Чувства и чувственность

Они снова засели в переговорке и усиленно трудятся над текущим делом, как бывало прежде. Внешне ничего не изменилось, разве что Ганнибал постоянно принюхивается к собственному рукаву в попытке обнаружить запах собак. Всего лишь за пару недель ночёвки в Вулф Трап стали для него обыденностью, как и принимать Уилла у себя дома. Течка продлилась всего несколько дней, но дальше они продолжали ночевать в одной постели, просто нежно прижимаясь друг к другу перед тем, как уснуть. Кажется, именно во сне они научились обмениваться самыми важными мыслями и чувствами — теми, которых не замечали в себе прежде. Уилл никогда не напоминал о своей бессоннице и болезнях, а Ганнибал никогда не заводил разговор о том, каково это — спать в одной постели с убийцей. Технически, они оба являлись убийцами. Эта негласная солидарность ставила их в один ряд — следователя ФБР по особо важным делам и серийного маньяка, чья поимка входит в список этих особо важных дел. Едва мигает холодный естественный свет — в Бюро нет времени даже на то, чтобы заменить неисправную лампу. Ганнибал листает сложенные стопкой анкеты пропавших мальчиков, которые распечатала Бев, Уилл сверяет по карте их родные штаты, города и близость их к локациям уже совершённых преступлений. Совместная работа и прикреплённые к каждой папке фотографии напоминают Ганнибалу тот день, когда Уилл обнаружил закономерность в цветовой палитре кожи пропавших жертв Фресочника. — Прайс получил баллистические совпадения по случаям обеих семей, — поясняет Уилл между делом. — Пуля, которая избавила миссис Фрист от страданий, совпадает с тремя из убийства в Бангоре, в Мэне, год назад. Мать тринадцатилетнего мальчика застрелена из собственного пистолета. Си Джей Линкольн исчез за шесть месяцев до убийства матери. Больше его не видели. К отдельной папке, которая лежит сбоку от остальных, прикреплена фотография долговязого парня с косой чёлкой. Он выглядит гораздо старше Коннора и Джесси. — У него не было черт садиста или социопата, — комментирует Ганнибал, медленно и аккуратно листая дело кончиками пальцев. — Никаких магазинных краж, намеренной порчи имущества. — Ни драк, — подтверждает Уилл, уже ознакомившийся с делом ранее. — Господи, да он даже животных любил. Нужно быть манипулятором высокого уровня, чтобы убедить детей хладнокровно убить свою семью. — Ты зол? — Ганнибал откладывает папки в сторону и поворачивается к Уиллу лицом к лицу. Взгляд стеклянный, но ноздри раздуваются как у дикого животного. Либо Уилл и ранее был таким чувствительным, но Ганнибал не замечал этого, или же, наоборот, Уилл сбросил маску деловой бесчувственности. — Я зол из-за этих мальчиков, — раздражённо признается Уилл. — Я знаю, что найду и знаю, что не смогу им помочь. Я не могу, не могу вернуть им то, что они отвергли. — Семью, — в тон ему произносит Ганнибал. Уилл отвечает немым молчанием и погружается снова в ноутбук, расставляя точки по карте Соединённых Штатов. Бессмысленно обсуждать причины насилия, или же причины, почему всё сложилось именно так, как сложилось. Этому учат молодых студентов на лекциях по психологии — причины, следствия, факторы, вероятности. Реальная жизнь подобна скале, о которую разбиваются их знания. Бангор, Мэн, Стэмфорд, Коннектикут. И, недавно, Рестон, Вирджиния. Каждое место преступления примерно в восьмистах километрах друг от друга. — Неразумно пытаться найти географическую связь, когда убийства разделены неделями, — откладывает папки в сторону Ганнибал. — Есть и другие связи, — Уилл отвечает, позабыв о том, как оборвался только что их разговор. — Наши убийцы — дети-омеги из обычных обеспеченных семей. Мы знаем, что они двигаются на юг, значит, надо проконтролировать границу Северной Каролины и Джорджии. Нам нужны все дела по пропавшим мальчикам в пределах шестисот пятидесяти километров от Северной Каролины. — Наш пропавший ребёнок мальчик-омега, — уточняет Ганнибал. — Именно по этому принципу мы отбирали кандидатов. — Дело не только в этом, — Уилл задумчиво опирается на сложенные в замок руки. — Все трое парней