Чувства и чувственность

— На кровать и на четвереньки! — командует Ганнибал и взглядом указывает Уиллу его место. Ответом ему служит только взгляд — куда более удивлённый, чем прежде. Если Уилл надумает рассмеяться, вся атмосфера скуксится, как тлеющая бумага, рассеется, как запахи зимним морозным утром. Вместо этого Уилл просто молчит, разве что новая волна запаха выплёскивается из него одновременно с новой порцией смазки. — Не ломайся, — комментирует его смущение Ганнибал. — Как будто впервые. Полотенце белой вуалью сползает с бёдер и остаётся лежать на краешке кровати, сам же Уилл предстаёт перед ним впервые полностью обнажённым. Точнее сказать, он даже более прекрасен, чем если бы был просто обнажён — Уилл укутан шалью собственного запаха, пьянящего аромата желания. Прежде Ганнибал и представить не мог, что потерпит в собственной постели ещё чей-либо омежий запах, помимо своего собственного, сейчас же воспользоваться случившейся течкой Уилла — то, чего он желает куда сильнее всех иных земных наслаждений. Уилл послушно, хоть и не скрывая лёгкой усмешки на губах, становится на колени и демонстрирует Ганнибалу широкую спину и подтянутые ягодицы. На плече виднеется давний шрам от ножевого ранения, которое Уилл получил ещё в молодости, во времена своей службы полицейским. По внутренней стороне бедра стекает белесая смазка, ещё немного — и начнёт капать на постеленное сверху покрывало. — Если ты настолько талантлив, что обманул меня также касательно своего пола, я буду тебе аплодировать, — произносит Уилл, оборачиваясь через плечо. Он так и стоит на коленях, вопреки указаниям Ганнибала, не опускаясь на четвереньки. — Если удовлетворённые стоны, конечно, можно назвать достойными аплодисментами. Присаживаясь на кровать, Ганнибал оглаживает бёдра и низ спины стоящего перед ним омеги. Он берёт пальцем капли стекающей смазки и подносит ко рту, но только вдыхает её запах, побрезговав испробовать вкус. — Ты любишь секс с альфами? — покровительственным тоном задаёт вопрос Ганнибал, при этом сильно сжимая едва покрытые пушком ягодицы. — Секс люблю, — равнодушно отвечает Уилл. — А вот просыпаться с ними в одной постели откровенно гадко. Обычно я стараюсь смыться пораньше, до этого момента. Лёгкий стон наполняет спальню, когда Ганнибал обхватывает бёдра Уилла чуть выше колен и резко раздвигает их в стороны. — Шире, — командует он. — Ещё шире. Твоя застенчивость сейчас наигранная и полностью неуместная. Кто бы ещё говорил о морали и морализаторстве. Пламенный взгляд обжигает его, но Уилл позволяет делать с собой всё, не сопротивляясь, но и не помогая движениям. Он упорно стоит на широко раздвинутых коленях, при помощи рук сохраняя хрупкое равновесие, чтобы не шлёпнуться назад или, чего хуже, вперёд, потому что в таком случае Ганнибал не позволит ему подняться. Настроение меняется, когда из вместительного ящика, доселе спрятанного под кроватью, Ганнибал достаёт своё любимое снаряжение и неспеша пристраивает его к ногам Уилла. — Колодки?! — чуть не выкрикивает Уилл, как будто никогда за всю жизнь не смотрел взрослого порно. — Ты не боишься убить безоружного человека, а вот колодки тебя почему-то смущают, — ухмыляется Ганнибал, параллельно отвешивая смачный шлепок по терпеливо сжавшейся перед ним заднице. — Я просто недооценил уровень твоей извращённости, — хмыкает Уилл в ответ и самовольно покидает занимаемую прежде позицию. Он устраивается, садясь на кровати и сложив ногу на ногу и с любопытством рассматривает извлечённый из под кровати ящик. — Покажи мне свою коллекцию. Коробка довольно вместительная, в ней лежат несколько дилдо различных размеров и предназначения, верёвки, низкотемпературные свечи. Дополнена коллекция разнообразными мелочами в виде зажимов для сосков и повязок на глаза. Уилл одним взглядом просит разрешения, а затем исследует имеющееся в его распоряжении не только визуально, но и тактильно. Когда рука Уилла уверенно движется вдоль большого чёрного дилдо, лаская его привычным движением, Ганнибал сам готов заорать от восхищения. Сколько бы раз он не наблюдал за тем, как пальцы Уилла скользят по поверхности стола, аккуратно сгибают дужку очков или же обхватывают тонкое запястье спасённой из ловушки жертвы — каждый раз это действо завораживает его как впервые. — Хорошо, используем этот, — иронизирует Ганнибал, намекая на то, что Уилл выбрал самый большой предмет из коллекции, который и сам Ганнибал употребляет изредка. Сейчас, глядя на лежащие перед ним инструменты — некоторые даже с надувающимся узлом, полностью имитирующие член альфы — Ганнибал не может представить, как однажды в него поместилось одновременно два горячих, пульсирующих члена. — Мой любимый размер, — кивает Уилл, слава всем богам, не прибавляя игриво «А твой?» — Но по-настоящему заинтриговала меня другая игрушка. Он берёт в руки чёрный кожаный ошейник с прикрепленным к нёму поводком, а затем примеряет его к шее сидящего рядом Ганнибала. — Ты, кажется, не совсем верно понял, что