой и ставит в печь, чтобы в итоге достать сладости нужного ему образца. Беделия — тесто, Беделия — драгоценный камень, а Лидия — огранка, кабошон. — Как их зовут? — Дэвид и Сэмюэл, но разве тебе что-либо говорят имена? Она отвечает ему мягкой, но коварной улыбкой. Если возможно было бы постичь саму эту улыбку, её суть, она была бы похожа на отдыхающую на солнце рысь с золотыми кисточками на кончиках ушей — мягкую, но опасную. — Временами мне становится интересно, кем следующим мы будем обедать, — безмятежно отвечает она, будто бы речь идёт о прогнозе погоды на завтра. Беделия пытается подыграть, зная, что она единственная осведомлена об истинных составляющих некоторых изысканных мясных блюд. — Я пришлю тебе на почту подробную информацию, — поддерживает её невозмутимость Ганнибал. Он отвечает ей, не прерывая собственной трапезы. — С первым следует быть пожёстче, второй обожает вальяжных дам. Вечер сегодня слишком хорош, и хороша даже звучащая на фоне оратория Шарля Гуно, слишком торжественная для семейной вечерней трапезы. Нет никакого желания тратить драгоценное время на выяснение подробностей, ведь Беделия достаточно умная женщина, и со звонком Мириам идея была более чем отличной. Единственная заноза в хорошем настроении Ганнибала состоит в том, что даже сейчас, определив вектор для Беделии, он сам всё ещё не уверен в выборе жертв. Когда идея только созрела в его голове, задумка казалась гениальной, сейчас же он сомневается в своих силах. Достаточно распространённое явление среди творцов — в один момент считать своё произведение вершиной искусства, в другой же — стесняться показывать его даже самым близким. Ганнибалу по обыкновению не присущи подобные муки творчества, в большинстве случаев он уверен в том, что поступает правильно. Если же композиция не клеится, значит, для неё выбраны неверные составляющие, в этом плане умение убивать очень походит на искусство кулинарии. Беделия — соус в этом искусстве. Она даже сама никогда не общается с потенциальными клиентами, обычно эту часть работы Ганнибал проделывает самостоятельно, полагаясь на собственную интуицию и инстинкты убийцы. Лидия Фелл имеет различные профили в соцсетях, один из её обликов — рыжеволосая светская львица, другой — бизнес-леди с тёмным каре и пристрастиями в классической музыке. Беделия относится к подобной деятельности как к театру, поэтому уговорить её надевать различные маски обычно проще простого. Профессиональное любопытство в сочетании с жадностью, жаждой быть причастной к чему-то тёмному, не запачкав при этом белые руки в крови. — Пожалуй, меня даже заводит тот факт, что ты флиртуешь от моего имени. — Ужин завершён, и Беделия опирается бёдрами на барную стойку, всё ещё прокручивая в руке ножку бокала, наполненного полусухим красным вином. — Поэтому я обожаю мужчин-омег, они очень пластичны в этом плане. Она игриво прокручивается сама и проводит рукой по гладкой столешнице. Беделия всегда так делает, когда возбуждена, — ласкает окружающие её предметы, давая понять наблюдателю, как жизненно необходима ласка ей самой. В этом они схожи с Уиллом, но, по всей вероятности, он совершает эти движения полусознательно, не в силах удержать собственную чувственность. Ганнибал с предельной чёткостью вспоминает поглаживаемый пальцами картон. Беделия переключается на спинку дивана, и когда она присаживается, в её грации слишком заметно овладевающее ею состояние опьянения. Ганнибал опускается на колени рядом с диваном и кладёт руку на хрупкую шею. — Ты должна выведать их хобби, их слабости, какие заведения посещают в одиночестве, отпуская круглосуточную охрану. Сильные мира сего должны позволить себе быть уязвимыми. Вместо ответа на его слова Беделия послушно моргает и выгибается, поддаваясь поглаживаниям сильных рук. Забавно, что в их союзе он сильнее, но номинально позволяет ей быть сверху, позволяет ей считать себя её личным зверем. — Я желаю знать, кто их близкие люди, те, чьими жизнями они дорожат, всю подноготную. — Ты желаешь сделать им достаточно больно. В интонации Беделии больше возбуждения и сладострастной неги, поэтому сложно сказать, предыдущая фраза