Чувства и чувственность

Лунный свет стекает с небес, покрывая верхушки деревьев соседнего леса. Апрель, и уже не то чтобы особо холодно. Последние несколько дней они ночуют у Уилла, и вечерами допоздна засиживаются, глядя в звездное небо, будто бы пытаются запомнить общие для них звёзды. Сколько времени прошло с тех пор, как Ганнибал убивал следящего за Уиллом агента, наблюдая за передвижениями хозяина дома по комнатам. Сейчас он сам расселся вольготно в кресле-качалке, и Уилл накрыл его колени мягким плотным покрывалом. — Скоро полнолуние, а мы так ничего и не решили, — произносит Уилл и глотает виски со льдом. Он всегда бросает лед, насколько бы холодно не было за окном. — Тебе давно стоило принять, что не все вещи находятся в твоей власти, Уилл, — успокаивает его мерно раскачивающийся в кресле Ганнибал. Он желает, чтобы часть его спокойствия и силы перешла к его любовнику. — Порою ты можешь вершить судьбы людей, выбирать, кому жить, а кому умирать, временами это решение вне твоей компетенции. — По заключению лаборатории оружия и инструментов ФБР, ветку перерезали кусачками, — возвращается Уилл к расследованию. На коленях у него не стоит ноутбук, все материалы дела давно находятся у него в голове. Ганнибал привык хранить в своём дворце памяти только нужную информацию, заботливо расставляя дорогие книги по полкам не менее дорогой мебели. Мозг Уилла, подобно пылесосу, всасывает все имеющиеся данные по делу, а после его завершения точно так же легко выбрасывает накопившийся мусор в мусоропровод. — Кусачки штука довольно тяжёлая, но я что-то не припомню, чтобы он ими воспользовался. Зачем тащить с собой громоздкую и неудобную вещь? — Разве ты не помнишь видео, которое мы просмотрели не менее двух десятков раз? — продолжает раскачиваться Ганнибал. — Когда мистер Джекоби выносил из подвала санки, на двери оставался висячий замок. Уилл резко вскакивает с места, а возвращается уже с ноутбуком, перематывая все видеозаписи, оставшиеся от Джакоби. Стоп-кадр подтверждает слова Ганнибала, и Уилл переводит на собеседника вопросительный взгляд. — Вот для чего ему понадобились кусачки. Он рассчитывал снять висячий замок и проникнуть в дом через подвальный этаж. Почему же он этого не сделал? — Не смог, значит, — пожимает плечами Ганнибал. Не в его интересах, чтобы Фрэнсиса нашли сейчас, да и вряд ли эта зацепка даст хоть что-нибудь. — А пытался ли он? Оставил или нет хоть какой-нибудь след на двери? Я и саму дверь-то не видел. К тому времени, когда мы приехали, её заменили на бронированную. Оставив ноутбук на веранде, Уилл возвращается за телефоном и набирает Бев. — Да, я всё ещё в лаборатории, — слышит Ганнибал в трубке её недовольный голос. Недовольный и слегка запыхавшийся — вряд ли в конкретный момент времени она была занята работой. — У тебя сохранились все документы по делу Джекоби? — быстро проговаривает Уилл. — Пробей чек, когда они меняли дверь. — Дверь? — недоумённо переспрашивает Бев, затем слышно её быстрые шажки по полу, шорох бумаг. — Есть чек, бронированная дверь, за полтора месяца до инцидента. — Когда было видео? — подсказывает в трубку Ганнибал. Уилл, уже привыкший к его слуху и прочей беспардонности, просто включает громкую связь. — Оно называется «День рождения малыша», — читает Уилл. — Два месяца до убийства, — констатирует Бев, и её голос становится грустным. — Дверь не видно с пункта наблюдения на дереве. Он отбирает их по соцсетям, — Уилл сжимает волосы на голове и сгибается пополам, склонившись к коленям. — Нам крышка. — Можно сравнивать контакты виртуальных друзей жертв, но следует проработать всех членов семьи, — быстро восстанавливает равновесие Бев. — Жаль, что анализ телефонных