Чувства и чувственность

Бентли паркуется возле дома Уилла, и Ганнибал ждёт около полутора часов прежде, чем встречает хозяина. В это время он восстанавливает утерянные записи и строит новые стеллажи в своём дворце памяти. Декабрь, и в машине холодно практически настолько же, как и снаружи, слегка помогает включенный обогреватель, но Ганнибал так и не решается зайти в дом без приглашения или ещё раз набрать отвечающий пустыми гудками номер Уилла. Ганнибал не желает проникать в помещение не только по той причине, что он не будет рад видеть собачью стаю, и даже не потому, что такое поведение попросту невежливо. Они с Уиллом уже минули границы, когда делать определённые вещи стыдно, или за существующий уровень близости между участниками следовало бы извиняться. Ганнибал ревнует Уилла к его уюту, собакам и камину, ведь с тех пор, как у Ганнибала появился Уилл, его собственные комнаты стали пусты. Дверца форда открывается слишком резко, и Уилл выходит недовольный, поспешно застёгивая куртку. Всё та же вязаная шапка и не слишком ровно нанесённая вакса на сапогах. Глупо поддерживать светский вид, когда живёшь на окраине деревни. Ганнибал выключает обогреватель и вслед за Уиллом покидает машину. — Здравствуй, Уилл, — произносит он дружелюбным тоном, в котором легко угадывается обида или же осуждение. — Здравствуй, Ганнибал, — сухо отвечает Уилл, и во взгляде его столько холода, что Ганнибал мёрзнет, несмотря на тёплую подкладку пальто. Проще со стороны Уилла было сказать прямо «Ты знаешь, я не рад тебя видеть». — Прогуляемся? — произносит он вместо этого и взглядом кивает в сторону близлежащего леска. Ганнибал озадаченно смотрит на свою лёгкую обувь и слишком дорогое для прогулок по лесу пальто. — Ты хотел поговорить, или я ошибаюсь? — Мне и в голову не приходит, за что ты наказываешь меня, Уилл, — говорит Ганнибал чуть резче, чем планировалось. Видимо, из-за холода и ожидания его идеальная выдержка дала сбой. Или же просто никто не желает быть отвергнутым. — Твоё отношение резко изменилось за последние недели. Уилл хмыкает. — Тебе и в голову не приходит, что в доме собаки, линяющие на твоё дорогущее пальто, а машина твоя куда больше способствует разврату, чем здравым разговорам. — Он натягивает шапку сильнее на уши и ставит сигнализацию на автомобиль. — Прогуляемся? Потрясающая настойчивость, и Ганнибал не может обнаружить её причин. Отчего случаются на солнце пятна, а человек, который был к тебе добродушен и открыт, полностью отталкивает любые попытки к общению. Что если Уилл отталкивает его просто потому, что всё понял? Нет, Ганнибал не мог бы проколоться так просто. Следуя примеру Уилла, он берёт из машины шапку-ушанку и следует за гостеприимным хозяином в лес. Чёрные пустые ветви деревьев кажутся настолько же пугающе-неприветливыми, как холодный колючий взгляд Уилла. Зимний лес похож и не похож одновременно на литовский лес, укрывший тайны и печали Ганнибала той самой зимой. — О чём ты так сильно желал поговорить, что аж приехал? — Уилл нарушает тишину первым. Он более чем недоволен проявленной к себе сверхзаботливостью, в его поведении чувствуется обида подрастающего ребенка, хрупкая самостоятельность только что оперившегося птенца. Предпочитающий одиночество и неприкосновенность личной жизни, Ганнибал отчего-то удивляется, что Уилл, с которым они так сильно схожи, также предпочитает уютный покой собственного жилища. Единственная причина в том, что предпочтения Ганнибала изменились после их встречи с Уиллом. — Ты отменил три сеанса. — Я отменил их заранее, перезвонил и извинился, — недовольно возмущается увиливающий от встреч пациент. — Не делай вид, что не читаешь новостную хронику. Ганнибал не подаёт виду, что эта фраза вообще что-то значит. Быть может, его человеческому костюму следовало бы быть куда более обеспокоенным происходящим? — Речь идёт о деле Потрошителя? — Это и довольно нейтральный вопрос, и в то же время попытка переключить не самый приятный разговор на другую тему. — Или Подражателя Потрошителя, — резко бросает Уилл в ответ. Только в этот момент Ганнибал замечает то, чего не видел ранее или не желал видеть — Уилл измотан этим делом гораздо больше, чем кажется. Потрошитель — личная ахиллесова пята Джека. — Пока никто не знает, сверяем различные версии, а их чересчур много. Радостью для моего организма было бы попросту поспать от души, а тут являешься ты со своими претензиями и начинаешь качать права. Прости, Ганнибал, я ожидал от тебя большего, но сегодняшний опыт показывает, что я ошибся, и ты обычная слащавая омежка, как многие другие, попадавшиеся мне на пути. Высокий уровень