именно сегодня будет происходить, — ставит его на место Ганнибал, хотя тон его слов звучит не очень уверенно. При всём своём желании овладеть Уиллом, Ганнибал влюблён в него настолько, что готов позволить ему самому удовлетворить себя об Ганнибала, как только тому вздумается. — Я всё понял более чем отлично. — Уилл смотрит ему прямо в глаза, и Ганнибал послушно подставляет шею, позволяя Уиллу закрепить вокруг неё кожаную тёмную ленту. Он затягивает не то чтобы совсем туго, но поворачивать голову из стороны в сторону доставляет ощутимый дискомфорт. Ещё на одну дырку туже — и Ганнибалу было бы проблематично дышать. Уилл перекидывает поводок через плечо и не спеша, развратно опускается в коленно-локтевую, при этом широко расставив ноги. Кажется, краска смущения покрывает лицо Ганнибала в ночной полутьме спальни, освещаемой двумя настольными лампами. Уилл прижимается грудью к поверхности кровати, при этом бёдра его оттопыриваются вверх, а взору Ганнибала предстает открытая, незащищенная промежность. — Не знаешь, что делать? — спрашивает Уилл, практически не оборачиваясь. — Пожалуй, следует начать с колодок. Прежнее самообладание возвращается к Ганнибалу, он потрясён увиденным. Простота и раскрепощённость Уилла, его командный тон и пылкий взгляд… Этому омеге удаётся удивлять Ганнибала снова и снова, Уилл каждый раз превышает его ожидания. Несильный, но властный рывок поводком — и Ганнибал принимается за работу. Ему всё же приходится расставить ноги Уилла ещё немного шире, зато в колодки они помещаются идеально, и в результате из железных оков торчат только оголённые, доступные для ударов ступни ног. Первый акт должен пройти чистым и незамутнённым, только самый минимум по меркам Ганнибала, хоть он и желал бы применить на Уилле все свои таланты и умения сразу. Ганнибал ловит себя на мысли, что он так долго представлял Уилла сверху, воспринимал его своим альфой, покорителем и защитником, что видеть его в другой позиции вызывает практически недоумение. Уилл, тот Уилл, который угрожал ему пистолетом и прижимал к стенке, наговаривая на ухо угрозы, этот Уилл превратился в похотливого омегу-пассива, раздвигающего ноги и постанывающего даже не от удовольствия, а от самого предчувствия грядущего удовольствия. Фантазия то ли расстраивает Ганнибала, то ли ранит его уязвлённое сердце. Смазка капает прямо на постель, и Ганнибал не может отделаться от мыслей о том, сколько же накачанных грязных альф вставляли свои толстые члены в эту сладкую, похотливую, истекающую смазкой дырочку. Ревность накрывает его с головой, и Ганнибал не может справиться с шоком, представляя как они имели, жарили, натягивали Уилла, его Уилла, а тот стонал и изгибался под ними практически как сейчас, закусывал губы и просил, умолял их только не останавливаться. Ещё одно подёргивание поводка — и Ганнибал находит в себе силы вынырнуть из фантазий и подключиться к активным действиям. Он берёт в руки чёрный огромный дилдо и водит им по бёдрам Уилла, собирая с поверхности жидкую вязкую смазку. Ощущая рядом со своим входом искусственный член, Уилл потирается об него как об настоящий. Ганнибал продолжает его мучения, возвращаясь вниз и размазывая скользкую субстанцию по коже. Желая хоть как-нибудь отомстить Уиллу за снедающую его ревность и своё наполовину подчинённое положение, Ганнибал произносит томно, но тоном, не подразумевающим возражений: — Без подготовки. Фраза в его устах звучит скорее как предупреждение, чем как вопрос. — Нахер подготовку, — кидает Уилл и резко натягивает прежде приспущенный поводок. Кожа врезается в шею Ганнибала, и он выдаёт придавленное шипение, которое отзывается стоном Уилла. Ганнибал приставляет сначала крупную головку, затем медленно-медленно двигается фаллоимитатором внутрь, раздвигая стенки и сжавшееся кольцо ануса. Он проникает не спеша, но уверенно, не останавливаясь для передышек. Тело Уилла сначала подёргивается под ним, Уилл даже забывает о браздах правления в собственной руке, только сжимается, стонет и пытается свести закреплённые колодками бёдра. После того как дилдо входит практически на полную, и Ганнибал останавливает поступательное движение, Уилл несколько раз глубоко выдыхает, а затем начинает сам насаживаться на проникающий внутрь его тела инструмент. Омега похотливо прижимается к кровати, подставляя задницу воздействиям Ганнибала, а затем ритмично дёргает за поводок, задавая ритм. Подобная наглость с его стороны и возмущает Ганнибала, и заводит одновременно, потому он просто поддаётся, следуя указаниям Уилла. Прежде, в фантазиях, их соитие представлялось нежным и практически воздушным, или же, наоборот, Уилл выполнял роль агрессора. Сегодняшний же трах — в залитой тёплым светом спальне, с колодками и дилдо — напоминает скорее высококлассное порно, а не любовное сближение. И Уилл тоже ведёт себя пошло и мерзко, как какая-то порнозвезда — он насаживается на искусственный член, принимая его в себя полностью, до основания, бесстыже подмахивает