является вопросом или же утверждением. — Высокий уровень жестокости требует высокого уровня эмпатии, — продолжает он её мысли. — Чтобы сделать больно человеку, которого презираешь, нужно познать его и быть уверенным, куда следует бить. Сделать больно Беделии — это потакать её желаниям и при этом никогда не удовлетворять их полностью. Делать вид, что она желанна им, и при этом не показывать силу собственного желания, так, чтобы всегда оставалась доля сомнений. Жажда бороться за каждую их следующую встречу. Лучшей мотивации не найти, поэтому Лидия Фелл посетит ещё не одно свидание и совершит не один компрометирующий звонок в надежде удержать Ганнибала при себе. Беделия запрокидывает голову и пододвигается к краю дивана. Низ юбки закатывается, а после она и вовсе задирается, когда её ноги раздвигаются в стороны. Секс всегда соединяет в себе крайнюю степень напряжённости и крайнюю степень расслабленности, и две грани одной и той же страсти чётко переплетаются в позе Беделии. Вызов. Они с Ганнибалом смотрят друг на друга достаточно долго, и единственная эмоция, присутствующая в их выражениях лиц, это вызов. Кто кому покорится, за кем будет победа сегодняшним вечером. Одной рукой Ганнибал скользит ей под юбку, другой придерживает бедро, оставляя её ноги максимально раскрытыми. Беделия пахнет устрицами и виноградниками Тосканы. Его альфа привыкла получать и не стесняться своей зрелой красоты и силы. С любым другим партнёром, перетягивающим внимание на себя, она попросту бы закрылась, чтобы не испытывать чувство собственной нежеланности. Со своими запахами и своими манерами Беделия никогда не осталась бы невостребованной мужчинами или женщинами, но её кинк — получать покорность добровольно. Как драгоценный эликсир, она склонна вытягивать из партнёра самое главное — желание удовлетворять саму Беделию, делать ей приятное всеми доступными способами, не волнуясь о собственном удовольствии. Ганнибал хорош в сексе и хорош в том, чтобы притворяться. Он бросает Беделию на диване, расслабленную, с задранной юбкой, одна нога перекинута поверх другой. Ганнибал направляется в душ, где тщательно, с мылом отмывает руки, а затем надевает пиджак и покидает помещение, даже не взглянув в сторону только что удовлетворённой альфы.

***

— Расскажи мне о том, что уже известно Бев. — Ты ревнуешь? Уилл оборачивается, и кудри спадают на его лицо. Как он только охотится за преступниками, когда даже при исполнении выглядит как тёмная версия Аполлона? Уилл желал бы воплощать собой бога войны, а не бога искусств, и тем не менее каждый его взгляд полон чувственности, даже когда сам Уилл этого не осознаёт. Особенно когда он этого не осознаёт. — Не более, чем волнуюсь за тебя, — поворачивает в его сторону голову Ганнибал. — Всё-таки мы с Бев твои друзья. Не так уж разумно говорить о дружбе, когда тебя наполняют два желания относительно указанного друга — удовлетворить его, уложив прямо на письменный стол, или же заставить страдать и просить о помощи. Ну, а затем, конечно же, удовлетворить. Ганнибал не позволил бы себе проявить собственное желание, но если в случае с Беделией это было средством её унизить, то относительно Уилла жажда отстранённости — это боязнь запачкать его, загрязнить свою чистую страсть собственной похотью. К счастью, Уилл слишком сосредоточенно думает о деле, чтобы отслеживать огонь похоти в глазах Ганнибала. И вправду — было бы так славно уложить его попой вверх на поверхность стола, приспустить брюки и просто удовлетворить его без всяких поползновений в сторону собственной ширинки. Сделать ему приятно исключительно ради него самого, ради того, чтобы слышать его довольные стоны и сладкие всхлипывания. Чтобы, небрежно сполоснув руки, целый день носить его аромат на собственных пальцах. — Ты просто боишься, что Бев расскажет обо мне Джеку, — грубо отвечает Уилл, прерывая поток сладких грёз внутри головы Ганнибала. — В таком случае эта история будет нехило угрожать твоей карьере, ведь кто-кто, а папочка Джек никогда не любит оказываться крайним, так что утаивание важной информации может вылезти тебе боком. Он продолжает расхаживать по кабинету, и