жестокости требует высокого уровня эмпатии, и Уилл тоже знает, куда бить. Ганнибал выдерживает удар и отвечает на него таким же ледяным взглядом, какой прежде демонстрировал ему Уилл. Принадлежать своему полу и быть связанным присущими ему гендерными нормами — тяжесть, которую несут они оба, поэтому обижаться на Уилла было бы более чем неразумно. Уилл требует от себя многого, а главное — того же требует и от Ганнибала. — На самом деле я пришел абсолютно по другому поводу. — Ганнибал опускает руку в карман пальто и нащупывает конверт. — По телефону ты бы не согласился, поэтому я решил завезти тебе лично. Уилл выглядит озадаченным, пока стягивает перчатки и распечатывает конверт. Внутри — картонная открытка с текстом приглашения, имя Уилла вписано от руки самим Ганнибалом. Его приятель со всех сторон рассматривает полученный предмет, будто бы он упал с летающей тарелки, и только инопланетяне знают, как именно этим пользоваться. Наверняка Уилл будет чувствовать себя инопланетянином на подобном приёме, но только поначалу. Он легко перенимает чужие настроения, и к тому же последние три убийства, а значит и приём — только для Уилла, и с его стороны было бы некрасиво брезговать преподнесённым подарком. — Светский раут? Серьёзно? — от удивления и даже немного возмущения у Уилла резко приподнимаются брови. — В опере ты довольно неплохо справился. — Ганнибал всё ещё верит, что Уилл может согласиться, хоть тёмная его часть уже убеждена в обратном. — Тем более там будут альфы. — Предлагаешь мне лично познакомиться с выводком твоих альф? Ярость в глазах Уилла вскипает. Видимо, только врождённое чувство вкуса и такта удерживает Уилла от того, чтобы порвать на мелкие кусочки и истоптать ногами приподнесённый презент. Сегодня все — неправильно. Это место, являющее собой глубь леса, разговоры о работе и Потрошителе, резкий тон Уилла, замерзающие кончики пальцев, почти как тогда. — В качестве кого я приглашен туда? — не может остановиться Уилл, потому что Ганнибал просто молчит, погрузившись в абсолютно неуместные сегодня воспоминания. — В качестве твоей главной подружки на смену Фредерику? Почему ты не пригласил свою постоянную альфу Беделию? Первая фраза, которая вертится на языке — «Откуда ты знаешь?», но Уилл знает, понимает, чувствует про него слишком много и достаточно точно, чтобы видеть несоответствия. Из массы вариантов Ганнибал выбирает самый нейтральный ответ. — Она не любит светские вечеринки, хоть я и пытаюсь это исправить. — Вот и я не люблю. Он аккуратно упаковывает карточку обратно в конверт и протягивает Ганнибалу. Вот всё и кончено, остаются мысли о том, что даже если Уилл не попробует дар Потрошителя, он уже увидел его, познал его замысел, принял его подношение. С видом проигравшего Ганнибал прячет приглашение обратно в карман. Потрошитель не любит проигрывать. — Что по делу Потрошителя? Уилл включается в беседу сразу же, будто бы только этого и ждал, и даже начинающаяся пурга ему не помеха. Либо Потрошитель занимает всё свободное место в его голове, не оставляя времени на мелочи. Ганнибала посещают редкие в своей амбивалентности чувства — обожаемый им человек думает только про него, точнее, про одну его личность, но при этом полностью отрицает другую. — Три жертвы, — чеканит Уилл. — С разницей в несколько дней, органы изъяты, скальпель подходит под предыдущие преступления. И тем не менее я не уверен, что это он. — Что не так? — Ганнибал стремится скрыть своё удивление, ведь такую версию даже он не рассматривал. Что Абеля всё ещё будут считать Потрошителем, а его работы — деятельностью Подражателя. — Театральность. Уголок рта Уилла кривится, будто бы ему неприятно об этом говорить, и одновременно они разворачиваются и направляются назад, из лесу, насколько может ориентироваться Ганнибал. Вместе с метелью на землю начинает опускаться ранняя в зимнее время тьма. — Он и раньше был театрален. — Не так. — Уилл сглатывает комок иголок. — Что тебе известно? — Что тела были оформлены с куда большим великолепием, чем жертвы два года назад. — Ганнибал останавливается. — Если в человеческой этике уместно слово «великолепие» по отношению к убийствам, как это допустимо в жёлтой журналистике. — Это ещё более великолепно, чем глаз из человеческих тел, — иронизирует Уилл и продолжает идти, так что Ганнибалу приходится его догонять. — У нас вся лаборатория заставлена ядовитыми цветами в пакетах. — Вы не верите, что это прошлый Потрошитель, потому что он совершенствуется? — Если бы это был настоящий Потрошитель, между нами, я назвал бы это регрессом личности, — возражает Уилл. — Дело не в методе исполнения, глубинная