Чувства и чувственность

— Позавчера меня навещала Беверли, — отрешённо-равнодушно произносит Алана. На этот раз она даже не предлагает чай, просто сидит с ногами на кровати, укутавшись в тёплый клетчатый плед. Она раскачивается из стороны в сторону, обхватив руками колени, как это делают душевнобольные, а под кроватью Ганнибал и вправду обнаруживает остатки фастфуда. Обе стороны его брезгливости борются друг с другом, одна побуждает вынести объедки хотя бы в мусорное ведро, вторая — покинуть этот дом навсегда и больше никогда не возвращаться. Он так и собирался поступить ещё в прошлый раз, но пришёл снова, ведь это была единственная возможность увидеть Уилла. Ганнибал жутко соскучился по нему за эти недели, а Уилл и не вспоминал о ревности и Драконе, так сильно поглотило его горе Аланы. — Она принесла мне ещё тёплый вишневый пирог собственной выпечки, — продолжает свой рассказ Алана. — А я ненавидела её за это. — Бев готовит? — своим лёгким тоном Уилл пытается переключить разговор на более повседневные темы, не связанные с мирового масштаба горем Аланы. Всё время разговора он сидит на кровати рядом и боится даже притронуться к ней. Алана прекращает раскачиваться, и Уилл пользуется этим, чтобы взять её руки в свои. — Какая причина вынудила тебя её ненавидеть? — Ганнибал относится к омеге как психотерапевт, и это слегка раздражает и Уилла, и саму Алану, вот только Уилл понимает необходимость терапии. — Гарантирую, она научилась готовить ради собственного бойфренда, Мэттью, или как его там? «Не все заказывают еду в магазине, Алана», так и вертится на языке у Ганнибала, но, исключительно из уважения к Уиллу он не произносит этого вслух. То есть да, Беверли виновата в том же, в чем и Ганнибал с Уиллом — наличие постоянного партнёра. В отличие от их омежьей пары, Беверли ещё и абсолютно счастлива — непозволительная наглость! — Возможно, тебе стоило бы сходить к ней в гости? — мягко говорит Уилл, поглаживая её пухлые руки с обломанными ногтями. — Я помогу подобрать тебе платье. Тут нет любви, решает для себя Ганнибал. Уилл ухаживает за ней, как ухаживал бы за любой собачкой из стаи. Ему кажется, что с таким же отеческим отношением Уилл с радостью отвёл бы Алану в ванную комнату и намыливал шампунем её сбившиеся в колтуны тёмные волосы. Он настолько добр к Алане, что Ганнибала самого прельщает тёплый уют семейных вечеров и вишнёвые пироги с дешёвым чаем. — Я ненавижу её! — Алана выкрикивает эти слова тем же тоном, которым прошлый раз велела им убираться. Как не была бы груба Алана, Уилл прощает ей всё, потому что нет смысла обижаться на психически травмированного человека. — Она беременна. Хотя Уилл и выглядит слегка ошарашенным, Ганнибал не удивлён. Сам же Уилл рассказывал, что его лабораторные беты совокупляются как весенние кролики, поэтому такое завершение истории звучит вполне логично. Разве что по фигуре Беверли ещё ничего не заметно — должно быть, Алана словила тот особый запах беременности, который так долго морочил голову Ганнибалу относительно Фредерика. Может, Бев выдало желание придержать рукой ещё несуществующий живот. Или же она сама поделилась с Аланой на радостях. — Не делайте вид, что не знали! Алана вырывает руки из ладоней Уилла и отползает на кровати подальше, испуганно вжимаясь спиной в стенку. Ей действительно нужна медикаментозная поддержка и психиатрическая помощь. Но Ганнибалу всё равно — он не чувствует ответственности и не собирается вытягивать её из этой ямы. Понятно, почему Уилл не замечал беременность Беверли — просто потому что она ему интересна не более чем подруга и коллега. Ганнибал точно так же мог пропустить пылающее горе Аланы. — Мы пришли потому, что тебе хватит продлевать больничный и замыкаться в собственной спальне, — строго говорит Ганнибал, будто бы в противовес её истеричному тону. — Я принёс тебе лекарства, самые безвредные, но их следует принимать регулярно, трижды в день. «А ещё тебе следовало бы помыться, ты просто не слышишь этот ужасный запах», давит в себе