не агрессивны и, более того, успешны в учебе. Именно по этой причине ими стало легко манипулировать — каждый из них привык быть послушным, и точно так же послушно совершает убийство. Парадокс: внутри нормальной семьи он изгой, но не похож на него. У него может быть талант. Он мог бы быть изобретателем или механиком. От разговора их отвлекает сигнал, обозначающий экстренное письмо. Раньше, чем Уилл успевает прочесть его, в дверях появляется Бев. На экране открывается видеозапись. — Мы распространили информацию о всех трёх пропавших мальчиках, — говорит она, запыхавшись; по всей видимости, до кабинета она бежала. — Их засекли в супермаркете, с ними был ещё один паренёк и женщина в возрасте. На видео женщина расплачивается на кассе, а затем протирает младшенького влажными салфетками. Другой паренёк принимает у неё сумки. Интуиция Уилла и на этот раз не дала сбой — парни, лишившиеся материнской ласки, последовали за женщиной, которая смогла заменить предавшую их мать. — Локация? — резко спрашивает Уилл, надевая привычно-отстранённое выражение лица. Значит, рядом с Ганнибалом он стал выглядеть так, как обычно выглядит сам наедине с собой, не украшая себя и не скрывая собственных эмоций. Бев указывает мышкой на мелкий городок, в котором нет ничего, кроме заправки и пары улочек, состоящих из приткнувшихся друг к другу домов. — Из крупных городов рядом Фейетвилл и Гринсборо, — произносит она вслух. — Нам нужен мальчик приблизительно десяти-одиннадцати лет, пропавший в данном районе. — Такой есть, — прерывает их Ганнибал и находит нужную папку. — За последние три года его семья переехала из Билокси в Чарльстон, а потом в Фэйеттив. Как мы искали, скромняга и отличник, выиграл высшую юношескую программу по программированию в прошлом году. На имеющейся видеозаписи не рассмотреть лицо парнишки, но по общим чертам его вполне можно принять за Кристофера. Разве что его нынче украшает густая челка, да и волосы длинные до плеч, но если учесть время, которое он не жил с биологическими родителями, они вполне могли отрасти в качестве маскировки. — Джек! — громко кричит Бев, выбегая в коридор. Уилл закрывает ноутбук.

***

Группа захвата реагирует оперативно, как и в прошлый раз. И точно так же, как и на прошлом месте преступления, они опаздывают. Почти опаздывают. Когда Ганнибал проходит на место преступления, скрываясь за спинами выставивших пистолеты агентов, его глазам открывается по-настоящему драматичная сцена, достойная фильмов или современных театральных постановок. В его круг интересов не входит современный театр — бессмысленно смотреть на разыгранные сцены из современности. Ганнибал предпочитает наблюдать их в режиме реального времени. На краю бассейна стоят двое — мальчишка с оружием в руке и женщина, согнувшая ноги в коленях. Она не напугана, её поза куда больше схожа с раскаянием грешника, и грех её — недостаток любви. На серой землистой лужайке за её спиной в разных позах лежат три трупа — один мужчина и два подростка. — Крис, подожди, — Уилл выбегает вперёд и становится между парнем и его матерью, чуть сбоку от неё, а затем делает предупреждающий жест рукой в сторону стоящего рядом мужчины из спецназа. — Не стрелять. Паренёк перенаправляет пистолет на Уилла, но Ганнибал, который может рассмотреть его лицо, видит внутри Уилла бесстрашие. Тот Уилл, который не так давно боялся собственного бессилия перед роком, злился из-за невозможности спасти пропавших пареньков, смотрит прямо и невозмутимо, когда один из них держит перед ним пистолет с такого расстояния, с которого невозможно промазать. Одиннадцатилетний мальчик, убивший за короткую четверть часа людей больше, чем Уилл за всю свою карьеру в правоохранительных органах. — Ты дома, опусти пистолет, Кристофер, — говорит Уилл убедительным тоном и протягивает руку вперед. В чём Уилл был прав, так это в том, что убийство Абеля и принятие Ганнибала изменило его, внутри открылась шкатулка с тьмой. Как у Чилтона изменился запах во время беременности, так и в Уилле произошли перемены, заметные одному Ганнибалу. Взгляд, статура — он стал