расплёскивать накопившуюся ярость. Уилл зол на самого себя, точнее, на тот факт, что он не в состоянии регулировать своё тело и свой мозг целиком и полностью в той мере, в которой он желает. Уилл злится, потому что не может покорить все свои чувства единственному направлению великой цели, не может отречься от остальных, мешающих этому процессов. — Ты обвиняешь меня в попытках защитить тебя? — демонстративно обижается Ганнибал. — Или же часть тебя желает, чтобы кто-то насильно запретил тебе спасать жизни? Тебе нужен папочка Джек, чтобы указывать тебе, как следует делать свою работу, и сейчас омежке Уиллу требуется другой папочка, который стукнет кулаком по столу и запретит убивать остатки своего здоровья на работе. Заставит сидеть дома и рожать новое поколение омег. — Не так уж трудно было зацепить Уилла за живое, и его зрачки вспыхивают яростью. Разозлить Уилла оказалось даже проще, чем вывести из себя Беделию, потому что болезненные точки Уилла Ганнибал знает досконально хорошо. Он просто не желает признаваться самому себе, что их болевые точки находятся в тех же местах. — В упор не могу понять твою мотивацию, — в конечном итоге разводит руками Уилл. — Единственный серьёзный мотив, в виду которого ты не торопишься сообщить о моём состоянии Джеку, это боязнь оказаться перед ним несостоятельным в качестве психотерапевта. Тебе доверили самую ценную игрушку ФБР, чайную чашечку для дорогих гостей, а ты не очистил её от чайного налета, а наоборот, допустил распространение новых трещин. Простишь ли ты сам себя, если я облажаюсь? Я только и ожидаю момента, когда ты оступишься с дороги, которой следуешь, чтобы иметь возможность тебя спасти. И в то же время, я делаю ставки на тебя, я жду, как много ты сможешь пробежать, хромая, на какое время хватит твоей силы воли. Я жажду разделить твою слабость, когда ты будешь падать, и жажду разделить твой триумф, когда ты победишь. — Я всегда полагал, что "дружить" обозначает помогать своему другу быть тем, кем он является, а не вынуждать его действовать согласно законам ограждающего его общества, — с кристальным спокойствием произносит Ганнибал, но Уилла мало остужают его слова. При всей своей силе и самоуверенности, Уилл абсолютно не верит в себя, более того — он и раньше склонен был постоянно в себе сомневаться, а с развитием болезни эта склонность лишь усугубилась. — Я не знаю, кем я являюсь. Я зеркало, — растерянно сообщает он. Ганнибал поднимается со своего места и подходит к Уиллу, который уже перестал мерить шагами рабочий кабинет и просто неуклюже застыл между шкафом и креслом. Руки сами собой оказываются на его скулах, но Ганнибал не должен превратить это в поцелуй, ведь в конкретный момент точные слова куда важнее действий. Точнее, именно произнесённые слова и должны превратить неопределённость Уилла в действие. — Зато я знаю, кем ты являешься, — говорит Ганнибал чётко, уверенно, глядя прямо в затуманенные глаза собеседника. — Ты — сила. Уилл неловко опускает взгляд, почти так же, как в их первую встречу. И точно так же по-злому усмехается. — Твоей силы не хватило, чтобы уберечь меня от кошмаров и сомнамбулизма, полагаешь, её будет достаточно, чтобы остановить раскручивающийся волчок? Иногда я думаю, что тебе доставляет удовольствие наблюдать, как я вот-вот дойду до края и не удержу равновесие. Ганнибал зеркалит его позу, точно так же опуская глаза. Подозрения Уилла должны разозлить или разочаровать человеческий костюм Ганнибала, настоящий же Ганнибал разочарован и очарован одновременно тем, как легко читает его поведение Уилл, как близок он к раскрытию задуманного плана. Задача Ганнибала — обезопасить себя, чтобы к моменту, когда Уилл во всеуслышание сформулирует свою теорию, ей никто не поверил. — Я говорю не о своей силе, Уилл, — возражает он голосом опытного психотерапевта. — Это твоя сила, и ты исключительно сам имеешь право ей распоряжаться. Никто иной не выбрал твою жизнь за тебя, быть сильным, Уилл, — целиком и полностью твой выбор. Из самых глубин души Уилла появляется сила и уверенность, отражающаяся в его взгляде, наконец направленном строго на Ганнибала. Одновременно с этим