бёдрами и изгибается, то наклоняясь, то выпрямляясь, чтобы найти желаемый для максимального удовольствия угол. Кончает он бурно и обильно, и всё покрывало оказывается залито смазкой и спермой, пахнущими по-разному, но одинаково резко и сладко. Оргазм проходит по телу Уилла несколькими грубыми, сильными спазмами, в этот момент он похож на дикое животное, необъезженного быка, который пытается сбросить нежеланного наездника. Разве что нежелание быть измазанным полностью своими же выделениями удерживает Уилла от того, чтобы просто упасть на кровать и отключиться. Даже во время оргазма Ганнибал не позволил Уиллу выпихнуть спазмами член — он упорно надавливал на его основание, не разрешая избавиться от игрушки и ощутить блаженную пустоту везде. Это был его замысел, Уилл должен был кончить беспомощный и покорный, с большим чёрным дилдо внутри, униженный и растраханный, и только на постели Ганнибала. Всё, что было до этого, все прежние соития с чужими альфами не играли роли, потому что теперь Уилл был только его, принадлежал одному ему, и Ганнибал начал понимать Жозефа, готового убить любого человека любого пола, стоило тому прикоснуться к его паре. Ганнибал вынимает игрушку, затем избавляет Уилла от колодок, и первое, что говорит Уилл после фраз наподобие «Да!» и «Ещё!», это банальная просьба подать салфетки. Он аккуратно и быстро протирает покрывало, несмотря на то что его всё равно придется отправить в химчистку, а затем снимает с руки поводок и расстёгивает ошейник на Ганнибале. В результате они просто сидят уставшие и смотрят друг на друга. В своих мыслях Ганнибал успевает ещё разочек сокрушиться по поводу того, что нет объятий, поцелуев или каких-то других атрибутов, сопровождающих времяпровождение любовников, но открытость Уилла во время секса окупает все прочие недостатки. Никто не идёт в душ или одеваться, оба только тяжело дышат. В скором времени очевидно, что второго раунда не миновать. Ганнибал на собственном опыте знает, что такое всплеск гормонов, и какое сумасшествие происходит во время течки. — Ещё разочек? — предлагает он, наследуя простоту Уилла, в ответ на что тот попросту кивает. Вот он — секс, после которого всё ещё сложно произносить слова, и общение может осуществляться исключительно в виде коротких фраз. Уилл удовлетворён, и он не чувствует стыда за то, что Ганнибал его удовлетворяет. Странно, что за всё то время, пока Уилл пользовался дружбой Ганнибала и настолько же бесцеремонно навязывал ему свою компанию только тогда, когда это было удобно ему самому, Ганнибал ни разу не задумался, что в сексе Уилл может быть настолько же эгоистичен. Уверенность Уилла в том, что Ганнибал рад его компании и его близости в любой ситуации, делают их отношения простыми, а их секс — лишённым предрассудков. Уилл не чувствует стыда за то, что использует Ганнибала для собственного удовлетворения, как не чувствовал бы стыда настоящий альфа за то, что использует омегу по назначению. Когда Жозеф произносил подобные слова, они казались пошлыми, но в отношении Уилла нет вещей, которые были бы слишком пошлыми либо неуместными. Уместность вытекает из самой сути, из самой пластики Уилла и гармонии, скрывающейся внутри его тела и души. Впервые с момента их знакомства Ганнибал позволяет себе признаться, что он не хотел бы видеть Уилла альфой, своим защитником, покровителем и властелином. Точнее, покровителем и защитником Уилл и так является, будучи физиологически омегой. В их связи важна зеркальность и взаимозаменяемость, они с Уиллом — не противоположности, а симметрия друг друга, и это прекрасно. — Большой с узлом или длинный и тонкий? — интересуется Ганнибал с той же учтивостью, с которой уточняет за столом, не нужно ли передать гостю соль или перец. — Сейчас на твой вкус. — Уилл сидит, скрестив вытянутые вперед ноги, а сам упирается на откинутые прямые руки. Он слегка запрокидывает голову назад и смотрит на Ганнибала томным и пьяным от похоти взглядом. — Хочу ощутить, что такое настоящий кайф. Ганнибал осознаёт, что секс с омегой был новым приятным опытом и для Уилла. Если прежде, поддаваясь желаниям альфы, он и сам получал массу удовольствия от соития, то сейчас это удовольствие чистое, дистиллированное именно по причине своей односторонности. Настоящее счастье знать, что ты являешься центром маленькой вселенной, и весь кайф другого партнёра состоит исключительно в том, чтобы приносить тебе сексуальное удовлетворение. — На мой вкус я бы тебя отшлёпал, — говорит Ганнибал нарочито серьёзно, поднимая на Уилла темноту своих глаз. — Что-то я не заметил в твоём арсенале плётки, — играет Уилл словами, улыбкой, чувствами Ганнибала. Он так и сидит, оперевшись на руки и похлопывая друг об друга косточками на ногах. — Полагаешь, что голыми руками я не смогу сделать тебе в достаточной степени больно? Искушение особенно желанно, если на первый взгляд выглядит невинно, а что может быть более эротично-невинным, чем шлепки ладонью? Ганнибал — тьма, он