Ганнибал. — Попробуй чаще гулять с Пюрешкой, — советует ей Уилл. — Давай вместе прогуляемся в Друид Хилл, весна в разгаре, и парк утопает в цветах. Или можем покататься на лошадях, когда ты поправишься окончательно. Ты говорила мне, что любишь лошадей, особенно кормить их с рук. — Марго любила лошадей, — горько произносит Алана, вжимается лицом в колени, и её плечи снова содрогаются от приглушенных рыданий. — Насколько сильную антипатию не вызывали бы у меня госпитали, но Алана сама не вернётся к нормальному состоянию, — подводит печальные итоги Уилл, стоит им покинуть её дом. — Родители? — переспрашивает Ганнибал. — Живут в другом штате и довольно давно с ней не общаются, — сообщает Уилл. — Не знаю точных причин. Некоторое время они стоят молча рядом с припаркованными бок о бок машинами. — Даю себе срок неделю, — продолжает Уилл. — Затем следует принять более жёсткие меры. Я оттягиваю эту неделю достаточно давно. — Больше не желаешь быть её мужем? — не удерживается от иронии Ганнибал. Пожалуй, его насмешка граничит с грубым сарказмом. — У меня же есть ты, — Уилл говорит это спокойно, без страсти, будто бы констатирует давно известный и само собой разумеющийся факт. — Ты дуешься, не пишешь мне, не звонишь… мы в ссоре? — Ганнибал сам удивляется спокойствию, с которым произносит эти простые слова. Всего-то и стоило спросить. — Знаешь, чего я хочу. — В голосе Уилла слышится сталь. — Я думал, ты не любишь подачки, — вполне серьёзно отвечает ему Ганнибал. Разве это будет интересно, если он просто сольёт данные Фрэнсиса Уиллу. — Подачки — нет, жертвоприношения — да. Вот как мы теперь заговорили. Каждый раз Уилл удивляет Ганнибала, то собственной мягкостью, то собственной жестокостью. Сейчас он говорит предельно просто: «Хочу голову твоего псевдолюбовника на блюдечке». И Ганнибал знает, что не сможет ему отказать, когда Уилл ведёт себя как жёсткий, властный альфа, которого он увидел в нём с самого начала. — Мне казалось, что ты разозлился на убийство твоего бывшего соседа, — аккуратно начинает Ганнибал. — Я благодарен тебе за это. Вслед за признанием следует скупой, мужской поцелуй в щеку, сухие губы поверх сухой щеки. Ганнибал даже не сразу успевает сообразить, что произошло, ведь они не были с Уиллом так долго, что теперь самая невинная ласка кажется слишком интимной. Слишком драгоценным подарком. Именно в этот момент Ганнибал осознаёт, что ценит в Уилле не нечто конкретное, а всё и сразу, ценит каждый поцелуй, каждое касание ладони, обращённые к нему вопросительные взгляды и не менее колкие саркастические замечания. Если бы он желал найти это в разных людях, любой из них был бы только эрзац-Уиллом, дешёвой подделкой под оригинал, и ему лучше получить самый мелкий знак внимания от оригинала, чем целую жизнь и безумную влюблённость от подделок. — Я ревную, что ты скрываешь его от меня, — говорит наконец Уилл, и это признание даётся ему настолько же сложно, как и Ганнибалу было трудно произнести вслух постоянно вертевшийся на языке вопрос. Ганнибал обходит Уилла по кругу и они становятся друг напротив друга, а затем Ганнибал кладёт свои руки ему на плечи, так, как будто они танцуют. — Ты будешь готов принять мой следующий подарок? — спрашивает он, склонив голову набок, и на губах его играет лёгкая флиртующая улыбка. — Я попробую насладиться им сполна. Уилл говорит эти слова слишком грубо, слишком жёстко, в этот момент он напоминает воина, отправляющегося на войну. Его мужественность заводит Ганнибала точно так же, как и его чувственность, это две стороны одной медали, и без одного или другого Ганнибал не мог бы любить его настолько же искренне и безоглядно. Заводит, пьянит именно сам коктейль, нужное сочетание желаемых качеств в одном и том же человеке. Редкое совпадение, когда в довольно взрослом возрасте встречаются люди, настолько идеально подходящие друг другу. Их губы сливаются против собственной воли, и сложно сказать, кто первым потянулся за поцелуем — Уилл или Ганнибал, кажется, всё-таки Ганнибал. Ганнибал всегда