суть — в мотиве. — Каков же был мотив у прошлого Потрошителя? — Ганнибалу неприятно слышать, что его лучшие времена — в прошлом, тем более когда подобное утверждение исходит из уст Уилла. — Этот мотив был известен ему одному, в этом весь кайф, — Уилл улыбается блаженно, почти искренне. Будь Ганнибал не психопатом, эта улыбка напугала бы его до чёртиков, сейчас он находит её устрашающей и прекрасной одновременно. На минуту темнеющий зимний лес кажется настолько же соответствующим самой сути, самой разрастающейся тьме Уилла, как соответствовал его падению водопад Кайетур. Ганнибал не желает останавливать эту тьму, он жаждет овладеть ею и присвоить себе. Глубинное, первобытное желание, не имеющее ничего общего с овладевающим им влечением, второе — только слабое подобие, пародия на первое. — Он что, теперь прикрепил к жертвам транспаранты? — иронизирует Ганнибал над самим собой. — Если это было бы так, текст посланий находился бы во всех газетах и электронных изданиях. — Вот разве что послание не написал каллиграфическим почерком. — Уилл пожимает плечами. — Готов поспорить, он пишет настолько же идеальным почерком, как и ты. Или же просто ты старался написать моё имя так, чтобы мне понравилось. — Даже для следователя, которому запрещено распространяться о деталях дела, ты выражаешься чересчур витиевато. Повторяется та же ситуация — видимый Ганнибал обижается за сравнение с Потрошителем, а Потрошитель разочарован тем, что его работы не оценили по достоинству. Уилл тяжело вздыхает, попадая на одну волну с внутренним состоянием Ганнибала. — Первая жертва — судья Сэмюэл Ландграф, Гаррисберг, — начинает он повествование. — Труп выставлен прямо в судебном зале, найден уборщицей, видеокамеры отключены. Композиция представляет собой богиню правосудия Фемиду, на одной чаше весов которой покоится сердце судьи, на другой — его же мозг. Правосудие не просто слепо, оно ещё безмозгло и бессердечно. Такую мысль желал донести до нас автор этого произведения. Его аллюзии так легко уловимы сторонним наблюдателем, или же просто Уилл читает, понимает их с полуслова. Когда Ганнибал создаёт произведение искусства, он, как любой художник, не задумывается над тем, какие именно слова или мысли желает вложить в своё творение, действия просто истекают из него, а искусствоведы или же криминалисты будут позже пытаться понять его замысел. Капля расплавленного воска каждый раз падает на застывшее сердце, когда Уилл приближается к его задумке, пытается познать, восхититься, проникнуть внутрь. — Почему именно этот судья? — спрашивает Ганнибал для вежливого поддержания беседы, насколько вежливо возможно беседовать о маньяках и убийцах, находясь в холодном лесу. Даже подкладка на пальто не кажется такой уж тёплой. — Мистер Ландграф многократно участвовал в различных скандалах — отмывание грязных денег и грязных людишек. Резонанс вызвало дело четыре года назад, когда за изнасилование были осуждены сразу четыре афроамериканца, чья вина была доказана исключительно косвенно, и это событие породило бурю мелких протестов не только в Гаррисберге, но также в соседних городах. Докатившись до Филадельфии, волна, впрочем, сразу же затихла. Ганнибал озадаченно хмыкает, будто бы слышит об этом деле и вправду впервые. — Остальные два настолько же знамениты? — Вторая жертва — Шелдон Айзли. Член городского совета, обнаружен у нас под боком, прямо в Балтиморе, и его тело представляло собой предмет искусства, композиционно соединённый с судьёй. — Уилл выкладывает информацию собрано, чётко, будто бы зачитывает доклад своему начальству. — Правда, если судья представлял собой Фемиду, то этот деятель был распят на цветущем дереве. Потрясающая работа, если учесть, что сейчас декабрь, значит, дерево либо привезено с другого штата или страны, либо росло в теплице, ожидая своего часа. Возможно, у нас получится отследить его происхождение. Убийце пришлось несколько дней держать мистера Айзли в воде, позволяя ему умирать медленно и мучительно, чтобы соединить их с растением в единой целое. — Такое вообще возможно? — скептично склоняет голову Ганнибал. — Раньше его удовлетворяло только расчленение. Уилл кивает, быстро, несколькими мелкими кивками. Его движения со стороны выглядят так, как будто он болен, но нельзя сказать, вызвана ли такая реакция пронизывающим холодом или энцефалитом. Как медику, Ганнибалу такая моторика более всего напоминает побочный эффект от какого-то лекарства, но вряд ли Уилл без рецепта начал бы принимать нечто подобное. — Изъяты практически все внутренние органы, — подтверждает Уилл. — На их место помещены букеты ядовитых цветов, на