жёстче. Если раньше уверенность и неуверенность Уилла скрывались за одной и той же маской, теперь она пала. Перестав подавлять свою чувствительность, Уилл перестал также скрывать свою жёсткость. Теперь это разнонаправленные векторы, имеющие своим началом одну и ту же точку, но не пытающиеся уравновесить друг друга. Естественность. Уилл так жаждал естественности и наконец обрёл её, обрёл себя. Всплывают однажды сказанные Уиллом слова, и Ганнибал сейчас вынужден признать их правдивость — ему нравится, безумно нравится наблюдать за тем, как распускаются чёрные цветы. — Он так и не смог убить мать, видимо, она единственная в семье его любила, — тихо произносит Мэттью, обращаясь скорее к Бев, чем к кому-либо другому. Избавленная от смертельной опасности, мать опустилась на колени и беззвучно рыдает, её светлое платье измазалось в крови её мужа и отца Кристофера. Мальчишка уже готов опустить пистолет, и в это же время из-за его спины появляется женщина — та же самая, которую они видели на видеозаписи супермаркета. Омега, минувшая бальзаковский возраст и обречённая никогда не иметь собственных детей. Она становится позади мальчика и берёт его руки в свои, сдерживая и направляя ствол. — Пристрели его, Кристофер, — шипит она злобно, но Ганнибал отчётливо слышит не только сказанные ею слова, но и сбивающееся дыхание между слогами. — Я сейчас положу пистолет на землю, — говорит Уилл, и колени его начинают сгибаться. — И ты сделаешь то же самое. Пока женщина и мальчик с опаской следят за движениями Уилла, снайперская пуля попадает похитительнице в левое плечо. Она падает на холодные плиты рядом с бассейном, пистолет отлетает в сторону, а Кристофер в молчаливом трепете смотрит на её оранжевую курточку, зелёный свитер и вытекающую из раны багровую лужу крови. Уилл склоняется над задержанной, чтобы захлопнуть на ней наручники, в это время, поддавшись внезапному порыву, Ганнибал выбегает вперед и, захватив парнишу в свои объятья, выводит его с места преступления. Женщина что-то кричит то ли удаляющемуся приёмному сыну, то ли удерживающему её Уиллу, но потрясение, которое переживает в этот момент Ганнибал, выбивает из головы все лишние мысли. Слух возвращается к нему только в тот момент, когда они с Кристофером оказываются на заднем сидении полицейской машины. Кажется, именно на ней они приехали с Уиллом и Джеком. — Почему ребёнок находится с гражданским, кто должен за ним присмотреть? — Сквозь приоткрытое окно Ганнибал слышит недружелюбный голос незнакомца. — Это доктор Лектер, психотерапевт, — выгораживает его Мэттью, и шаги удаляются от машины. Паренёк начинает говорить только когда на водительском сиденье машины устраивается Уилл и оборачивается в его сторону. Уилл сейчас выглядит куда более сурово, лицо словно вылито из стали, Кристофер же, наоборот, смотрится жалким, беззащитным и потерянным. — Я могу увидеть маму? — робко спрашивает он, позабыв о дерзости, с которой прежде держал пистолет. — Свою настоящую мать, Эмилию. При всей своей уникальной памяти Ганнибал не может припомнить, какое имя стояло в отобранной им папке, и только по едва заметной реакции Уилла, он понимает, что Эмилией зовут худощавую женщину в зелёном свитере под горло. — Ну, не думаю, что ты в скором времени будешь дома, — резонно, но не грубо отвечает ему Уилл. — Парень, ты убил свою семью, и ты не сможешь вернуться ни к новой матери, ни к старой. — Я давно потерял свою семью, задолго до сегодняшнего дня, — поднимает он глубокие тёмные глаза на Уилла, а потом переводит их на Ганнибала. Думает ли в этот момент Уилл, как выглядели глаза у самого Ганнибала в этом возрасте? — Тебе предстоит долгий-долгий разговор. Уилл по-отечески суров, но Кристофер не смотрит в его сторону, он полностью поглощён зрительным контактом с Ганнибалом. Возможно, в этот момент мальчик ловит его запах и понимает, что он не единственный омега в этом закрытом пространстве. — Парень знает, что любое насилие требует возмездия, — слишком двусмысленно произносит Ганнибал. — Игнорируя грубость, своим равнодушием мы поощряем новую