будет любить его самую кроху сильнее. «Возможно, это не так уж и плохо», думает он, пока их влажные губы и языки на ощупь вспоминают очертания друг друга. Они целуются достаточно долго, пока их уединение не нарушает какая-то мамаша с коляской, неуместно появившаяся на парковке. Точнее, это им так неуместно целовать и тщательно вылизывать друг друга на парковке, кода можно найти более удобные и уединённые места. — Думаю, нам стоит взглянуть на картину Блейка, — говорит Ганнибал, когда они уже разъединили губы и даже отошли друг от друга на вполне приличное расстояние. — Ты должен знать, кого желаешь поймать. Картина на деле оказывается не такой уж большой. Служащая музея, Пола Харпер, как указано у неё на бейджике, приносит небольшой тёмный портфель, внутри которого находится акварель. Ганнибал внимательно следит за выражением лица Уилла, а сам Уилл — за аккуратными движениями пальцев женщины, когда она снимает картонную обложку, затем прозрачное, пластиковое покрытие. Наконец изображение предстает их взору. Глаза Уилла слегка расширяются, но он не высказывает ни восторга, ни удивления. Судя по тому, что они прилетели в Нью-Йорк и прибыли в Бруклинский музей в качестве специальных следователей по делу, проявлять лишние эмоции в понимании Уилла было бы непозволительно. Тем не менее Ганнибал уверен, что они с Уиллом видят одно и то же, когда смотрят на полотно — схватку силы и чувственности, тьмы и света. Дракон-исполин, поднявшись на задние лапы, угрожающе навис над распростёртой на земле женщиной, сдавленной кольцами мощного хвоста и молящей о пощаде. — Да, это именно его замысел, — мрачно и сосредоточенно произносит Уилл, глядя на изображение. Ганнибал изучает картину намётанным глазом искусствоведа, он замечает и собственноручную надпись Блейка, и два рыжеватых пятнышка на полях. — По-видимому, наряду с акварелью он использовал ещё и мел, — поясняет Пола Харпер, наблюдая за пристальным взглядом Ганнибала. В нём она, должно быть, выявила человека, не чуждого миру искусства. Она не знает, что Уилл на самом деле настолько же тонко способен чувствовать, видеть, воспринимать, просто не желает осведомлять окружающих об этой своей особенности. — Какое буйство красок, — восхищённо отмечает Ганнибал. — Именно поэтому нам приходится постоянно держать картину в светонепроницаемой папке. Мы редко выставляем её в зале, — продолжает свой благодушный лепет мисс Харпер. — Благодарю вас, — завершает просмотр Уилл, ему неловко, что они, в общем, без особой причины задерживали эту трудолюбивую женщину. Наверняка он оправдывает их поведение исключительно тем, что Поле самой приятно рассказывать историю картины каждому новому посетителю. — Пожалуй, мы пройдёмся по галерее, если вы не возражаете. Пола кивает. — Музей закрыт для посетителей по вторникам, но раз вы всё равно приехали, было бы недопустимым ограждать вас от прекрасного, — с энтузиазмом студентки-старшекурсницы сообщает она. — Красота исцеляет душу. Когда они покидают зал архива и остаются посреди пустого светлого коридора, насмешка на лице Уилла вполне явно говорит, что именно он думает об исцелении искусством, особенно о методах, применяемых Фрэнсисом. Любопытно, отличалось бы его мнение, если бы речь зашла о произведениях Ганнибала. — Постоянная коллекция этого уникального музея знаменита не только в США, но и во всём мире, — заводит речь Ганнибал, пока они следуют мимо вывешенных на стенах картин. — Здесь собраны памятники искусства и культуры разных эпох и народов, начиная от шедевров Древнего Египта и до наилучших образцов искусства современности. — Ты ведь желаешь говорить не об образцах мирового искусства, — прерывает его вдохновлённые лекции Уилл. — Ганнибал, ты ведь желал обсудить со мной демоническую сексуальность? Как ловко Уилл использовал его собственные слова и как чутко угадал его желание. — Я желал, чтобы ты взглянув на неё, прочувствовал её, — отвечает Ганнибал, не уточняя, что конкретно имеет в виду — картину или демоническую энергию. Уилл