голове — венок из птичьего гнезда. Перед общественностью убитый провинился тем, что за доступную плату раздавал под застройку зелёные участки города и пригорода. Пять-шесть лет назад Айзли заключил сделку на застройку лесных массивов, несмотря на недовольство зелёных. Тело его найдено установленным на парковке, где прежде гнездился какой-то редкий вид птиц. Собственно, вряд ли бы этот эпизод всплыл, если бы не показательно-позорная корона. — Смутно припоминаю эту историю, — хмыкает Ганнибал. Он вынослив, но очень не любит дискомфорт и в скором времени от ненужного холода будет дрожать так же, как его спутник. — Потрошитель теперь борется за права зелёных и цветных? — Будь жив Зеллер, он сказал бы слово в слово то же самое, — смеётся Уилл. — Итак, третий — также застройщик и в придачу банкир, Дэвид Дэниэлс. Крупный домовладелец, найден мёртвым в собственной квартире в Ричмонде, никаких следов взлома. По словам консьержа, поднимался с женщиной, но видеокамеры обнулены по аналогии с первым случаем. Дэвид превращён в ангела, молящегося на коленях перед собственной кроватью, мышцы на спине отслоены и при помощи лески прикреплены к потолку, на ладонях он держит собственные глазные яблоки. У него, как и у предыдущих жертв, отсутствуют и другие органы, помимо включённых в композицию. Ганнибал забирал их незаметно и только те, которые сможет задействовать в приготовлении блюд на приёме. После рассказа Уилла он задумывается над тем, как можно приготовить глаза. К примеру, глаз тунца относится к одним из изысканнейших морских деликатесов. — Следует полагать, мистер Дэниэлс также замешан в каких-то грязных делах? — Несомненно, — Уилл разводит руками. — Полтора года назад адвокат оправдал мужчину, невинно осужденного за убийство жены, по совместительству являющейся местной активисткой. Во время слушания стороне защиты удалось привести массу аргументов, связывающих прекращение кампании против Дэниэлса со смертью убитой, а также предвзятость свидетелей. Далее дело не пошло, и так и осталось на страницах жёлтой прессы. Ганнибал молчаливо внимает рассказанной истории, и в какой-то момент становится на сторону Уилла. Неужели вся его тщательно продуманная работа и вправду выглядит как театральное представление для широкой публики. Воображение рисует заголовки «Гений опустился до стендап шоу». Нет, газетные писаки, наоборот, будут им восхищаться или восхвалять, при этом дрожа от священного ужаса. Слова, сказанные Уиллом в аудитории, — вот что является по-настоящему важным. Осознание этого пронзает грудь стрелой, наконечник которой вымазан ядом. — Ну как, после всего услышанного ты всё ещё веришь, что буча, которая поднялась после этих трёх убийств — дело рук Потрошителя? — говорит Уилл будто бы в продолжение предыдущих страхов. — Художника среди убийц, чьи шутки и аллюзии обычно настолько тонкие, что за их расшифровкой нам приходилось обращаться к культурологам. — Ты не допускаешь, что он мог изменить свой стиль? Ответом Ганнибалу служит невнятно-саркастичная ухмылка, скорее, это просто грубо перекошенные губы, но что именно желал сказать этим Уилл, более чем очевидно. — Или же за этими убийствами стоит некто другой, — хмурится он. — Какой-то Робин Гуд, обделённый в детстве, который решил отомстить за своё бедное юношество таким вот извращённым способом. Или даже группа людей, потому что мне сложно представить, как один человек физически мог привезти и установить на парковке целое дерево с человеком внутри, да ещё и провернуть эту операцию максимально быстро и бесшумно. Нужно обладать высокой ловкостью, сообразительностью или попросту быть суперменом. Холодно. Это единственное чувство, занимающее всю суть, всё содержимое Ганнибала. Холод проникает сквозь уши, затекает в ноздри, Ганнибал вдыхает молекулы холода с каждым движением лёгких. Истинная причина зимы внутри Ганнибала — вовсе не наклон земной оси относительно Солнца. Как получилось так, что сражающийся за справедливость Уилл отверг его подарок? — Психопаты редко объединяются, — продолжает разговор Ганнибал. — Особенно когда дело касается серийных убийц, разве не этому ты учишь своих студентов в академии? — Человек, который борется за права других людей, уже не психопат. Или же он обладает безграничным комплексом бога, и, убивая судью, он сам занимает место Сэмюэла, он готов казнить и миловать, совершать правосудие по собственной воле. Это… — Уилл ищет нужное слово. — Не слишком-то изящно. Ганнибал принимает удары один за другим, он даже не противится ударам. Обидно, что дело, на которое затрачено столько усилий, которое должно быть венцом его творчества, обернулось