искушает, заманивает, затягивает подобно болотной тине, и Уилл падает в его тьму с распростертыми объятиями. — Что же, давай, — он усмехается, словно речь идет о небольшом подростковом пари на слабо. Форты падают — Уилл отдаётся ему в тот же момент, когда из его уст срывается согласие. Дело чести для Ганнибала — сделать ему максимально больно и при этом максимально приятно одновременно. Он забирается с ногами на кровать и устраивается прямо напротив Уилла, обхватывая своими коленями его без дела болтающиеся ступни. Сильные пальцы сжимают бёдра чуть выше колен, и Уилл вынужден приоткрыть рот, куда более от неожиданности, чем от боли. Ладони скользят вниз, впиваясь пальцами в мышцы на голенях, а затем Ганнибал достаёт веревку и обвязывает простой узел вокруг лодыжек. Одну ступню отодвигает чуть в сторону, чтобы косточки не стучали друг об друга, и закрепляет конструкцию витком повыше. Уилл наблюдает за его работой с праздным любопытством, но не отпускает никаких комментариев. Поднимаясь на кровати, Ганнибал продевает верёвку через прикреплённый к потолку крюк, а затем резко опускается, и одновременно с этим Уилл выдаёт удивлённо-возмущённый стон. С тем, как его ноги резко поднимаются вверх, Уилл падает на спину на машинально сложившиеся руки. — Обхвати локти, — командует Ганнибал, и Уилл автоматически выполняет указание. Пальцы Уилла сжимают его же предплечья, а шея запрокинута назад. Темно, но Ганнибал может разглядеть, как беспорядочно бегают зрачки Уилла под тонкими закрытыми веками. — Да ты выдумщик, — Уилл расплывается в блаженной улыбке, и сразу же его настигает первый шлепок. — Молчи. — Ганнибал придушивает его слегка, практически нежно. Приятно чувствовать, как под ладонью бессильно шевелятся чужие губы. — Либо кричать, либо терпеть, не болтать. Веки раскрываются, и Ганнибал встречается с диким, устремлённым на него взглядом. Вслед за этим Уилл два раза покорно моргает, и Ганнибал убирает ладонь. Пара тихих судорожных вдохов и ещё один взмах ресницами, который должен обозначать немое «Спасибо». Следующие несколько ударов Уилл выносит стойко, более того он даже расслабляется всем телом, полностью провисая на верёвках. Ганнибал шлёпает ладонью по сияющей в мягком свете лампы коже бёдер и ягодиц, и звонкий звук шлепков наполняет комнату. Он ударяет выше и ниже, по мягким, прогибающимся под его ладонью ягодицам и твёрдым мышцам на боках. Каждый раз он шлёпает Уилла в неожиданном месте, и когда тот начинает дёргаться, то никак не может угадать, в какую сторону следует увернуться, чтобы избежать следующего удара. Ритм ударов сначала тоже нечёткий, иногда они следуют друг за другом, временами же их разделяют паузы по несколько секунд, за которые Уилл успевает расслабиться и решить, что экзекуция окончена. Сложнее становится, когда свободных мест на ногах уже не остается, и каждый новый удар приходится на уже раскрасневшуюся кожу. Сначала Уилл кривит гримасы, затем начинает злобно подхихикивать, а после делает попытки глубоко и медленно дышать, которые тоже оканчиваются неудачей. Когда паузы прекращаются, и Ганнибал бьёт его в едином ритме — правую-левую-правую-левую — тяжёлое дыхание превращается в макабристический нервный смех. Короткая передышка сопровождается мелкими короткими вдохами, а затем на Уилла обрушивается новая серия шлепков. В какой-то момент Ганнибал даже перестаёт наращивать силу, боль возрастает за счёт того, что удары приходятся по одним и тем же местам. К концу каждого цикла Уилл беспорядочно закусывает губы, его пальцы на ногах хаотично сжимаются в воздухе, а руки судорожно обхватывают предплечья. Он даже перестаёт дёргаться и прикладывает все усилия, чтобы сохранить тело неподвижным в надежде, что удары поверх напряжённых мышц будут чувствоваться не так сильно. Ни единого слова с момента, когда Ганнибал запретил разговаривать, ни единого упрёка или просьбы прекратить пытку. Ганнибалу хотелось бы как-нибудь похвалить Уилла, назвать умницей или хорошим мальчиком, но он боится, что подобные фразы будут неуместными или могут вызвать в ответ волну сарказма. Пока что, помимо сдерживаемых постанываний, порка вызывает у Уилла вполне определённого рода возбуждение — все одеяло под его задницей пропитывается растекающейся смазкой. В следующий раз, после очередного перерыва, когда Уилл сжимается в напряжённом ожидании ударов, Ганнибал входит в него ребристым пластиковым членом, включив на нём вибрацию прямо в процессе проникновения. И вот сейчас молния разрывает небо — Уилл кричит, вопит, срывает голос, будто бы все страдания сегодняшнего дня и ночи должны были вылиться наружу одним тёмным, освобождающим криком. Именно такой раздирающий крик Ганнибал представлял, когда воображал Уилла в скользком коконе и с чёрными рогами. Уилл освобождает руки, чтобы впиться зубами в собственные мышцы чуть выше запястья, и на этом крик обрывается. Его ягодицы судорожно подёргиваются, принимая в себя игрушку на полную длину. Дрожь прекращается, когда плавным