несколько раз быстро вдыхает воздух, каждый раз приближаясь всё ближе и ближе к закрытой воротником рубашки и галстуком шее Ганнибала. Почувствовал, Уилл не мог не почувствовать. — Да у тебя же течка, сучечка! — От удивления он произносит эти слова даже громче, чем планировал. Ганнибал вспоминает, как Уилл резко отрицательно высказывался против грязных словечек, но ведь если они неприятны Уиллу в отношении его самого, это вовсе не значит, что Уилл не будет их использовать в отношении Ганнибала. Это не означает, что Уилл не прочувствовал, не понял, не узнал, что Ганнибалу такие словечки по вкусу. Они переходят в большой зал, имеющий квадратную форму, и следуют по периметру, слева — колонны, справа — белая стена с отдельными прикреплёнными к ней полотнами, под каждым из которых размещена краткая справка с названием картины и именем автора. Течка — Ганнибал способен думать исключительно о ней. Средства не помогают, хоть он и не особо желал скрывать это состояние именно от Уилла. Точнее, от Уилла скрывать он и вовсе не хотел. Чего Ганнибал хочет — чтобы Уилл прижал его прямо в тени этой массивной белой колонны, спиной к произведениям искусства и лицом в твёрдую штукатурку. Обычно течка случается у него не часто, раз в полгода, но зато несколькими заходами. На этот раз неделю блаженства он потратил на разговоры с Фрэнсисом, а после чуть более недели перерыва очутился истекающим прямо рядом с Уиллом. Его тянет к Уиллу так сильно, что Ганнибал жалеет не только о бессмысленно потраченной течке на прошлой неделе, но и о всех своих течках за длинную жизнь. Почему он встретил Уилла только сейчас, как жил он все прошлые годы, не имея этого страстного влечения? Ганнибалу хорошо известно, как гормоны способны дурачить его воображение и чувственность, но отчего-то он уверен, что любовь и влечение к Уиллу не пройдут даже когда он будет полностью трезв. Из просторного зала они переходят в небольшое ответвление галереи. Вопреки традиции классических музеев, стены тут разрисованы вручную, изображения похожи на отразившиеся от падения солнечных лучей плакаты. Современное искусство — область, которую Ганнибал не особо-то жаждет понимать, да и энциклопедическая осведомлённость в этой сфере знаний у него хромает, поэтому он прекращает свои сопроводительные рассказы, краем уха слушая саркастические замечания Уилла. Мир теряет реальность, это всё — шутка, игра, а они — марионетки, игрушечные персонажи, заведённые и запущенные в этот большой картонный домик, игровые персонажи, не предвидящие поворота, который ожидает их в конце игры. Ганнибал бросает взгляд на пояс Уилла, он проверяет наличие кобуры, но Уилл расценивает этот жест неправильно. Или же, наоборот, понимает его слишком верно. — Трахнуть тебя в конце коридора? — спрашивает он, когда даже Ганнибал перестаёт делать вид, что ему интересно изучать тонкости и сюжетный замысел представленных экспонатов. То ли он смотрит настолько томно, то ли источает слишком уж сладкий запах, а может даже невольно повиливает бёдрами… Так или иначе, Уилл всё понимает. — Полагаешь, в коридорах музея отсутствует видеозапись? — иронизирует Ганнибал, хоть самому ему сдерживаться уже невмоготу, ещё немного, и смазка потечёт по ногам. — Хороши же мы будем, когда руководство музея сплавит папочке Джеку видеозапись нашего активного расследования. Уилл никак не реагирует на сказанное, только ровными шагами направляется к плану эвакуации, а затем, настолько же не спеша — в конец коридора. Туалет — самое простое решение, как бы не претила чистоплотному Ганнибалу привычка Уилла трахаться в подворотнях и клозетах. По правде сказать, в молодости Ганнибала бывало и похуже, но это не значит, что он получал удовольствие, отсасывая за деньги в уборной. Дверь резко захлопнута на защёлку, а Ганнибал прижат лицом к двери. Почти так же, как он мечтал прежде, разве что за спиной у него не висят картины, что, в общем-то, небольшая потеря. Ганнибал стиснут в объятиях Уилла подобно тому, как женщина на картине находилась