неудачей. Что если Уилл изменит мнение, когда поймёт истинные мотивы творца? Я такой же, как ты, Уилл, мы одинаковые, какими разными методами мы бы не стремились изменить мир. — Вы прорабатываете другие версии, помимо Потрошителя, допускаете, что убийства не связаны друг с другом? — почти обречённо спрашивает он у своего мучителя. — Вскрытие подтвердило ожидаемый почерк Чесапикского Потрошителя — неопределённо отвечает Уилл. — Предсмертные хирургические разрезы, следы латексных перчаток, тела были оформлены ещё до окоченения. Совпадение исключено, все жертвы — части единого произведения, другой вопрос — кто является его автором? Некоторое время они идут молча по зарослям, следуя рядом друг с другом. Ганнибал даже благодарен за такую, пусть и короткую передышку. — Убитые — люди со связями, — продолжает Уилл, стоит им выйти на более ровную поверхность. — И мы прорабатываем версию, что кто-то очень красиво подделал преступления Потрошителя, чтобы убрать неугодных людей. Доступ к материалам дела имели многие студенты и даже журналисты, кто угодно мог использовать данные для своей выгоды. Все агенты сидят и ищут невидимые ниточки, проходящие через все громкие дела убитых. Пока что эта версия одна из моих любимых, не хочется думать, что гениальность Потрошителя обветшала. Обветшала. — Если это всё же Потрошитель, и теория Джека верна, какой может быть у него мотив? — Если Джек не заблуждается, и мы имеем дело с настоящим Потрошителем, он желает показать нам своё могущество и неуязвимость, своё божественное начало. — В раздумьях Уилл прикусывает трескающиеся на морозе губы. — Возможно, он желает доказать кому-то конкретному, что он — ещё не самое страшное зло. Эти убийства вопят: оглянитесь вокруг, люди, которых вы уважаете, за которых голосуете, и которые являют собой образец успеха и добродетели, гнилы внутри. Потрошитель лишил бы их органов, потому что они свиньи, этих органов не заслуживающие. — Убийца желает показать, насколько он отличен от Абеля, от скуки убившего и расчленившего подвернувшуюся под руку медсестру? Удивительно, но Ганнибал и сам не знает ответ на поставленный вопрос, негатив у него вызывает самодурство Чилтона, а вовсе не поступок его подопечного. Последние предсмертные хрипы, стоны жертвы, разбрызгивающаяся в стороны кровь — в воображении Ганнибала этот акт насилия полон совершенства. — Что бы он не решил сам для себя, под его якобы благородными мотивами скрывается первобытная жестокость и жажда расчленять, убивать голыми руками, имея в них единственный хирургический скальпель, не больше того, которым ты убил Жозефа. — Уилл на минуту задумывается. — Сколько бы Потрошитель не шифровал свои животные инстинкты, покрывать их налётом благопристойности — более чем лицемерно с его стороны. Лицемерно. Спасибо, Уилл, один комплимент более лестный, чем другой. — Даже если его цель — отделить себя от своего подражателя? — Если он сам не является подражателем, — сдвигает брови Уилл. — Слишком много неизвестных составляющих в этом уравнении. Они на опушке, и вот из лесу виднеется знакомый дом. Несмотря на холод, Уилл останавливается, не решаясь двигаться вперёд, равно с тем, как замирает его текущая бурными потоками речь. Если бы он подозревал Ганнибала, то никогда не говорил бы с ним настолько прямо и открыто. Хотя в исполнении Ганнибал и на этот раз был хорош — следствию просто не за что зацепиться. — Я приду на приём, если тебе это будет приятно, — выдаёт Уилл наконец. — Если мне будет приятно, — горько повторяет Ганнибал, возвращаясь к обыденной реальности, в которой он уже почти забыл об отвергнутом приглашении, настолько его поглотила другая сторона отверженности, рана более тяжёлая и глубокая. — Милости хочу, а не жертвы. По реакции Уилла неизвестно, узнал ли он отсылку, то ли ему попросту всё равно. Наконец Ганнибал тоже решает задать весьма необычный вопрос, волнующий его на протяжении всей прогулки. — Уилл, какая настоящая причина того, что мы отправились на прогулку в лес, да ещё и в метель? Разве ты не мог рассказать мне те же факты на консультации в кабинете или же у себя дома? Или это показательный жест, символизирующий тот факт, что в моём обставленном доме ты будешь ощущать себя настолько же некомфортно, как я в холодном лесу? Уилл делает неожиданное — наклоняется к Ганнибалу, приобняв его за плечи и шепчет тихо-тихо на самое ухо, так что его горячее дыхание практически обжигает на этом морозном воздухе. — Я опасаюсь того, что дома жучки. За мной определённо следят, но я пока не могу выяснить кто. Ганнибал опасается сказать ему, что это могут быть попросту галлюцинации.

