Чувства и чувственность

— Надеюсь, они не будут искать у меня под ногтями твою смазку, — едва заметным шёпотом произносит Уилл. Он помогает снять Ганнибалу пиджак, а затем поглаживает его волосы. Жест исключительно дружеский, успокаивающий, не привлекающий излишнего внимания. История повторяется — Ганнибал сидит на лавочке в музее, недалеко от только что свершившегося убийства, Уилл стоит рядом и гладит его по волосам. Местная полиция оградила лежащий на полу труп Дракона, из Куантико уже вылетели эксперты ФБР. Уиллу будет нетрудно пояснить, почему он стрелял на поражение, ведь обычно Фрэнсис убивал, сразу целясь в голову. Тут никакой бронежилет не поможет, да и не были они вовсе в бронежилетах. — Никогда прежде не чувствовал потребности быть спасённым, — произносит Ганнибал предельно кокетливо, глядя на Уилла снизу вверх абсолютно невинными глазами. — До сегодняшнего дня. — Я не тот альфа, которого ты ищешь, — холодно и отрешённо сообщает Уилл, как будто бы только что случившееся между ними было не более чем сеансом терапии. Он не задаёт вопросы про Дракона, да тут и не уместно обсуждать все подробности. Уилл будто бы отстраняется от происходящего и точно так же отстранённо поглаживает его мягкие, русые с лёгкой проседью волосы. Ганнибал выгибается, потирается, подставляется его поглаживаниям, и делает это достаточно открыто, разве что не так, как за плотно захлопнутыми дверями туалета. Учитывая факт, что они оба омеги, в их прилюдных ласках нет ничего пошлого или вызывающего, особенно если помнить, что менее часа назад оба висели практически на волоске от гибели. Ганнибал полностью отдаётся собственным тактильным ощущениям, превращаясь в одну сплошную нежность и податливость. Ласки после оргазма всегда божественно приятны, но если альфы обычно грубо таскали его за волосы, то Уилл поглаживает с родительской заботой. Нежно, заботливо, подобно тому, как гладят ребенка или только что отлучённых от мамы-кошки котят. На самом деле Ганнибал даже не против чуточку погрубее, но не на глазах у всех служащих музея всё-таки. В конечном итоге Уилл считывает его язык тела и с силой сгребает жёсткими пальцами короткие волосы. — Так неймётся? — спрашивает он, прищуриваясь и оценивая Ганнибала сверху вниз. Ну для минета здесь определенно не место. Уилл отпускает его волосы, когда вдалеке коридора виднеется грозная фигура Джека. Прерванный разговор продолжается у Ганнибала дома. Уже достаточно тепло, разве что ночи холодные, но вот конкретно сегодня им захотелось провести вечер у камина, распивая изумительное розовое вино. Камин потрескивает огоньками, а Уилл смотрит на любовника точно так же, как смотрел в музее — сверху вниз. — Ты помнишь реакцию Джека, когда на видеозаписи мы вдвоём вышли из уборной? — спрашивает Ганнибал. — Да не было у него никакой особой реакции, мало ли что, — отнекивается Уилл, а затем смеётся. — Видимо, Джек просто не засёк время, которое мы находились внутри. Он подходит ближе, опираясь на стол для рисования, за которым сидит Ганнибал. Карандаши разложены в беспорядке — целый вечер он желал нарисовать их быстрый поединок с Драконом, но так и не смог найти нужный угол и композицию. Уилл кладёт руку на его подбородок, и Ганнибал по-вампирски присасывается к запястью, глядя на Уилла похотливо, исподлобья. Недалеко до ещё пары неглубоких порезов. — Именно, никак не отреагировал, — возвращается он к прерванному разговору. — Помнишь, точно так же было после… — Убийства Абеля? — продолжает за него Уилл. — Согласен, с того времени прошло будто бы не пару месяцев, а лет сто. — Перед нашим первым сексом, — поправляет его формулировку Ганнибал. — Когда мы оба являемся омегами, никому и в голову не придёт, что мы можем потрахаться. Знаешь, я сначала был очень разочарован, узнав, что ты омега, но сейчас… Он ищет слова и не находит нужных, так редко в жизни ему не хватает нужных слов, особенно когда речь идет о тех вещах, которые внутри него сформулированы детально и ясно. В этом-то и дело — обычно Ганнибал использует слова как