грубость. «Вы, альфы, вообще что-нибудь знаете о жизни? Вас насиловали когда-нибудь?» Крик женщины, который Ганнибал подсознательно блокировал, теперь прорывается в его сознание. Ранее он не испытывал подобной эмпатии — ни к малолетнему омежке, к которому приставал то ли отец, то ли старший брат, ни тем более к женщине, которая за всю жизнь так и не смогла одолеть детские комплексы. Ранее Ганнибал поглаживал руки миссис Эмберг только для того, чтобы стать ближе к Уиллу, сейчас он подумывает о том, чтобы посетить Эмилию в тюремной больнице. При его статусе квалифицированного психотерапевта с разрешением на посещение не должно возникнуть проблем. Как бы глубоко внутрь себя не заглядывал Ганнибал, он не может получить ответ, кого сильнее он жаждет проведать — Эмилию-жертву или Эмилию-убийцу. Он просто желает заглянуть ей в глаза, как смотрел Уилл, сверху вниз. Эмилия, лежащая в луже крови, напоминает ему об Эбигейл. — Тебя насиловали когда-нибудь? Километры замёрзшей дороги пропадают под колесами, а по обе стороны от них — покрытый снегами лес. Темнеет, и заночевать придётся где-нибудь в мотеле, хотелось бы выбрать номер посолиднее. Ах, вопрос, Уилл задал вопрос, на который абсолютно не хочется отвечать, и причина в самом вопросе, а не в ответе на него. Вопрос в том, что если ты омега, в тебе видят исключительно жертву насилия, подстилку, игрушку для траха, особенно, если тебе повезло родиться омегой-мужчиной. Даже если бы тебя никогда не насиловали, всегда тебя спросят о прошлых изнасилованиях или попытаются изнасиловать в будущем. Твой запах, твой пол — ты будто бы постоянно ходишь с клеймом на лбу. — А тебя? — спрашивает Ганнибал в ответ. Когда-то они делились откровениями из юности, но Уилл, по всей вероятности, рассказывал не всё, а Ганнибал — и того меньше. Это было давно, ещё в период их знакомства. Ганнибал задумывается над версией, что тогда Уилл поведал ему всю имеющуюся у него правду без прикрас, и только Ганнибал утаил в разы больше, чем рассказал. Он боялся говорить Уиллу про свой краткий опыт работы в сфере проституции, но слова выпорхнули сами собой, и Уилл даже не удивился и не расстроился. Гораздо более был разочарован сам Ганнибал — за то, что рассказал о себе лишнее, не сдержался. В ответ он желает узнать нечто грязное об Уилле — не потому, что жаждет уравнять их в порицаемых обществом поступках, а потому что желает уравнять их в количестве раскрытых тайн. — В детстве я этого боялся так сильно, что научился драться в младшей школе, — отвечает Уилл ровно и спокойно, точно так же, как ведёт машину. — Не знаю, что пугало меня больше — боль или позор. Гораздо позже, когда я начал заниматься сексом и осознал, что, в принципе, этот процесс не такой уж болезненный и вообще в целом не страшный, я начал опасаться изнасилований по другой причине. Меня пугал вариант, при котором я забеременею и подарю миру человека, которого никогда не буду любить. Некоторое время в салоне царит молчание, слышен только ветер за окном, да дворники работают, убирая снег с лобового стекла. Быть может, куда разумнее было бы вернуться на самолёте, пусть и не на экстренном, но оба — и Ганнибал, и Уилл — чувствуют, что эта поездка им нужна в качестве бальзама на рану после произошедших событий. Ганнибалу казалось, что Уилл куда более желает рассказать, чем услышать, но сейчас он полагает, что был прежде неправ, и его компания, вне зависимости от темы разговора, была желанна и необходима Уиллу, как константа. — У тебя есть внебрачные дети? — наконец решается спросить Ганнибал. Эта тайна была бы посолиднее и пофатальнее нескольких перепихонов за деньги. — Нет, что ты, — возражает Уилл. Его шокирует одна мысль, невысказанное предположение Ганнибала о том, что он мог оставить своих детей в приюте. — Когда я осознал этот шанс, как и собственное нежелание вступать в традиционный брак, я и сделал стерилизацию. Статистика свидетельствует, что процент стерилизованных мужчин-омег в три с половиной раза превышает таковой у омег-женщин. В правоохранительные органы по поводу изнасилований они обращаются