***

— Прежде чем вы приступите к трапезе, обязан вас предупредить… — Ганнибал делает театральную паузу и взглядом приветствует собравшихся за столом гостей. — Здесь нет ничего вегетарианского. Мужчины в костюмах и женщины в изысканных вечерних платьях начинают аплодировать, перед тем как приступить к еде. В зале играет лёгкая классическая музыка, официанты подчёркнуто вежливы с гостями, а сам Ганнибал не прочь наполнить вином бокалы находящихся рядом дам. Ирония таких вечеров в том, что самые желанные люди обычно игнорируют приглашения, зато дом наполнен людьми, в общем-то приятными Ганнибалу, но далёкими от того, чтобы когда-либо понять его. Изысканный вкус в одежде, музыке и тонкие манеры отличают собравшихся сегодня гостей. С большинством из них Ганнибал познакомился на музыкальных вечерах, где исполняют классические произведения, или же на других раутах подобного уровня. В светских кругах Балтимора Ганнибал пользуется уважением, а его приёмы — одни из самых желанных. Дополнительный плюс артистической среды — в ней предостаточно омег, чтобы обнаружение истинного пола Ганнибала могло кого-то шокировать или оттолкнуть. Более того — местные дамы считают правилом хорошего тона одинаково флиртовать и кокетничать со всеми присутствующими, не подстраиваясь под условности большого мира. Есть среди приглашённых и люди, занимающие определённое положение не только в свете, но и в политической сфере. Невольно темы разговоров с кулинарных и литературных переключаются на актуальные новости. Практически никто не вспоминает убитого несколькими месяцами назад Альберта, будто это грязное преступление омрачило бы совершенный быт сливок общества. В то же время убийства Потрошителя громкие, помпезные и как раз на слуху. — Возможно, не пристало говорить так в приличном обществе, — откровенничает одна дама, явно жена какой-то мелкой сошки. — Но я полностью одобряю его деятельность. Настало время показать непогрешимой верхушке, что на них тоже есть управа. — Его намерения я поддерживаю, — включается другой господин, тромбонист Балтиморского симфонического оркестра. — Но не такими же варварскими методами! Я слышал, жертвы были ещё живы, когда из них делали…. инсталляции. — Любое преступление должно встретить соответствующее наказание, — вступает в беседу Чилтон. — И тем более если в дело включена политика и общественное благополучие. Ганнибал вежливо минует беседующих, не подавая вида, что тема разговора хоть немного его волнует. Он не уверен, что сможет держать лицо, когда его спросят прямо. Уилл был прав — вместо того чтобы шокировать общество, Потрошитель переборщил с морализаторством. К счастью, Ганнибала увлекает его знакомая, ухоженная меломанка с тёмным каре, одетая в стиле итальянского ретро. На вытянутой руке она держит пустой портсигар. Через некоторое время к беседе присоединяется Алана, и они вместе весело смеются над какой-то шуткой. Скорее всего, тонкие аллюзии, на которых основан юмор, прошли мимо Аланы, но она сочла вежливым поддержать общий тон разговора. Ганнибал выслал Алане два приглашения, второе рассчитано на её спутницу сердца, но доктор Блум пришла одна. Ярко-синее платье с декольте отлично сочетается с тёмными локонами, а большие яркие серьги отражают блеск её глаз. Тем не менее, на самом их дне лежит неисправимая печаль. Вскоре знакомая покидает их троицу, и становится очевидным, что предмет интереса Аланы — не женщина-альфа, а сам Ганнибал. Весьма неосмотрительно с её стороны, памятуя её же отказ встречаться с Уиллом. По отношению к Уиллу это могла быть не более чем отмазка, приличный повод, чтобы отвергнуть неприятные отношения. Роскошь богатого дома пленила Алану, или же пленила потребность быть уверенной в завтрашнем дне, а согласно всем местным слухам, Ганнибал числился выгодной партией. К счастью, разговоры о Потрошителе и реформах затихают одновременно с начинающей играть всё тише музыкой. Гости вежливо прощаются с хозяином дома, дежурной фразой напоминая, что вечер был чудесен, и следовало бы проводить такие встречи почаще. Почти все позитивно отзываются о представленных на ужине блюдах, особую похвалу заслуживают приготовленные собственноручно хозяином дома. Фредерик вынужден покинуть вечер раньше положенного, но зато он отвешивает Ганнибалу особенно длинный и вычурный комплимент. Пикантность ситуации в том, что посетители хвалят вкус мяса тех самых людей, чьи убийства они не так давно обсуждали. — Как проходит терапия твоей девушки, Алана? — интересуется Ганнибал, когда они остаются сидеть за клавесином, выпроводив последних гостей и даже официантов. — Жаль, что она не смогла посетить сегодняшний приём. — Мне тоже, — неловко бросает она в ответ. Привычно раскованную Алану беседы о её личной жизни, даже такие приватно-доверительные, как сегодня, бросают в состояние неопределённого дрейфования. Скорее всего, её подозрительное внимание к Ганнибалу и настойчивое нежелание уходить свидетельствуют о желании остаться до утра, чтобы загладить несостыковки в собственной личной жизни. Именно по той же причине Алана изначально не желала доверять судьбу своей девушки Ганнибалу — потому что рассматривала его как запасной вариант. Кто-кто, а Ганнибал точно не привык отсиживаться в запасных, и его желание отомстить за неудачный флирт Аланы чудесно наложилось на гадостное настроение, которое не покидало его после откровенного разговора с Уиллом в лесу. — Хочу, чтобы ты всегда знала, что друзья моих друзей для меня не менее важны, чем другие посетители, — говорит он, приобнимая её за плечо. — Учитывая, что я был твоим куратором, моё отношение к тебе подобно любви старшего брата к младшей сестре, и я больше всего желаю, чтобы ты была счастлива. — Это очень сложный вопрос, — рассеянно отвечает Алана, принимая его объятия как далёкие от братско-сестринских. Она запрокидывает голову и тянется к Ганнибалу сливовыми тонкими губами. Их дыхания почти сплетаются в одно целое, а кожа чувствует тепло кожи, когда Ганнибал отстраняется. Алана так и замирает, подобно статуе, наполовину склонившись вперёд и приоткрыв губы. Ганнибал поднимается с места, оставляя её одну сидеть на лавке возле клавесина. — Я вызову тебе такси, — говорит он, направляясь в соседнюю комнату.