звонков не дал результатов. Конечно не дал результатов, ведь все зацепки, ниточка, ведущая к клубку, была заботливо перерезана Ганнибалом. Найти данные так сложно, а вот удалить, напротив, легко. — Значит, в полнолуние будет ещё одна убитая семья, — горько выдыхает Уилл, когда Бев кладёт трубку. Он залпом глотает виски, разбавленный превратившимися в воду кубиками льда. — Скажи мне, Уилл, — начинает Ганнибал, вкладывая в свою фразу максимум лукавства. — Будь ты убийцей, вырезающим образцовые семьи, кого следующим ты принес бы в жертву? Алкоголь начинает действовать, Уилл расслабляется и откидывается на спинку своего кресла. Он прикрывает глаза и начинает говорить. — Когда мне было лет десять-двенадцать, рядом с нами жила многодетная семья соседей, мистер и миссис Коулман, — погружаясь в воспоминания, рассказывает он. — У них было трое или четверо детей приблизительно моего возраста, и одна из девчонок уже успела сделать в этом возрасте аборт, ну или все поговаривали об этой истории. — Они вредили тебе? — Да не особо, просто были гадкими и мерзкими, будто наступи на их паучью породу — и в разные стороны полетит слизь вперемешку с гноем, — щурится он и садится ровно. — Папаня был обычным бетой-алкашом, который пил куда побольше моего отца, мамаша нигде не работала, одалживала деньги у соседей слева, потом поливала их грязью перед соседями справа. За пару лет, которые мы прожили в Ошен Спрингс, они умудрились поругаться со всей улицей. Дочка, Рози, редкостная жадина и задира, училась на класс младше меня и повторяла в школе подвиги своей мамы. Их постоянно вызывали на родительские собрания, но никто не приходил. — Эти дети, они ведь могли быть твоими сводными братьями и сестрами? — продолжает Ганнибал. — Ох, ну тогда от желания размазать их по стенке я быстро перешёл бы к практике, — Уилл смеётся, прикрывая рот ладонью. — Как-то Том заявил, что раз я омега, то окончу свою жизнь не менее чем на панели и с вагоном детишек в подоле. Он потом неделю ходил с громадным фингалом на всё лицо, несмотря на то, что он альфа и на два года меня старше. Я всё ещё не умер в подворотне, а у него, должно быть, в курятнике давно свой выводок ребятишек. Ганнибал потирает от холода сложенные в замок руки и прячет их под плед, Уилл в это время направляется в дом, чтобы вернуться с новой порцией виски. — Почему полнолуние? — он падает в кресло, даже не накрываясь одеялом, и делает большой глоток. — Ты когда-нибудь видел кровь в лунном свете? — склоняет голову Ганнибал и смотрит на собеседника внимательно-внимательно. Затем поднимается с места и пересаживается на колени к Уиллу. Кресло старое и может не выдержать их обоих, Уилл замирает, прекращает раскачиваться и, кажется, даже дышать. Обхватывая пальцами его правую руку, Ганнибал ловко забирает стакан с алкоголем, заставляет Уилла запрокинуть голову и аккуратно вливает в него обжигающий горло виски. Затем снимает с его губ алкогольные пары лёгким, едва касающимся поцелуем. Когда в руке Ганнибала обнаруживается скальпель, Уилл отдёргивается и трезвеет практически мгновенно. Должно быть, его испугала собственная беспечность, либо же то, что Ганнибал всегда носит с собой оружие. Ганнибал закатывает рукав на его правом предплечье, и Уилл, понимая его замысел, позволяет себе снова окунуться в расслабленное состояние опьянения. Лезвие вспарывает кожу аккуратно, Ганнибал даже сказал бы, бережно, порез неглубокий и недлинный, некрасиво без согласия и особой страсти наносить отметины, которые останутся навсегда. Точно так же, как Уилл ревновал Ганнибала к вырезанной метке на шее, так и Ганнибал ревнует девственно-чистую кожу Уилла с одним ножевым ранением, нанесённым чужой рукой