полностью во власти дракона, окутанная его цепким мощным хвостом. Это происходит не с каждым партнёром и далеко не всегда, но в данный момент времени, с Уиллом, Ганнибал полностью наслаждается собственной беспомощностью. — Я трахну тебя прямо здесь и сейчас, — Уилл шепчет ему на ухо такие банальные слова, но в его исполнении они заводят и возбуждают. Обычно, чтобы получить полное удовлетворение от жизни, Ганнибалу всегда требуется нечто дополнительное. Он рано привык к обыденности повседневной жизни, что истинное удовольствие приносят только изыски и деликатесы. Дорогие костюмы, изысканные блюда, редкие ингредиенты… Даже в сексе Ганнибал предпочитает либо нестандартных партнёров, либо нестандартный подход к самому процессу. Именно по этой причине его шкафы полнятся многообразием чересчур стильных костюмов, а ящичек возле кровати — разнообразием интимных игрушек. И только Уилл другой. Уилл простой, но он умеет видеть, чувствовать и понимать куда более глубоко, чем многие представители высшего света. Естественность, которую Уилл объявил своим гимном, вовсе не равняется неотёсанности привычных Ганнибалу обывателей. Если Ганнибал похож на хамелеона, меняющего цвет облачения, то Уилл окончательно определился со своей внутренней сутью, ему просто не нужно выбирать, искать нечто новое, изысканное, дополнительное. Резкая, едкая зависть сжигает Ганнибала изнутри, когда он понимает, что Уилл в своей естественной чистоте куда более богат и гармоничен, чем все пошитые под заказ костюмы Ганнибала. Чем его самый главный человеческий костюм, который рядом с Уиллом даёт трещины и показывает настоящего Ганнибала. Хотя каков он настоящий? Желание убивать — его истинная суть, но желание сверкать в высшем обществе, играть и находить новых и новых жертв, вовлечённых в его тонкие игры… разве всё это не является самим Ганнибалом. Что останется от него, если придётся отказаться от всего многообразия придуманных им образов и игр? Ганнибал знает, что Уилл никогда не станет требовать от него подобного. «У меня есть то, что ты не можешь себе позволить со всеми своими деньгами», произнёс однажды Уилл, и только сейчас Ганнибал понимает истинную суть этих слов. Он так долго взращивал собственную индивидуальность, обособленность и экзотичность, что быть простым смертным счёл бы для себя практически оскорблением. Тем более любой партнёр, который хотя бы посмел заикнуться о стиле жизни Ганнибала, был бы сразу, незамедлительно и полностью исключён из его жизни. Но если бы Уилл попросил, предложил, пожелал, чтобы Ганнибал превратился в простого обывателя, он бы с удовольствием отказался от всех своих масок и выбросил бы все свои костюмы в пользу других жертв светского образа жизни. Что, если бы он надоел Уиллу после этого и остался у разбитого корыта? В мыслях Ганнибала не существует той версии развития событий, при которой они вынуждены будут расстаться, при всём своём богатом воображении он даже не может представить себе минуты их расставания. Осколки сердца, тёплые, пульсирующие, растекающиеся красным по полу. Сейчас не время думать на философские темы, решает он отстранённо. Не в ту минуту, когда всё его тело сжато, опутано руками, ногами и языком Уилла подобно щупальцам гигантского спрута. Не сейчас, когда Ганнибал от возбуждения забывает дышать, а его сердце пропускает удары. Он трепещет под Уиллом подобно тому, как слабый, зависимый омега трепещет в объятиях мощного, грозного альфы. Как мало мужественность и чуткость зависят от физиологического пола, каким смешным в итоге оказался накачанный и татуированный Фрэнсис, и каким жёстким и мужественным — от природы чувственный и тонкий Уилл. Как страстно Ганнибал сейчас жаждет их столкновения, битвы за него — слабого, уязвимого омегу, который полностью отдастся на волю победителя. Сильнее всего он желает, чтобы Уилл победил. Тем временем руки облапывают всё его тело, шарятся по спине и плечам, властно сжимают бёдра и ягодицы. В отличие от похотливых омег, Уилл будто бы специально минует