***

— Ну как там поживает Потрошитель? — интересуется Ганнибал, когда Уилл вновь объявляется в его кабинете. — Дверца захлопнулась, Джек в ярости, — пожимает плечами Уилл в ответ и следует к бару, чтобы наполнить бокал дежурным виски. — Зато общественность просто бурлит. Тема любого ток-шоу меняется, стоит упомянуть о произошедших убийствах, политики взрываются, толпа негодует. Эта волна не утихнет ещё длительное время. — ФБР тоже небось досталось? — сочувственно кивает Ганнибал. Уилл устраивается в кресле и складывает руки. Он больше не пахнет болезнью и даже не пахнет усталостью — неужели нашёл себе новый, ещё лучший подавитель запаха? Или не постеснялся зайти перед консультацией в душ. Ганнибал пытается не думать о мотивах такого решения. — Не поверишь, если обычно широкая общественность обвиняет правоохранительные органы в бездействии, то теперь многие, наоборот, поддерживают политику невмешательства или вообще считают, что Потрошителя следует найти исключительно для того, чтобы выразить ему благодарность и увешать стены его портретами. — Уилл в негодовании поднимает руки вверх, рискуя выронить из пальцев стакан виски. — Наверное, они не осведомлены о прошлых его преступлениях или слишком близко к сердцу принимают ветхозаветное «Око за око». Ганнибал улыбается, ведь за эти дни он пришёл к определённым выводам. Пусть его сценарий не пошёл по плану, зато последние убийства принесли ему больше популярности и признания, чем все предыдущие творения. Даже мастер своего дела не может предвидеть все последствия собственных деяний, ведь когда произведение отрывается от сотворившего его художника, оно становится отдельной, живущей своей жизнью вещью. — Представляю, как лютует Джек, ведь теперь у вас, наверное, не один Абель, а целый полк возможных подражателей. — Да, — кивает Уилл и идёт за новой порцией виски. — Даже пришлось открыть специальную горячую линию, на которую, помимо всех зелёных, цветных, нацистов, беженцев и начинающих адвокатов, позвонило не менее дюжины "настоящих" Потрошителей, но ни один из них не мог предоставить более точную информацию, чем имеющуюся в прессе. Колющее чувство внутри подсказывает Ганнибалу высказать прямо сейчас все подробности, которые может знать только Он. Приходится сдерживаться, ведь ещё один удар от Уилла Ганнибалу не пережить. — Пресса также атакует на каждом шагу всех когда-либо причастных к делу, — продолжает Уилл тем временем. — Достают и переворачивают все дела, связанные с незаконными застройками, получением должностей и перераспределением власти. Религиозные и этнические общины подают апелляции в суды различных уровней в надежде, что дела близких им людей будут пересмотрены, а они сами — оправданы. В крупных и мелких городах проходят шествия и митинги, несмотря на холод и приближающиеся праздники. Основные очаги — Пенсильвания, Мэриленд и Вирджиния, но эпидемия охватила даже штаты, не связанные с убийствами непосредственно. — По твоим словам, Потрошитель выпустил гной из опухоли, организовав Апокалипсис такого масштаба, — отмечает Ганнибал. — Он давно считает себя богом, я говорил, — подтверждает Уилл. — На его месте сдаваться властям было бы чрезмерно глупо, а вот уйти на пике славы — идеально. Единственная проблема, которая его мучает — невозможность поделиться триумфом с близким человеком, ведь вряд ли у него есть друзья, которым можно рассказать всё. На этих словах Уилл смотрит прямо Ганнибалу в глаза, и сложно сказать, это обвинение напрямую или такой же открытый флирт. Пришла пора Ганнибала избегать прямых вопросов и настойчивых взглядов. — Богом? — увиливает он и от взгляда, и от неприятной ему темы одновременно. Уилл восторженно закатывает глаза. — Судьёй, который справляется со своими обязанностями куда лучше покойного Сэмюэла. Богом, в чьей воле карать и миловать. О чём ты думаешь, Ганнибал, когда думаешь о боге? Уилл стоит, облокотившись на рабочий стол, и Ганнибал устраивается рядом, хоть это и против правил поведения в рабочем кабинете. Обычно сеансы с Уиллом — в числе последних, поэтому они имеют возможность никуда не спешить. Дежавю возвращается — Ганнибалу хочется открывать Уиллу нечто величественное и прекрасное, имеющееся внутри его души, и это желание несравнимо более совершенно по сравнению с сексуальным желанием. — Я думаю о том, как малы дела мои по сравнению с делами его. Вечнозелёные леса и бушующие океаны, пещеры, наполненные кристаллами, превышающими человеческий рост, пустынные каньоны и горы, восстающие из тумана — разве хоть один поступок из моей жизни может сравниться с величием звёздного неба? Разве хоть одно моё убийство может сравниться с гибелью трёхсот семидесяти человек в международном лайнере, треть из которых составляли дети? Бог величественен и прекрасен, и сколько бы ты не убивал, бог всегда впереди. — Бог убивает людей больше, чем все маньяки Соединённых