Уилл разрывает их телесный контакт и отходит от оказавшегося слишком близко к нему доктора. — Мангуст, защищающий дом от змей, — нараспев произносит он. — Так ты назвал меня в нашу вторую встречу. Какой тебе толк от того, что я буду побеждать снова и снова? У Джека повысится раскрываемость, начальство выпишет ему благодарность, может быть, даже направит премию на развитие исследований поведенческого отдела. Но я никак не могу понять, какой у тебя профит? Они стоят на расстоянии полуметра друг от друга, и оба дышат грубо и тяжело. Уилл повёрнут вполоборота к Ганнибалу, губы приоткрыты, глаза — требовательны, и Ганнибал решает, что Уилл заслужил знать абсолютную истину. Более того — он уверен, что никто другой, помимо Уилла, не мог бы понять и принять существующее положение дел. — Наслаждаться тем, как раскрывается цветок, — с придыханием выговаривает он. — Это самое прекрасное зрелище на планете. В миг стены кабинета пропадают, и они вдвоём оказываются где-нибудь в джунглях. Дождевые леса Амазонии готовы принять их, в походной одежде, не скрытых слоями официальных костюмов и слоями официальной лжи. Чистейшее единение с природой, такое естественное для Уилла и, при этом, никогда не привлекающее Ганнибала. Но сейчас, поглощая, пропуская через себя силу Уилла, Ганнибал впускает в себя тропические ливни, сладкий влажный воздух и до невозможности голубое небо. Они сидят на вершине и наблюдают падение воды, величественная масса под силой земного притяжения с шумом обрушивается на ожидающие её скалы. Это Южная Америка, быть может, зрелищный Игуасу или исполинских размеров Кайетур. Уилл сомневается в себе, потому что падает вниз, но при этом Ганнибал желает, чтобы он полностью прочувствовал свою величественную силу, свою разрушительную мощь. Они обязательно должны поехать в Южную Америку — потом, когда всё кончится. — Ты сам желаешь обрести силу. — Взгляд Уилла сияет пониманием. — Жаждешь стать сильным, и тебе необходим пример, некто, кто сможет быть сильнее тебя сегодняшнего, некто, опираясь на опыт которого, ты будешь бороться. Для мотивации не годятся абстрактные примеры людей, которые слишком далеки от тебя, тебе же необходим экземпляр с тем же полом, устремлениями, образованием, чувственностью. Теперь Уилл подходит к нему, и, отзеркаливая предыдущую позу Ганнибала, берёт своими ладонями его лицо. Нелегко сказать, сделан ли этот жест специально, или Уилл зеркалит, отражает подсознательно. — При абсолютно разных хобби и складе характера мы похожи, не так ли? — спрашивает он, но ответ уже содержится в вопросе. — Поверив в меня, ты сможешь поверить в себя. Именно по этой причине Фредерик никак не мог удовлетворить тебя. Разговор, позы, движения — всё похоже на ритуализированный танец, где один партнёр должен сделать шаг вперед, другой же — шаг назад. Бессмысленно произносить или пояснять подобные вещи вслух, если они чувствуются телом, всем материальным существом танцующих. Теперь увиливает Ганнибал. — Ты придумал себе целую теорию, чтобы не отвечать прямо на мой вопрос. — Он отодвигается, и руки Уилла падают вниз, невольно задевая кончиками пальцев ткань жилетки и косточки на бёдрах. — Давай вернёмся к исходной позиции, а именно, к тому, что ты считаешь меня ответственным за твоё душевное благополучие. В таком случае для твоего же блага и моей подстраховки ты должен рассказать мне, что произошло. Пыл любовников или же пыл бойцов — огонь их предыдущего разговора, рассыпается пеплом, когда Уилл со смирившимся взглядом усаживается в кресло. Ганнибал явно видит, что тот раздумывает о словах, которые следует сказать, и фактах, которые не помешало бы утаить. — Говори всё, — прерывает его размышления Ганнибал. — Я готов слушать. Уиллу неприятно, как неприятно раздеваться в кабинете врача, только сейчас всё ещё более интимно, ведь Уилл обнажает перед Ганнибалом свою душу. Глубокий вдох, для смелости. — Я очнулся на месте преступления и решил, что убил её именно я. Видел вытекающую из разрезанного рта кровь — такую яркую, такую живую, слышал, как булькает жидкость в её горле. Мне кажется, жертва цеплялась за меня скрюченными пальцами, и