привычные эрогенные зоны, вместо этого уделяя внимание общему возбуждению. Смазка уже стекает вплоть до колен, насыщенный запах распространяется по помещению. Ганнибал вспоминает тот вечер, когда у Уилла внезапно началась течка, и его сладкий аромат наполнил весь дом. Так и сейчас Ганнибалу кажется, что его собственный запах наполняет не только клозет, он течёт по коридору музея, проникает в тонкую прослойку воздуха между белой стеной и висящими на ней картинами, а потом проходит между массивными колоннами, рассеивается по громадному залу. Правду ли говорят, что альфа способен выявить своего омегу по запаху? Странно, что Ганнибал настолько возбуждён, ведь Уилл даже и не думает залезать ему в трусы, а всего лишь грубо и ритмично прижимает к стенке, да нежно играется язычком с его ушной раковиной. Когда язык проникает в самую глубину уха, и Уилл практически трахает его ухо языком, Ганнибал готов кончить от одного этого прикосновения. Его посещает мысль о том, что это эрзац-соитие может на деле оказаться изощрённой местью со стороны Уилла — что если он так и не отымеет Ганнибала, а просто поиграет с ним и отпустит на свободу? Выдержит ли Ганнибал всё время их полета в самолете, если до этого вообще дойдёт дело? — Ты беспокоился о моём детстве, а что твоё? — внезапно начинает говорить Уилл, и Ганнибалу сразу же становится не по себе. Он настолько уязвим, раскрыт сейчас, не только физически, но и морально, что любое слово способно задеть, поранить его. Тяжёлая альтернатива — либо никому и никогда не открываться, либо же, открывшись, всегда бояться ранений, острого шипа, входящего в уязвимую плоть. — Скажи мне какую-либо фразу из тех, которыми к тебе обращались тогда, в детстве. Не составляет особого труда понять, что Уилл спрашивает, а точнее допрашивает Ганнибала относительно времени, проведённого им в приюте. Это последнее, о чём Ганнибал желал бы думать в любой момент времени, а конкретно в минуту высшего возбуждения — особенно. Разве есть нечто возбуждающее в том, чтобы чувствовать себя униженным сторонними хамами, быть вынужденным подстраиваться под их строгую и насквозь глупую иерархию. Но в чувстве собственной беспомощности до недавнего времени Ганнибал также не находил ничего возбуждающего. — Ганнибал, я жду, — строго произносит Уилл, и Ганнибал понимает, что никак не может его ослушаться, просто не способен ему отказать. Как бы ни было неприятно вспоминать прошлое и выполнять указания, которые ему категорически не хочется выполнять, страх потерять Уилла, потерять установившуюся между ними возбуждающую близость оказывается гораздо сильнее. — «Снимай штанишки, омежка», — Ганнибал произносит эту фразу практически шёпотом, слова едва различимы, и он боится, что Уилл потребует повторить это выражение ещё раз, погромче, но, к счастью, требование не поступает. Жар покрывает его щёки, и Ганнибал ловит себя на том, что краснеет настолько густо, как не краснел даже во времена своего трудового стажа на панели. В принципе, тогда ему было попросту всё равно. Происходит нечто странное для текущей ситуации — Уилл обнимает его крепко-крепко, не как любовник, а как любимый человек, по-братски, сочувствующе, но стоит Ганнибалу привыкнуть к новому ощущению, как оно тут же меняется на похотливые полапывания. Точно так же неожиданно Уилл переходит на откровенно пошлые прикосновения, попросту говоря, наконец расстёгивает пояс и стягивает с Ганнибала брюки вместе с бельём. Казалось, Ганнибал только и ждал такого вот поворота событий, но с изменившимися исходными данными он решительно не знает, что ожидать. Нет, он знает, что собирается проделывать с ним Уилл, вот только не знает, получит ли от этого лошадиную дозу возбуждения или же, наоборот, усугубит покрытую коркой прошлого психологическую травму. — Снимай штанишки, омежка, — грубо и нарочито громко говорит ему Уилл. Если кто-то караулит их под дверью, он вполне способен услышать эту не допускающую прочих вариаций фразу. Пальцы Уилла скользят внутрь, сразу несколько, Ганнибал