и в обстоятельствах, предельно далёких от романтических. Ганнибал желал бы пометить Уилла своим особым методом, но пока что он не определился до конца, какой именно символ желал бы вырезать поверх его кожи. Губы сами тянутся к порезу, Ганнибал прижимается ртом к прохладной коже и вбирает, втягивает в себя горячую, тёплую кровь. Уилл не наблюдает за его действием и не комментирует, просто принимает проводимый им ритуал как должное, неотъемлемую часть их отношений. Боковым зрением Ганнибал может наблюдать, как Уилл откидывается в кресле и в блаженстве закусывает губы, чтобы не издать стон, не выдать себя слишком искренним звуком. — Она чёрная в лунном свете, — первое, что произносит Уилл, когда сеанс вампиризма прерывается. Он смотрит не на вытекающую из раны кровь, а на измазанные тёмным губы и зубы Ганнибала. Ганнибал не отвечает, а затем медленно сползает вниз, рукой лаская живот и промежность Уилла, а губами — рану на его руке. За первым надрезом следует второй, чуть повыше, и Уилл стонет не только от боли, но и от накатывающего возбуждения. — Я знаю, зачем тебе нужен двор, — произносит Ганнибал игриво. Он находит нечто возбуждающе-бесстыжее в том, чтобы болтать со своим поклонником, возлегая на постели Уилла, пока сам Уилл поехал в круглосуточный супермаркет. Готовить среди ночи — роскошь, которой Ганнибал себе прежде не позволял. Его собеседник тяжело дышит в трубку. — Ты ведь выходишь во двор обнажённый и весь покрытый кровью убитых тобой жертв. Рукой Ганнибал скользит под резинку своих пижамных брюк. Даже если Уилл заметит запах его возбуждения, то ничего не скажет в ответ. По большому счёту он сам виноват, что воспользовался Ганнибалом для собственного удовлетворения и не предложил ничего взамен. Да, Уилл прав, Ганнибала возбуждает быть униженным и использованным, но это вовсе не значит, что он не имеет права искать компенсацию в другом месте. — Угу, — стонет Фрэнсис в трубку, по тону его односложных ответов Ганнибал понимает, что тот возбужден. Не запрещая, а скорее подбадривая его, Ганнибал выдаёт синхронный его ответу стон. Он не привык к ручной мастурбации, но сейчас даже пальцы внутри — приятно. — Я думаю о тебе, когда ты обнажён, и кровь стекает по идеально сложенным мышцам… — произносит он медленно и нечётко, прерываясь на томные полувздохи. — Ты видел меня? — обычно дикция Фрэнсиса и так далека от идеальной, а когда он взволнован, все слова в предложении сливаются в один звук. Ранее он произносил фразы медленно, тщательно артикулируя каждый слог, и это выглядело немного по-детски. Ганнибала безусловно забавляет этот мальчишка, запертый в крупном накачанном теле. — Я видел тебя… — Ганнибал делает паузу, вдыхая томно, глубоко и громко. — И счёл тебя красивым. Твоё сильное, мужественное тело, достойное настоящего альфы… Ты прекрасен. Молчание, или точнее пыхтение и постанывания двоих собеседников сливаются в одно целое, и пауза больше не кажется неловкой. Лишь бы Уилл не вернулся раньше времени, позабыв дома кошелёк или банковскую карту. — Я ненавижу то, кем я являюсь, — наконец с горьким стоном выговаривает Фрэнсис. — Важно не то, кем ты являешься, — голосом, наполненным любовной заботой, мурлычет ему Ганнибал. — По-настоящему важно то, кем ты становишься. — Большим… Красным… Драконом… Последние слова произнесены не человеком, а большим, яростным диким зверем. Зверем с пылающей пастью, зверем, готовым убивать. Стон Фрэнсиса наполняет воздух вибрациями дичайшего возбуждения. Ганнибал кончает, плотно сжимая согнутые в коленях ноги и впиваясь зубами в собственное запястье. — Мне стыдно, что я не смог создать такие же шедевры, как ты, — сокрушённо выговаривает Фрэнсис во время их следующего