украшение, как мишуру, попытку добавить своим речам изысканности, а разговору — плавности. И вот оказывается, что Ганнибал использовал слова так часто и настолько вычурно, что для выражения грубой истины они попросту не годятся. — Что изменилось сейчас, Ганнибал? — мягко переспрашивает Уилл. — Поменялось исключительно моё восприятие, — он начинает говорить и не может остановиться. — Только с тобой я осознал, что никогда не мог бы полюбить альфу, полюбить целиком и полностью, раствориться в нём, как растворяюсь в тебе. Это были бы эрзац-чувства, и мне всегда было бы их недостаточно для полного удовлетворения. Ты равняешься мне, ты моё отражение точно так же, как я твоё, сколько бы отличий не было в наших мирах, у нас всегда есть один общий язык, на котором мы поймём друг друга в любом из случаев. За этот короткий период нашего расставания мне пришлось осознать то, в чём я долго отказывался признаваться самому себе — мою жажду по тебе не удовлетворить ни сексом, ни убийством, сколько бы я не пытался организовать первое либо второе. Просыпаться с тобой, играть с тобой, смотреть на мир твоими глазами… хотя бы изредка. Это имеет так мало общего с тем, что люди примитивно называют влечением. Мы похожи, Уилл. — Мы похожи? — переспрашивает он, и сердце Ганнибала сжимается в тисках, сердце Ганнибала распадается на части, пульсирует, бьётся, не желая останавливать свои мучительные удары. — Я не убийца. — Разве? — Ганнибал переспрашивает прежде, чем успевает об этом подумать. — На чьих руках кровь Гаррета, Джейма, Абеля, Мейсона, Фрэнсиса? Ты убивал и будешь убивать дальше, Уилл. Потому что это в твоей природе. Убивать в твоей природе точно так же, как и чувствовать, одно не исключает другого, и я подсознательно всю жизнь искал человека, который будет сочетать присущие мне черты, который будет способен познать и понять меня. — Подсознательно? — удивлен Уилл. — Ты просто придумал, что любил меня всю жизнь. Тебе самому так хочется верить в эту легенду. — Имаго, — с выражением произносит Ганнибал. — Образ возлюбленного, погребённый глубоко в подсознании, он находится с нами всю жизнь до самого момента роковой встречи. — Я убиваю только убийц, — Уилл отстраняется, и этот тактильный разрыв для Ганнибала болезненнее пореза ножом. — Ты хорошо понимаешь меня, и для меня мои жертвы тоже уродливы, пусть абсолютно не в той степени, в которой ты считаешь уродливыми людей, — возражает он. — У нас одна суть, просто разные критерии отбора, не так ли? — Тебе просто нравится убивать, и мотивы скорее вторичны, — говорит Уилл, и Ганнибал нехотя осознаёт правдивость его слов. Любая горькая правда сейчас лучше сладкой лжи, в его жизни было полно отношений, построенных если не на открытом обмане, то на полном утаивании своей настоящей, тёмной стороны. — Грубость окружающих всегда вторичный мотив на фоне твоего желания поразвлечься. — Тогда мы всё равно похожи с тобой, Уилл? Ганнибал заглядывает в глаза, в которых отблеском пляшут огоньки пламени. — Хорош трепаться, — Уилл уходит от ответа, но его недовольно-смущённый вид — признание правдивости только что прозвучавших слов. Он кладёт Ганнибалу руку на плечо, а затем заставляет подняться и снимает с него пиджак. Расстёгивает жилет, затем пуговицы на рубашке, потом брюки. Его движения настолько властные и уверенные, что Ганнибал даже не допускает мысли о том, чтобы ему помогать в чём-либо, кроме как послушно освобождаться от слишком большого количества лишней одежды. Они стоят рядом с камином, и воздух тёплый, но Ганнибалу и на морозе было бы жарко от пылающего внутри возбуждения. В конечном итоге он оказывается полностью обнажён, точнее, не совсем полностью — на рукавах висит расстёгнутая рубашка, а на ногах — шёлковые носки. Как ни странно, столько людей за всю жизнь видели Ганнибала обнажённым, и только Уилл — ни разу. Они спали постоянно в одежде, и в душ ходили по отдельности, и вот Уилл просто стоит и рассматривает его — уже немолодое, но всё ещё привлекательное тело. Слишком изящное и гибкое для его возраста, слишком