когда я очнулся, мои руки были по локоть в крови. Ганнибал очарован. Уилл дышит глубоко, не позволяя панике пробраться в головной мозг, захватить его полностью. — Как отреагировал Джек? — Я сказал ему то же самое, правда, утаил реалистичность открывшейся мне картины, и глубину впечатления, которое она на меня произвела. Это было не то же самое, что убивать Гаррета Хоббса, это было так нежно, так интимно. — Он испуганно переводит взгляд с кресла на своего лечащего врача, а затем снова на кресло. — Это было прекрасно. — Ты не должен противиться своим чувствам, Уилл. Это звучит дико, далеко от врачебных стандартов, но это единственные слова, которые Ганнибал желает произнести, а Уилл — хочет услышать. Уилл устал чувствовать себя виноватым, и если чувство вины пропадает рядом с Ганнибалом, тогда это наибольший дар, который он может ему принести. — Я сразу же сделал именно это, в страхе выбежал с места преступления и увидел удивлённые взгляды Беверли, Джимми и Мэттью. Затем получил нагоняй от Джека, сказал ему, что вряд ли кто делает работу лучше меня, за что получил ещё один нелестный отзыв о своей уникальности. Но это чувство — ощущение власти над миром, над жизнью и смертью, дрожащей в твоих руках — оно не покидает меня до сих пор. — Ты вернулся ночью, чтобы пережить тот же экстаз, какой переживал убийца прошлой ночью? — Убийца не переживал экстаз, он сделал это случайно, по ошибке, по неосторожности, чувство упоения от содеянного — оно было полностью моим, моим экстазом, моим даром, моим величием. — Уилл настолько напряжён, что, кажется, сейчас взорвётся, растворится в заряженном волнением воздухе. — Я пришёл, чтобы обмануть себя, чтобы проверить, что экстаз не мой. Что мне не понравилось. — Расскажи мне, что было дальше? Любопытство Ганнибала подобно страсти читателя, поглощающего книгу, которая пишется прямо на его глазах, и невозможно предвидеть, какой будет следующая глава или даже абзац. Чудо творения не менее завораживает его, чем чудо власти над жизнью и смертью. Оба качества уравнивают Ганнибала с богом, позволяют им общаться на равных, как учитель с учеником или соперник с соперником. Сколько бы ты не убивал людей, бог всегда впереди. — Ты пришёл ночью не ради того, чтобы восстановить картину преступления? — Я пришёл туда, чтобы убедиться, что я не убивал её сам, — возражает Уилл. — Но, тем не менее, я оказался не один. Вот теперь история набирает новые обороты. Это та часть, которую не говорила ему Бев. — Убийца вернулся на место преступления по той же причине, что и ты? — строит предположение Ганнибал. — И у меня остался клок её кожи в руке. Холодной безжизненной лягушачьей кожи, а когда я ринулся вдогонку, внезапно очнулся в лесу, и сразу же набрал телефонный номер Бев.

***

Когда Ганнибал подмигивает Беверли, точнее, просто приподнимает глаза в вопросительном взгляде, агент сразу же понимает, что от неё требуется, и они снова уединяются в переговорной, правда, в абсолютно другой части здания. Беверли сжимает и заламывает пальцы, и явно слышен хруст её костей. Слух Ганнибала различает звук, с которым движутся её мелкие и крупные суставы, и возникает спонтанное желание сломать что-нибудь или вывернуть, без мотивации, просто чтобы услышать тот же хрустящий звук, но гораздо громче. Он раскрывает Беверли не всё, не с целью сохранить авторитет Уилла, а просто некоторые детали Ганнибал желает оставить себе. Забрать в копилку, в уютную комнату дворца памяти, чтобы просматривать их в свободное время. Анализируя новые комнаты в своём дворце памяти, Ганнибал обнаруживает, что их количество уже больше, чем одна, или же вещи Уилла разбросаны и по другим, смежным комнатам. Экстаз Уилла, чувство только что совершённого убийства Ганнибал решает оставить себе. Изысканный деликатес, которым он не желает ни с кем делиться. Рассказ Беверли полностью совпадает с той версией, которую сообщил Уилл, их истории не накладываются друг на друга исключительно в одной части. Беверли сообщает, что не было никакой ссоры с Джеком, как минимум, потому что сам Джек в тот день не присутствовал на месте преступления. Возможно, она просто запамятовала.