движением руки Ганнибал оглаживает бёдра, и касание это скорее по-отечески заботливое, чем эротическое. — Тише, тише, дыши, дыши… — И Уилл не глотает воздух, а скорее пьёт его медленно и протяжно, как холодную воду. С каждым поглаживанием омега успокаивается и начинает привыкать к дискомфорту собственного положения — плотно затянутым на лодыжках верёвкам, багровым ссадинам на бёдрах и на заднице и слишком громко работающему вибратору внутри. Пальцы Ганнибала, прежде цепко охватывающие основание девайса, чтобы помешать ему выскользнуть из горячего тела Уилла, теперь сжимают игрушку и начинают двигать её медленно, сначала едва раскачивая внутри, затем переходя к поступательным движениям. Сам Ганнибал присаживается рядом, сбоку кровати, и правой рукой он продолжает иметь Уилла, а левой не спеша поглаживает его по животу. Подушечки пальцев гладят покрытую волосками кожу, а затем Ганнибал с силой нажимает ладонью на самый низ живота, так что чуть не заставляет Уилла закричать. Они снова попадают в плен ритма — лёгкие, мерные поглаживания и резкие атаки, когда Ганнибал одновременно сжимает его живот и проникает вибратором глубоко внутрь. — Ласкай себя, — приказывает Ганнибал, но омега, его омега не опускается до такой пошлости, как просто подрочить. Пальцы левой руки Уилл подносит к губам и нажимает подушечками на пересохшую кожу, а правую кладёт на свой живот, и их с Ганнибалом ладони соединяются. Сначала они попросту исследуют друг друга, сплетаясь скользкими от пота и смазки пальцами, затем Ганнибал перехватывает инициативу и накрывает ладонь Уилла своей ладонью, которая совсем немного больше. Направляемые рукой Ганнибала, пальцы Уилла скользят по животу, проходят по впадине возле тазовой косточки, затем поднимаются выше, к груди. Обхватывая руку Уилла, Ганнибал пальцами сжимает сосок, затем слегка оттягивает и прокручивает между подушечками, потом симметрично проделывает то же самое со вторым соском. Уилл отвечает сдавленным стоном, он смотрит Ганнибалу прямо в глаза, а затем томно раскрывает губы и заглатывает сразу три пальца. Он обхватывает их губами и громко, демонстративно сосёт, вынимает, облизывает и глотает ещё глубже, по самые косточки. Это не предложение минета, а скорее демонстрация себя — Уилл сосёт и заглатывает собственные пальцы просто потому что ему нравится, как и многих омег, его возбуждает сама мысль быть оттраханным в задницу и в рот одновременно. Именно искреннее, раскрепощённо-показательное наслаждение, которое испытывает Уилл независимо от Ганнибала, самого Ганнибала и заводит сильнее всего. Он любуется Уиллом как чем-то прекрасным, совершенным, идеальным в этом переменчивом мире. Слипшиеся от пота тёмные кудри, раздвинутые в томном экстазе губы, похотливые подмахивания бёдрами. Достаточно несколько шлепков по остывающей от ударов заднице — и Уилл кончает, с блаженным стоном изливаясь на собственный живот. На этот раз он достигает вершины с медленным и плавным изяществом, выгибая спину и подставляя взору Ганнибала открытую, доступную белизну шеи. Остывающее тело Уилла ещё пышет жаром соития, а Ганнибал, забрав с собой все использованные девайсы, направляется в душ. Вернувшись, он обнаруживает, что времени прошло не так уж и много, а Уилл уже покрыт гусиной кожей и инстинктивно подрагивает от холода. Находится он в той же позе, хотя было бы странно иное, учитывая, что Ганнибал ушёл, так и не развязав его, а самому Уиллу было слишком наплевать на окружающий его мир после оргазма, что он и не подумал возмущаться или пытаться снять путы самому. Ганнибал ослабляет узел и медленно, аккуратно опускает затёкшие ноги. На лодыжках останутся следы, да и задница пару дней будет багровой, но Уилл даже не пробует пошевелить освобождёнными ногами или ныть из-за ссадин на ягодицах. Протирая живот салфетками, Ганнибал обращает внимание, как мелкая дрожь перерастает в крупную, а сам Уилл пытается прикрыть упавший член, сложив домиком колени. Приходит он в себя только на словах «Тебе нужно в душ», и, пытаясь победить накопленную усталость и страстное желание спать, всё-таки медленно двигается в сторону ванной. За это время хозяин дома успевает проветрить помещение и сменить постель. Ганнибал не брезглив в плане побочных эффектов, сопровождающих секс, будь то физиологические жидкости или стоящий в воздухе запах похоти, но спать он всё же предпочитает в чистом и свежем помещении. Вместе с Уиллом возвращается аромат сладости и желания, но никто не заговаривает о подавителях, и в результате они просто падают на идеальной белизны постель. У них на двоих две пижамы, одно одеяло и одна подушка, но стоит коснуться её головой, как всякие мысли о сне улетучиваются. Лампы погашены, но через окно, минуя шторы, проникает лунный свет, такой же, как в ночь, когда мёртвый агент ФБР сидел на пороге дома Уилла. Далёкий солнечный свет, прошедший массу отразивших его поверхностей. Когда землю покрывает одеяло из пушистого белого снега, лунные ночи кажутся особенно