примерно в столько же раз реже. — Да, мне известна статистика ещё по периоду обязательной социальной работы с подростками, — подтверждает Ганнибал. — Н-н-нет, дело не в том, что их меньше, выборка пропорциональная, — дополняет Уилл свой предыдущий рассказ, зная, что так и не ответил на вопрос. — И да, меня ни разу не насиловали. В определённый период, когда Ганнибал заразил его энцефалитом, ему нравилось наблюдать за тем, как Уилл страдает. Наблюдать за его беспомощностью, потерянностью, жаждой помощи, пусть даже последние акты этого представления и были наигранными. Но всё же Ганнибал предпочёл бы, чтобы конкретно эта тёмная часть бытия омеги минула участь Уилла. Дело было вовсе не в эмпатии, а куда больше в том же праве собственности — Ганнибал не мог позволить, чтобы другие альфы грязными руками трогали то, что принадлежит ему. — В приюте, когда у меня начинались первые течки, любой из более взрослых парней желал овладеть мной, стать моим первым. — Ганнибал начинает говорить сам без вопросов со стороны Уилла, он просто сам желает рассказать. — Ты упоминал, что обычно побеждал ловкостью или хитростью, — напоминает ему Уилл давешние слова. Ганнибал согласно кивает, но Уилл увлечён дорогой и разговором, поэтому вряд ли видит его жест. — Я рос в семье, ведущей свой род от местной знати, поэтому в своём возрасте был не самым сильным и абсолютно не умел драться, разве что фехтовать. — Он находит силы усмехнуться. — Я мог вызвать обидчика на дуэль. — Фехтование учит ловкости и точности удара, разве это умение тебе не пригодилось? — по ходу рассказа комментирует Уилл с той же отстранённостью и бесстрастностью, с которой они обычно обсуждают дела Бюро. — Это было гораздо позже, — соглашается Ганнибал. — Сначала я попросту отбивался, старался бить не сильно, но удары делать максимально эффективными и травмирующими. Навыки манипулирования всё же давались мне проще, поэтому, узнав одну грязную тайну про главного хулигана, я попросту шантажировал его. Этот альфа поставил мне метку, и три года меня никто не смел тронуть. Они хотели, конечно же, сделать это втайне или запугать меня, но я был не настолько ценен, чтобы драться за меня с местным заводилой. — Они ведь находили себе новых жертв, не так ли? — вставляет свой жёсткий комментарий Уилл. — Ты был зол, что не можешь защитить их всех, — отвечает Ганнибал, чувствуя, как лезвие слов Уилла всё равно рассекло его, казалось бы, толстую кожу. — Я смирился с тем, что не могу, и не считал нужным это менять. От того, что меня насиловали бы за компанию, их судьба вряд ли улучшилась бы. Уилл кивает. — Как сложились твои отношения с тем альфой? — Три года я помогал ему по учёбе, — Ганнибал переводит дыхание и возвращается к прежней теме. — Как большинство заводил, он был слегка туповат, а программа в детдоме — в разы проще моих занятий с частным репетитором. Он ценил, что я оказывал ему содействие в различных мелочах, и если бы в тот период я был более сообразителен, то мог бы получить его защиту и без шантажа. — Мелочи сексуального плана? — не обходит эту тему Уилл, ему будто бы нравится бить Ганнибала, нравится его раскрывать. — Нет, я не удовлетворял его сексуально, — прямо отвечает Ганнибал и при этом не лжёт. — Даже ртом. Тем не менее он очень ценил мою помощь и мою компанию. На следующий день после того, как он выпустился, я сбежал. — Наверняка, многие решили, что вы уехали вместе, — продолжает его рассказ Уилл. Он всегда находит нужные слова после троеточий, особенно если эти слова из разряда тех, которые Ганнибал не желает произносить вслух. — На самом деле ты боялся быть изнасилованным всеми теми, кто прежде тебя так жаждал, но боялся коснуться. Как Ганнибал не решается рассказать Уиллу про выдавленные глаза, так и не может поведать историю про свой первый секс. После того, как он несколько дней прошатался по улицам, и никто не желал брать на работу сбежавшего из приюта подростка, секс был платой за счастье переночевать под отдельной крышей. Приютившему его альфе было всё равно, что Ганнибал не достиг совершеннолетия или что он не