телефонного разговора. — Не смей подумать, что я желал бы уподобиться или скопировать твои работы, но как здорово было бы встретиться и поговорить с тобой, обменяться впечатлениями, знакомыми лишь нам обоим, испытать блаженство единения мыслей и чувств. — Однажды это случится, Фрэнсис, — уклончиво отвечает Ганнибал. — К любому делу следует прикладывать усилия и терпение. — Спасибо, что ты терпеливо выслушиваешь меня, — продолжает Дракон. Сегодня он говорит невероятно много, но медленно, будто бы читает заранее написанное в черновиках. — Я вполне хорошо тебя понимаю — ты говоришь достаточно отчётливо, да и я умею слушать, — Ганнибал знает, как польстить этому дикому животному, и вливает сладкий бальзам в его ушные раковины. — Обычно люди очень невнимательны. Они всё время переспрашивают: что, что? Но если тебе неприятно разговаривать, что ж, не будем. Я всё-таки надеюсь, что ты разговоришься. Потому что ты умеешь рассказывать, а мне интересно слушать. — Реба тоже так говорит, слепая девушка с моей работы, — отвечает он Ганнибалу. — Из моего окружения она единственная, кто умеет слушать. Ганнибал явственно ощущает, как Фрэнсис успокаивается, а голос его выравнивается. Подготовительная работа окончена, и сегодня Ганнибал должен приложить максимум усилий, чтобы получить желаемое. — Твой голос, твой рык, они наполнены демонической сексуальностью, — произносит Ганнибал ничего не значащие для него слова, и сам же заводится от этих слов. — Я кончил, когда мы говорили в прошлый раз. — Ты узнал меня, подобно тому, как Иоанн Креститель узнал идущего за ним, — произносит Фрэнсис. — Я желаю воцариться на пьедестале, воздвигнутом тобой, как в «Апокалипсисе» Блейка Дракон воцарился на магическом числе 666. Я желаю сделать тебе подарок, посвятить тебе своё искусство — такое, каким я его вижу. — Ты учишься, — остепеняет его пламенные речи Ганнибал. — Мир полон новых вещей. Только так — то поощряя, то отдаляя — он сможет достичь полной покорности и поклонения зверя. — Ты единственная вещь в этом мире, которую я желаю всеми доступными мне способами, — с грозным рыком, но едва ли не рыдая, произносит зверь. — Тебе запрещено убивать меня, — кокетничает Ганнибал, отдавая себе отчёт, какое действие производят на альфу его слова. — Но ты обещал принести мне кого-нибудь в жертву. — Кого угодно, — яростно, с новой волной энтузиазма подтверждает Дракон. — Томас Коулман, Билокси, — не позволяя ему передумать, произносит Ганнибал. — У него жена, крупный участок и четверо ребятишек. — Они… они противны тебе? — переспрашивает Фрэнсис. Ганнибал задумывается над правильным ответом. — Они не люди, они материал, — произносит он наконец. — Кровь и плоть, питающая твоё сияние. — Я сделаю это для тебя, дорогой, — Ганнибал ловит себя на мысли, что если бы они находились рядом прямо сейчас, Фрэнсис со свойственным ему пылом и романтизмом, по всей вероятности, стал бы перед ним на одно колено на рыцарский манер и потребовал бы благословления. — Ещё одно, — практически шепчет Ганнибал. — Эмма Коулман. Ты не должен её насиловать, иначе я буду ревновать. И если обманешь меня, я узнаю. Собеседник давит в себе полусдавленный стон. С одной стороны, без акта, который Ганнибал назвал изнасилованием, но который по факту им вовсе не являлся, Фрэнсис будет чувствовать свою миссию незавершённой. С другой стороны, учитывая его поклонение Ганнибалу, а точнее его лику Потрошителя, требование вполне обоснованное. — Ты расправляешь мне крыло и рабством тешишься моим, — задумчиво цитирует Дракон, и Ганнибал расплывается в самодовольной улыбке. Он видит большого, пылающего зверя с красной чешуей, но на шее его — ошейник, и поводок — в руке у Ганнибала.