даже не способен анализировать происходящее детальнее по причине накатывающего на него стыда и возбуждения одновременно. — Какая у тебя сладкая, влажная дырочка, — продолжает насиловать его уши Уилл, правда, лучше бы он насиловал языком, а не словесно. — У тебя же течка, омежка? Ганнибал резко и неожиданно дёргается от произнесённых Уиллом слов, он говорит их с тем же тембром и интонацией, с которой к нему обращались похотливые малолетние альфы, чей мозг был задавлен собственным спермотоксикозом. Наверняка Уиллу самому приходилось отбиваться от этих мерзких, калечащих душу фраз, и мысли об этом делают Ганнибалу куда более больно, чем воспоминания о собственном унижении. С одной стороны, удивительно, как он, психопат, казалось бы, переживает чужую боль куда чувствительнее, чем свою собственную, с другой, если в воображении Ганнибала Уилл принадлежит ему ещё со времен первых лекций о Подражателе, тогда неудивительно, почему Ганнибал зол от одной мысли о том, что кто-нибудь мог домогаться того, что принадлежит ему. Ганнибал дёргается под ним резко и быстро, прикосновения доставляют гораздо больше боли, чем так долго ожидаемого удовольствия, но Уилл не ослабляет хватки, выкручивая правую руку Ганнибала своей левой рукой и при этом одновременно растрахивая его пальцами. Пошлый хлюпающий звук, когда Уилл имеет его на полную, погружая пальцы глубоко, по самые костяшки. В придачу ко всему, он ещё пытается раздвинуть их внутри, расширяя и без того нещадно растраханную дырку Ганнибала. — Ты же создан только для того, чтобы раздвигать ноги и удовлетворять наши потребности, омежка, — Уилл продолжает его насиловать всеми допустимым методами, морально точно так же, как и физически. — Не ломайся, тебе же понравится, мы знаем. Не в силах больше выносить это унижение, эту пытку, Ганнибал вырывается, но не так-то просто это сделать, когда твои ноги раздвинуты, руки согнуты за спиной, а простату массируют настойчивые твёрдые пальцы. Он думает ударить Уилла затылком или совершить ещё один из своих коронных номеров, но в итоге понимает, что менее всего желает причинить ему значимую боль, и ещё менее — вырываться не показательно, а по-настоящему. — Знаешь, что думаю я? — продолжает Уилл, но Ганнибал уже прекратил ждать от него пощады. Пусть насилует его, унижает, бьёт, делает всё, что пожелает, лишь бы эта горько-сладкая пытка никогда не прекращалась. Ганнибал желает кончить поскорее, но считает, что может вынести немного, ещё совсем немного. — Я думаю, что эта дырочка дана тебе не для детей, не для альф и не для того, чтобы работать обслуживающим персоналом, она дана тебе исключительно для твоего собственного наслаждения. Когда Ганнибал наконец кончает, по его щекам текут слёзы. Они отряхиваются почти по-деловому. Пусть Ганнибалу кажется, что прошла вечность, на самом деле они трахались не более получаса, ну максимум, со всеми допущениями, минут сорок. На видеокамерах это и вправду будет выглядеть подозрительным, но данный вопрос волнует Ганнибала не в первую очередь. Его волнует, сработала ли так тщательно построенная им ловушка. Когда дверь наконец открывается, на пороге они встречаются лицом к лицу с Фрэнсисом, стоящим всего на несколько метров дальше по коридору. Он отошёл, по всей вероятности, не желая подслушивать все высказанные Уиллом пошлости. Тем не менее его лицо сообщает, что услышал он более чем достаточно для того, чтобы принять решение. Это происходит за долю секунды, Фрэнсис направляет пистолет Ганнибалу в живот, но Уилл прикрывает его своим телом и стреляет на поражение. Ни одной лишней мысли, ни одного лишнего движения, будто бы только произошедшее соитие полностью прочистило его голову. Фрэнсис падает на пол и роняет пистолет, Уилл подбегает и резко отталкивает оружие в сторону. Когда на звук стрельбы прибегают взволнованные сотрудники, почему-то даже без сопровождения охраны, Фрэнсис уже не дышит. Он лежит на полу на спине, и растекающаяся из его сердца кровь узором напоминает расправленные драконом крылья.