волосатое для омеги, Уилл всего лишь смотрит, а Ганнибал уже горит огнём от того пакостного чувства возбуждения, которое часто бывает смешано со стыдом. Рассматривая его, цепляясь взглядом за его тело, трогая его взглядом, Уилл остаётся неподвижен и молчалив. Затем он показательно властно закатывает рукава рубашки цвета хаки, укрепляет их у локтей, и на этом его подготовка оканчивается. Ганнибал прекрасно понимает, что последует дальше, и тем не менее ему любопытно, как именно это произойдет, в какой позе, и понравится ли ему точно так же, как в прошлый раз. В это время Уилл окидывает взглядом помещение, медленно, оценивающе, затем цепкой хваткой берёт руку Ганнибала чуть повыше запястья и заставляет его устроиться на ближайшей софе — локтями на спинке, коленями на сиденье. Несмотря на то, что Ганнибал занял позицию со знанием дела, Уилл всё равно поправляет его немного на свой лад, слегка нажимая ладонью на поясницу и раздвигая коленом ноги пошире. Не то чтобы прежде им было неудобно, а просто Уилл вынужден продемонстрировать власть, забрать её у Ганнибала полностью, заставив последнего исключительно покоряться его воле. Отдаваться Уиллу сладко, думает Ганнибал, выгибаясь и подставляясь ожидаемому наслаждению. По задней части его бёдер стекает смазка, а ещё на ней пляшут отблески пламени, любопытно, каково Уиллу видеть кого-то в такой позе, делал ли он подобное прежде, до Ганнибала? Не только приятно, но и больно, думает Ганнибал, когда пальцы проникают внутрь, резко и властно. Левой рукой Уилл придерживает его за бёдра, коленом фиксирует коленный сгиб с другой стороны, а пальцами правой руки не просто имеет его, а скорее потрошит изнутри. Ладонь погружается практически полностью, один большой палец остается снаружи, и вроде было и хуже, но Ганнибал уже отвык от практики секса за все это время. Непроизвольно вспоминается соитие, когда его разрывали два члена одновременно, и сейчас приходит осознание, что Уилл ведь тоже знает об этом. Знает, что Ганнибал участвовал в групповом сексе, знает что Ганнибал имел отношения с женщиной, знает, что Ганнибалу приходилось работать в сфере интимных услуг. Внезапно ему стыдно от всех этих фактов одновременно и от каждого из них по отдельности. Ганнибалу прежде никогда не бывало стыдно. — Я не уверен, что у тебя получится, — говорит Ганнибал, чтобы сказать хоть что-нибудь. Не то чтобы он сомневается в умениях Уилла, не то чтобы он сомневается в собственном возбуждении, просто сейчас он слишком много думает, чтобы сконцентрироваться на чём-то одном — на доставляющих неземной кайф бесцеремонных движениях. В ответ на его утверждение Уилл только усиливает амплитуду, а затем с явным наслаждением и куда более бесцеремонно сжимает рукой левую ягодицу и отводит её в сторону, чтобы иметь возможность наслаждаться картиной в полной красе. — Молчи! — выговаривает ему Уилл, не грубо, просто приказательно, но всё же тянется к его члену и начинает его легонько надрачивать. Он движется медленно и не до конца, сжимает основание члена, потом проводит рукой вверх и возвращается, не достигнув головки. Это мучение какое-то, а не мастурбация, и Ганнибал вынужденно виляет бёдрами, желая потереться об руку Уилла, позволить тому выдоить его до конца. Уилл прерывает его движения, надавливая коленом сильнее, и Ганнибалу приходится слушаться высказанного таким образом приказа. Когда рука всё же сжимает головку, Ганнибал практически кричит от удовольствия. Непривычно, чтобы это делал другой человек, то есть, так же было когда-то давно, много раз, но тогда Ганнибалу казалось, что он контролирует ситуацию, а сейчас настолько невыносимо сладко, что не до соблюдения условностей. Ещё хотя бы пару движений — и он бы с удовольствием излился в сжимающую его руку Уилла. Оргазм, сладкий, ошеломляющий оргазм — единственное, о чём может думать Ганнибал, позабыв свой прежний, абсолютно несоответствующий ситуации стыд. Но оргазм не наступает. С садистским удовольствием Уилл тащит его на пол и вдавливает лицом прямо в грубую щетину