мылся несколько дней, тот взял его, даже не отправив предварительно в душ, и уж тем более не заценил отобранный им дар девственности. Если бы его благодетель знал, до каких глубин Ганнибал опустился на самом деле, они оба ощущали бы себя в разы более униженными. — И да, меня тоже не насиловали, — подводит он итог. — Что ты сделал с меткой? — внезапно спрашивает Уилл, чем ставит собеседника в тупик. Ганнибал не вспоминал о ней уже много-много лет. — Срезал и зашил, — отвечает так просто, будто бы это сам собой разумеющийся факт. Неожиданно машина съезжает на обочину, Ганнибал в первую секунду даже переживает, что разговоры отвлекли Уилла от управления, и они попали в дорожную аварию. Потом становится ясно, что Уилл просто подобрал место, где они смогут завершить разговор. Не так близко к дороге, чтобы проезжающие машины останавливались помочь им с ремонтом или бензином, но и не настолько далеко, чтобы со стороны это было похоже на приближающийся трах. Тем более, смогут же они переспать в мотеле, если захотят. — Покажи, — командует Уилл, но Ганнибал понимает его намерения, прежде чем они озвучены. — За левым плечом ближе к шее, — отвечает Ганнибал, но не собирается помогать Уиллу в поисках. Он желает быть раскрытым, увиденным, податливым. В его глазах Уилл ведёт себя как ревнивый альфа, который не может позволить, чтобы на теле его омеги была не то что чужая метка, а хотя бы заштопанный след от чужой метки. Слои одежды не снимаются, а просто приспускаются один за другим — Уилл аккуратен, и касается его даже более бережно, чем гладит руки пострадавших жертв. Он ведёт себя с Ганнибалом, будто тот входит в стаю его собак — властно и заботливо одновременно, требуя взамен исключительно покорность. Пальто, пиджак, жилетка, рубашка… Ганнибал простил бы, даже если бы Уилл разрезал ткань одного из любимых костюмов ножницами, чтобы добраться до желанного участка кожи. Наконец тонкий шрам открывается Уиллу, сам Ганнибал может наблюдать за действом через зеркало заднего вида. Его возлюбленный приоткрывает рот, готовый броситься в атаку, но вместо зубов Ганнибал ощущает прикосновение большого влажного языка, затем Уилл затягивает кожу на шее губами, засасывает её всё глубже. Тело целиком обращается в единственную точку, а сконцентрированное удовольствие от действий посасывающих его губ растекается по всему телу. Уилл не обнимает его, не ласкает, только придерживает спадающую одежду, но ноги Ганнибала разъезжаются будто бы сами собой, а по бёдрам начинает растекаться смазка. К делу присоединяются зубы, и Ганнибал стонет от желания, чтобы Уилл прокусил его кожу прямо сейчас, стёр всё его прошлое и овладел им по-новому, заменил древнюю метку своей, свежей и кровавой. Одевает его Уилл настолько же чутко и заботливо, как и снимал одежду. Не позволяет Ганнибалу помогать ему, сам внимательно и аккуратно застёгивает пуговицы, расправляет ткань. С некоторыми усилиями они выезжают из кювета и продолжают следовать предыдущей дорогой. И дорога, и снег, и опускающаяся ночь — всё кажется не таким, как было прежде, и слова не лезут в голову и не стремятся прорваться наружу. Всё сознание Ганнибала занимают падающие снежинки и влажная кожа под воротом рубашки. Раздаётся телефонный звонок, и, забыв в очередной раз проклясть папочку Джека, Уилл включает громкую связь. В салоне звучит женский голос, незнакомый и чересчур официальный женский голос. Обычно такие звонки либо реклама, либо же не предвещают ничего хорошего. — Это госпиталь Джона Хопкинса, — чётко проговаривает девушка. — Ваше имя — Уилл Грэм? — Да, это я. — Уилл обеспокоен, а интуиция обычно не склонна его подводить. Вопреки предчувствиям, он решает проверить самый безопасный вариант. — Вопрос связан с моей работой? — Нет. — Кажется, собеседница смущена, что выдаёт в ней совсем молоденькую и неопытную, возможно, стажёра. — Недавно поступившая к нам больная, Алана Блум, оставила ваш контактный номер как данные ближайшего родственника. Машина тормозит настолько резко, что только благодаря ремням безопасности они оба не влетают в лобовое стекло.