светлыми. — Это первый раз, когда меня имеют чем-то искусственным, — ни с того, ни с сего начинает разговор Уилл, отметив про себя, что Ганнибал тоже не может сомкнуть глаз, рассматривая лунные блики на мебели. — Позволю себе усомниться в правоте твоих слов, — отвечает он уклончиво и даже немного игриво. С другого конца подушки раздаётся недовольное хмыканье, но вряд ли Уилла в том состоянии, в котором он пребывает сейчас, вообще способно что-либо расстроить. Между их телами расстояние, но оно больше не кажется мучительным, скорее необходимым уровнем комфорта. Пижама на Уилле великовата совсем немного, ткань слегка топорщится на груди, а рукава прикрывают запястья. — Я говорил, что знакомлюсь в барах, — выговаривает Уилл, и тьма колеблется от произносимых им слов. Голос звучит куда грубее и гораздо более уравновешенным, чем в последние два или два с половиной часа неудержимого секса. Кем стал Уилл, каков он сейчас, и какая из этих личин — искренняя? Ганнибал смотрит против света, и он способен рассмотреть на месте Уилла один тёмный силуэт. — И что? — переспрашивает Ганнибал, заметив, что его собеседник то ли задремал, то ли попросту замолчал. — Думаешь, я при этом таскаю с собой под мышкой такой чемоданчик, как твой, а потом демонстрирую это всем в каждой подворотне? — Уилл запрокидывает голову, и луна освещает его профиль, рисует линию лба и подбородка. — Тем более я же сплю с мужчинами-альфами, так что в целом предпочитаю естественность. Тебе, наверное, это сложно понять. Нет, Уилл не перестанет его троллить никогда, будь они даже официально мужьями, прожившими десять лет вместе. Без постоянной игры их общение было бы таким же пресным супом, как роман с Беделией — изысканно приготовленным, но до невозможности однообразным. Ганнибал в очередной раз сознаётся самому себе, что вбирать в себя безвкусную еду — абсолютно не в его стиле. — Неужели ты каждую течку обходишь все местные бары? — не перестаёт ехидничать Ганнибал. — А как ты справляешься, если не найдёшь подходящего твоим вкусам экземпляра или будешь вынужден остаться дома один? — Мне ещё разок повторить про естественность? — Всего лишь одно движение губ против света, а Ганнибал понимает, что Уилл улыбается, он ловит его улыбку как запах, как звуки — по едва заметным изменениям мимики, по малейшим переменам в интонации голоса, по ритму ставшего родным дыхания. Естественность — именно этим словом и была пропитана вся их близость сегодняшней ночью. Для Уилла естественно отдаваться и раскрываться во время секса в первый раз как в последний. Тем более если учесть, что все его партнёры одноразовые. На какие бы смелые вещи не решался в постели Ганнибал, экспериментировал он исключительно с постоянными партнёрами, перед которыми мог раскрепоститься в достаточной степени. Наверное, точно так же, как во время работы на местах преступлений, Уилл придумал свой метод и для случайных соитий, научился настраиваться так, чтобы легко ловить настроение и желания партнера, но при этом полностью концентрироваться на собственном удовольствии. Ганнибалу безумно нравится, что Уилл напрочь лишён чувства стыда. Перед его внутренним взором снова встают картины прошедших двух часов — как искренне Уилл стонал и извивался от совершаемых над ним действий, как ловко перехватил управление, как развратно облизывал собственные пальцы. Воображение Ганнибала угодливо дорисовывает картину за картиной — вот Уилл ласкает себя на своей широкой кровати в Вулф Трап, лежит на постели, широко разведя ноги в стороны и погружает пальцы в скользкое, жаждущее отверстие. Как он кончает, запрокинув голову, волосы слиплись от пота, губы приоткрыты в тихих стонах, и Уилл достигает пика наслаждения, насаживаясь на собственные пальцы. Ганнибал представляет Уилла за углом бара, с приспущенными джинсами, бесстыже подставляющегося крупному плечистому альфе, его сильным рукам и гигантскому, налитому кровью члену. «Мой любимый размер», — сказал Уилл, явно подозревая, какое воздействие эта фраза окажет на Ганнибала. — Расскажи, как ты делаешь это, — просит Ганнибал тоном подруги-омеги или любовника. Уиллу должно быть приятно, что хотя бы в постели он может избавиться от назидательного докторского тона. — Мы уже разговаривали об этом на сеансе и в машине, — лениво отвечает Уилл. — Не поверю, что ты забыл наш разговор об этом, разве что желаешь услышать рассказ ещё раз. Физиология неуклонно реагирует на появляющееся от слов Уилла возбуждение, и по бёдрам Ганнибала стекает его собственная смазка. Даже если Уилл способен учуять его запах, Ганнибал не будет предлагать себя отыметь. Такой поворот попросту испортит всю картину, лишит их настоящую первую ночь очарования беспрекословного дара и абсолютной жертвенности. Он представляет Уилла, раскинувшегося на своей постели в Вулф Трап среди крови Жозефа. Уилл погружает измазанные кровью пальцы внутрь, затем ведёт ими по животу и груди, показательно ласкает себя под пристальным взглядом сидящего на