Штатов, — продолжает его мысли Уилл, или он настолько ловок в своём деле, что сумел их прочесть в глубине зрачков? — Знаешь, из-за чего все всполошились? — внезапно спрашивает Ганнибал слишком серьёзно и вовсе не романтическим тоном. — Кем бы ни являлся Потрошитель, он продемонстрировал толпе, что деньги, кумовство и равнодушие погубили куда больше жизней, чем нож. Уилл отступает так, чтобы они могли видеть друг друга. Горит лампа на столе, и в подкрадывающихся сумерках это единственный источник света во всём кабинете. — Ты считаешь, что бог — это зло? — Ты считаешь, что Потрошитель — это зло? — Потрошитель — это разрушение, — отвечает Уилл, и их зрительная дуэль прерывается. — Тогда бури, ураганы и бушующие воды океана тоже зло, не так ли? — иронизирует Ганнибал, поднимаясь со стола и приближаясь к Уиллу. Они почти одного роста, Уилл ниже буквально на несколько сантиметров, но телосложения более хрупкого, и любопытно, кто из них выжил бы, задумай они драться прямо сейчас не на жизнь, а на смерть. — Я не должен говорить этого, — произносит Уилл губы в губы, — но Потрошитель не только разрушение. Он — созидание. Потрошитель — бог, преобразующий уродство, создающий из отвратительного прекрасное. Он дышит медленно, ожидая реакции Ганнибала на свои слова, и даже с такого расстояния не пахнет ни страхом, ни болезнью. — Меня расчленили бы за такие слова, скажи я их в присутствии студентов, ведь в своих суждениях я зашёл куда дальше, чем самые смелые приглашённые звёзды в утренних ток-шоу. — В индуистской мифологии бог Шива входит в божественную триаду тримурти в качестве разрушительного начала вселенной, — произносит Ганнибал тихо-тихо, одними губами. — В то же время в некоторых традициях Индии, как например в кашмирском шиваизме, Шива является абсолютным божеством, выполняющим функции и созидания, и разрушения одновременно. Уилл ставит бокал на стол и отстраняется, чтобы включить свет в помещении. С яркой электрической вспышкой магия пропадает, рассеивается. Ганнибал закрывает глаза, затем открывает их вновь. Тусклое освещение холодных ламп в переговорной ФБР. — Как много интересных вещей я узнаю в последнее время, — начинает говорить Уилл, прежде чем Ганнибал здоровается с ним и усаживается в кресло напротив. — К примеру? — По всей очевидности, у Потрошителя имеется сообщница, и этот факт далёк от моих ночных галлюцинаций, — сообщает Уилл. — Она играет роль приманки точно так же, как действовала Эбигейл в паре с отцом. Ганнибал расстёгивает пуговицы на пиджаке и складывает руки перед собой. — Тоже дочь? — Он прикусывает губу. — Уилл, у тебя всё ещё продолжаются галлюцинации, правда? — Не стоит обговаривать это в стенах Бюро. — Взгляд Уилла чёткий, пронзающий. — И вообще, ты сам доверил мне справляться собственной силой. — Я переживаю не только за тебя, — принимает серьёзный вид Ганнибал. — Мне следует волноваться также за расследование, ведь в изменённом состоянии ты можешь принять решение, которое навредит другим агентам, работающим с тобой. Прежде ты никогда не высказывался о том, что у Потрошителя может быть сообщница или сообщник, отрицал саму возможность наличия у него социальных связей. Уилл обиженно цокает языком. — Речь шла не о социальных связях, а о близких друзьях, разделяющих его хобби и мировоззрение, — терпеливо поясняет он. — Я заблуждался. Только в кинокартинах главный герой никогда не ошибается. Если же факты имеющейся реальности не соответствуют картине в моей голове, должно меняться моё мнение, а не подтасовываться улики. Только таким образом мы сможем выйти на истину и найти скрывающегося за этим артхаусом убийцу. Примечательно, что Уилл не приемлет таких слов как «преступление», он старается обходить их стороной, будто не в его праве говорить, кто прав, а кто виноват. Если Потрошителя Уилл видит судьёй, то сам он отрекается от любых функций судебной ветви власти, предоставляя другим складывать своё собственное мнение об окружающем мире. В этом они похожи с Беверли — оба предпочитают иметь дело с фактами, пусть даже Бев исследует материальную, а Уилл — мотивационную их составляющую. — Бев говорила, эта комната не прослушивается, — начинает Ганнибал издалека. — Скажи, ты действительно не верил в то, что Эбигейл была приманкой? Или просто хотел спасти её из лап Джека, оградив от молота правосудия? — Я действительно не знал. Не думал. — Уилл едва заметно морщится. — Одна часть меня знала, но не позволяла подобным мыслям прорваться наружу, иначе мне пришлось бы осудить её по всей строгости закона. Ганнибал желает взять его руки в свои либо обойти стол и обнять хотя бы со спины, но оба жеста в итоге находит лишними и неуместными. — Недопустимо ставить личные чувства выше профессиональных, — отрезает Уилл, и вся его строгость и жажда справедливости направлена в первую очередь на него самого. — Я больше не допущу такого промаха.