ковра. Возбуждение Ганнибала зашкаливает, сочащаяся с избытком смазка капает на ковёр, на лодыжки, пачкает даже шёлковые носки, любезно оставленные на нём Уиллом. Задница приподнята вверх, внутри вовсю орудуют пальцы Уилла, хочется стонать нечто неприлично-громкое вроде «Выеби меня, окончательно выеби», но слова застревают в горле, ведь Уилл приказал молчать, ведь Ганнибалу самому немного не по себе просить, умолять о подобном. Кончая невероятно сладко и сказочно, Ганнибал просто падает на пол и заваливается на бок, невинно поджимая под себя ноги. Он чувствует, как оргазм проходит по его телу, как мышцы внутри рефлекторно сжимаются, сначала пульсирующие движения проходят сильно, потом слабее, слабее, подобно тому, как затихает эхо или морская волна. Ганнибал невольно считает секунды, ему любопытно, как долго будет длиться это послевкусие. Уилл отправляет его в душ раньше, чем пульсация затихает. Казалось, ничего более сладкого Ганнибал не испытывал прежде, ведь раньше он никогда не занимался сексом с человеком, которого искренне любил. Тем не менее, возвращаясь в их супружескую кровать, Ганнибал понимает, что жажда не угасла, и он хочет ещё. — Ты знаешь, где лежит, — игриво обращается он к Уиллу. Тот тоже разделся, оставшись в одной майке и трусах. — Если хочешь ещё, то только от моих пальцев, — обламывает его намерения Уилл, даже не взглянув на него толком, всего лишь окинув мимолётным взглядом. — Когда у тебя течка? — интересуется Ганнибал в ответ. — Бывает часто, но буквально пару дней, — небрежно и, кажется, слегка нехотя отвечает Уилл. — У меня неделя, перерыв, потом ещё неделя, — делится с ним Ганнибал. Ох, неделю такого безумия выдержать будет нелегко. — Зато весьма редко, раз-два за полгода. Когда ты ожидаешь следующий раз? — На будущей неделе, — пришла пора Уилла смущаться. Он только что вёл себя как заправский альфа, а тут раз — и его расспрашивают о собственных течках. — Возможно, мы даже успеем, — коварно улыбается Ганнибал. — Я был бы невероятно счастлив, если бы мы могли разделить наше удовольствие вместе. Не получив никакого ответа, ни положительного, ни отрицательного, Ганнибал от слов приступает к делу. Он призывно ложится на спину и привычным движением поджимает ноги, согнув их в коленях и раздвинув в стороны. В кабинете Джека пахнет старыми бумагами и моющим средством. Тот самый кабинет, в котором они с Уиллом впервые познакомились и также впервые поругались. Сейчас они не чужие друг другу, но в присутствии окружающих пытаются выглядеть если не полностью чужими, что у них не получится никогда, то по крайней мере просто приятелями и коллегами. Не так-то легко не смотреть на руки Уилла после всего того, что он вытворял с ним прошлой ночью. Сбоку от стола стоит Прайс, он держит в руках пару папок с какими-то документами. По лицу Джимми понятно, что он знает все эти выводы наизусть и не любит, когда кто-то суёт нос в его работу. И да, одеваться он стал значительно лучше, значит, Беверли не обманула касательно изменений в его личной жизни. — По традиции у нас хорошая новость и плохая, — произносит Джек, по-командному складывая руки перед собой. — Две плохих и две хороших, — уточняет Прайс, кивая в сторону слушателей. — Итак, первая хорошая новость, — начинает Джек. — Экспертиза огнестрельного ранения, записи с видеокамер, свидетельские показания работников музея — вся совокупность фактов подтверждает изложенную вами версию событий. Вы чисты. Ганнибал облегчённо выдыхает, Уилл остаётся спокоен. Он-то знает, что Ганнибалу не было страшно за него, он просто играет на публику, точнее, играет его человеческий костюм. — Не знаю, как ты додумался делать засаду в музее, — обращается их начальник конкретно к Уиллу. — Но эта затея сработала. Не рискуй больше так собой. И Ганнибалом. Джек говорит последние слова настолько искренне, что Уилл даже не может ничего возразить поначалу, только в недоумении открывает рот. Видать, он рассчитывал, что Ганнибал придумает какую-то версию, а они с Ганнибалом за позапрошлые сутки даже ни разу об