диване Ганнибала. Ему позволено только смотреть на Уилла, но не касаться — ни его, ни себя. Кровь смешивается со смазкой и спермой, кровь на потрескавшихся губах Уилла, кровь, окрашивающая его светлую кожу в багровые тона. Такие фантазии никак не способствуют тому, чтобы успокоиться, и Ганнибал чувствует, что ещё чуть-чуть, и он сам завоет от желания. — Хочу подробности, любые, — выдаёт он, используя предельно короткие фразы, чтобы не выдать дрожь в собственном голосе. — Я живу в мелком городишке, — начинает Уилл свой рассказ так, как деды рассказывают внукам о своих былых подвигах. — Так что ехать туда с соседнего ради простого перепихона — дело слишком большой чести. Поэтому меня предпочтительно ебли прямо за клубом, в гаражах, на съёмных квартирах. Поверь мне, возмутительно грязных съёмных квартирах, куда ты постеснялся бы даже зайти, не то что принять там душ в покрытой скользким липким слоем ванной. Иногда это было противно даже мне, поэтому приходилось мчать домой только протёршись салфетками, а дома долго и старательно отмывать чужой надоедливый запах. Ганнибал морщится и надеется, что это движение незаметно в темноте, даже если на него падает лунный свет. — Я люблю больших, не жирных, а именно крупных, пахнущих потом мужиков, — продолжает Уилл, то ли пропустив, то ли не обратив внимание на отразившееся на лице Ганнибала отвращение. — Техники, слесари, механики, от которых за версту привычно тянет машинным маслом. — Твой первый любовник, работавший в мастерской с отцом? — вспоминая, переспрашивает Ганнибал. Уилл кивает. — Да, потом ещё один и ещё один. Ты самый ухоженный из всех, кто был когда-либо у меня, и самый омега, конечно же. Когда я подрос, то осознал, что любой альфа не против меня выебать, личико у меня в молодости было смазливое, да и соглашался я довольно легко, почти сразу. Я просто пользовался их страстью, категорически ничего не понимая в таких вещах как ухаживания, отношения и прочие прелести совместной жизни, оставляя эту сферу жизни в распоряжении более омежистых омежек, полностью соответствующих своему второму полу. Уилл вздыхает, но это скорее не вздох печали или разочарования, а некая черта, попытка подвести итог повествования. — Как видишь, в отличие от моего социального статуса, я сам ничуть не изменился, — говорит он напоследок. — Первый опыт вполне логичное объяснение того факта, почему тебе нравятся плебеи, — подводит свои собственные итоги Ганнибал. — Позволь спросить, тебя точно так же заводят грязные словечки? Ты боялся бы попросить меня о чём-то подобном? Выполнить любое грязное желание Уилла поневоле становится навязчивой фантазией самого Ганнибала. Уилл потягивается, приподнимая сложенные в замок руки вверх над кроватью — точно так же, как он делает это, сидя за столом. — Не боялся бы, просто нет нужды, — отвечает он просто и снова слегка минималистично. — Я никогда не позволял называть себя пошлыми словечками и уж тем более женскими их вариациями. Еби сколько спермы хватит, а все свои мерзкие эпитеты вроде «малыш» и «шлюшка» оставь для своих друзей-уебанов. Выражая недовольство, Ганнибал привычным брезгливым движением поджимает губы, но сейчас Уилл всё равно не смог бы рассмотреть любую из его гримас. — Если ты настолько против обсценной лексики, полагаю, тебе стоит прекратить употреблять её в моей постели, — делает он резонное замечание. — Как скажешь, — коротко соглашается Уилл. — Пришла твоя очередь рассказывать о себе. Какие методы используешь ты, чтобы справиться с похотью? — Разве того, что ты видел, всё ещё недостаточно? — мягко отлынивает от расспросов Ганнибал. — Мой постоянный любовник убит, и ты сам был свидетелем этого, а заводить новую постоянную связь я пока что не готов. — Разумно сообщить мне эту информацию в данный момент, — мимоходом комментирует Уилл. — Как раз чтобы я не чувствовал себя обязанным и не строил тщетных надежд. — Я подразумевал, что не готов к отношениям с альфой, — уточняет Ганнибал, но его ремарка выглядит лишней и нелепой. — Ещё несколько раз я снимал любовников за деньги. Зная, насколько я люблю красивые вещи, ты можешь представить себе, что они были великолепны и чудесно умели хранить конфиденциальность. Подтянутая фигура, идеальной формы и размера члены, отработанная годами и практикой техника секса. Но каждый раз это было гадко. Его собеседнику просто нечего добавить к подобному разговору — по всей вероятности, Уилл никогда не задумывался над отношениями между клиентом и заказчиком в сфере эскорта, пожалуй, у него просто не было подобного опыта. — Точно так же гадко, как мне бывало просыпаться по утрам с кем-то чужим в постели? В этом вопросе содержится подвох — они с Уиллом уже засыпали вместе, но ещё не просыпались. Какое послевкусие настигнет каждого из них следующим утром? — Пожалуй. — В голосе Ганнибала сквозит застаревшая грусть. — Мне кажется, определённо неприятно и платить деньги за секс, и получать оплату за свои услуги. — Тебе платили? Слова Уилла резким светом озарения вспыхивают в комнате, и Ганнибалу приходится прищурить глаза. Это последнее, чем он пожелал бы делиться с кем-либо, тем более с собственным любовником. Не просто любовником, уточняет он про себя же, а самым желанным человеком из всех ему известных. Остаётся надеяться, что этот факт не повлияет на их дальнейшие отношения, не отравит их сгустком ревности или унижения. Раз уж Уилл относительно просто принял тот факт, что Ганнибал — серийный убийца, разве сложно ему будет смириться с грешками молодости, которые навсегда остались в прошлом? — Подрабатывал в студенческие годы. — После продолжительной паузы он наконец решается заговорить вслух. — Тот факт, что я был сиротой, тебе известен, а мне следовало платить и за жильё, и за материалы для учёбы, да и питаться плохо надоело ещё в интернате. Чуть позже я нашёл более приятный способ подработать. — Тебе не следовало бы оправдываться даже в том случае, если бы ты делал это из чистого удовольствия, — возражает Уилл, после чего разворачивает Ганнибала спиной к себе и прижимается лицом к его загривку, забрасывая согнутую ногу на мясистый бок. — Что будет, если мне захочется ещё раз, ночью? — Возьму тебя ещё пару раз, — сонно бормочет Ганнибал, а затем его глаза слипаются, а сознание отключается в цепких объятиях Уилла. Их пробуждение сопровождается сереющим рассветом за окном. Зимой солнце поднимается из-за горизонта медленно и будто бы нехотя. Во сне они перевернулись на другой бок, и теперь Ганнибал обнимает Уилла со спины и наблюдает всё более четко вырисовывающиеся очертания их сплетённых ног. Уилл похотливо потирается об Ганнибала бёдрами, и тот вспоминает, что именно это настойчивое движение и лишило его сна. Несмотря на приоткрытое окно, сладкий запах снова заполняет комнату, и простыня под ними — влажная. Сложно контролировать себя, когда впитываешь через ноздри этот пробуждающий жажду аромат. Ганнибал кладёт правую руку на бедро Уилла, который только этого, казалось, и ждал. — Возьми меня так, бочком, не раздевая, — настойчивым шёпотом требует он. — Просто приспусти совсем немного. Надо же, серый утренний свет сумел смутить даже Уилла, который, по всей видимости, привык совокупляться только во время поздних сумерек. Раз так, Ганнибал не позволит ему спрятаться в ракушке — он стягивает с Уилла одеяло, а затем и все элементы пижамы, включая нижнее бельё. И зачем его было надевать, если все вещи всё равно пропитаны смазкой. Освободившись от одежды и объятий Ганнибала, Уилл обиженно сворачивается калачиком на постели — точь-в-точь как пёсик, которого отругала хозяйка. В этой позиции его ягодицы всё равно открыты, а смазка стекает по бёдрам, пачкая постель. Ганнибал сгибается над Уиллом и, открывая рот, согревает дыханием его спину вдоль позвоночника. Уилл изгибается под его касаниями и тихо, едва слышно постанывает. Ганнибал знает, как резко повышается чувствительность в период течки — каждое прикосновение ощущается с утроенной интенсивностью. Он гладит — почти что щекочет — плечи и бёдра Уилла подушечками пальцев, водит ладонью по его спине, ступням и заострившимся коленкам. Уилл стонет от блаженства чертовски сладко и похотливо, и мелкая, едва заметная дрожь пробегает по всему телу, когда подушечкой пальца Ганнибал оглаживает его дырочку. В третий раз он вводит дилдо аккуратно, но снова без подготовки. Уилл практически не повышает голос, стонет так же плавно, тихо и отрешённо, только всё плотнее вжимается лбом в колени, параллельно с этим потираясь спиной о живот Ганнибала. Касаться Уилла — всё равно что играть на фортепьяно; чарующие звуки мелодий рождаются из взаимодействия совершенства инструмента и таланта исполнителя. Порой пианист ударяет по клавишам со всей силы, извлекая оглушительный раскат грома, в другие же моменты тонкая, воздушная мелодия рождается от лёгких прикосновений и плавного ритма. Сквозь наполненную сладким запахом комнату проходит длинный и невообразимо чувственный стон блаженства. Уилл наконец отпускает колени и упирается счастливым лицом в подушку. Сон одолевает его прежде, чем Ганнибал успевает освободить его тело от постороннего предмета. Невозмутимость, с которой Уилл вырубился сразу же после после оргазма, подбрасывает Ганнибалу распутные мысли, к примеру, оставить Уилла засыпать с пробкой внутри, чтобы он был удивлён, когда проснётся. Ангельский вид спящего Уилла действует на Ганнибала как бальзам, и он сразу забывает о прочих своих коварных планах — только любуется умиротворением на обычно преисполненном сарказма лице. Уилл обожает естественность, и менее всего Ганнибал желает нарушать привычный Уиллу ход вещей. Вернувшись из ванной и разложив использованные девайсы по местам, Ганнибал избавляется от всей одежды и прижимается своим обнажённым телом к сладко постанывающему даже во сне Уиллу. Тёплый и удовлетворённый, рядом с тёплым и удовлетворённым Уиллом, Ганнибал засыпает, любуясь тем, как первые лучи солнца ласкают их сложенные вместе ладони.