этом не подумали. Было как-то абсолютно не до этого. А прошлый день Уилл отсыпался у себя дома, получив заслуженный выходной среди недели. — Это счастливое совпадение, — решается произнести Уилл первое, что приходит ему в голову. — Быть может, мы просто оказались одновременно в одно и то же время в одном и том же месте, или же Фрэнсис следил за нами или мной, как следователем, ведущим его дело. Вездесущая Фредди Лаундс всегда мастер сливать любую конфиденциальную информацию. На лице Джека не отражается понимание, но он и не выдвигает никаких подозрений, Прайс с недоумением качает головой. — Вторая хорошая новость, Фрэнсис Долархайд — это Зубная Фея, — вступает в дискуссию Джимми. — Или теперь он во всей жёлтой прессе известен под именем Красного Дракона. — Слава достигла его исключительно посмертно, — отмечает Ганнибал. — Пожалуй, убийце бы это даже польстило, сравнивай он себя с кем-то из великих живописцев. — К счастью, ФБР тоже не обошла слава, — берёт инициативу Джек и покровительственно смотрит на Уилла. — И это полностью твоя заслуга. Совпал отпечаток пальца, фоторобот, анализ ДНК слюны, вставная челюсть. — Дома у него обнаружена не только челюсть, но и вообще масса интересных вещичек, — с выражением оперной дивы Джимми закатывает глаза. — Репродукции картин, разбитые зеркала, видеозаписи убийств… — Он всё-таки снимал их, да, — сощуривает брови Уилл. Странно, как он не додумался до этого прежде. Что ещё можно было делать всё это время, ведь если Фрэнсис не унёс с собой никаких трофеев, должен же он иметь нечто, напоминающее ему момент его наивысшей славы и величайшего наслаждения. — Трофеи? — переспрашивает Ганнибал. — Женское бельё, по всей видимости, жертв, — констатирует Джимми. — Его пропажи никто не мог заметить, если вся семья мертва, а полки не выглядят разграбленными. — Мы не ошиблись касательно Фрэнсиса Долархайда, ты не ошибся. Когда Джек расхваливает Уилла настолько, это обозначает не только то, что он сам получил похвалу от начальства, но и то, что теперь возникли новые проблемы. Ганнибалу даже известно, какие именно проблемы, а вот Уиллу эти новости пока что не были доступны. — Теперь у нас два новых дела, — показательно вздыхает Прайс в продолжение его мыслей. — Первое — об уничтожении произведения искусства, — отвечает Джек на вопросительный взгляд Уилла. — Вы были последними посетителями, которые любовались акварелью Блейка. Работницу музея, Полу Харпер, нашли рядом с папкой в бессознательном состоянии, предварительно, под угрозой жизни, она стёрла записи видеокамер. Фрэнсис не стал её убивать. Вот только судьба картины так и осталась неизвестна — он вышел в коридор уже без неё. — Он съел её, — запросто отвечает Уилл. Легко было догадаться, зная, что именно Ганнибал мотивировал его на этот поступок. — Проверьте анализ бумаги в желудке, это единственный вариант, если ваши предварительные поиски в музее не принесли результат. Джимми пожимает плечами и уже готов звонить в отдел лаборатории, но Джек останавливает его едва заметным жестом. — Дракон, пожирающий Дракона, — с нескрываемым сарказмом выплёвывает Уилл. — Какая необычная форма каннибализма. И Джек, и Джимми вполне разделяют его негодование, вот только они не знают, на кого оно направлено на самом деле. Они не знают, что Уилл дико ревнует. Кроуфорд хмыкает, показывая неуместность подобных шуток на рабочем месте, и возвращается ко второй плохой новости. — Обращение Долархайда в «Криминальном Сплетнике» дошло до адресата, Потрошитель не оставил его пламенную любовь без ответа. — Ганнибал замечает, как перекашивается лицо Уилла на этих словах, и дело вовсе не в том, что Джек делает то, что несколькими минутами ранее осуждал. — Ответ он получил тоже посмертно, — говорит Прайс. — Этим утром напротив дома Долархайда обнаружена распятой его бывшая подруга и коллега — Реба Макклейн. — Любовница? — слишком резко переспрашивает Уилл. — Судя по свидетельствам, просто коллега, — продолжает Джимми. — Доллархайд, который считал своё косноязычие изъяном, выбрал себе в близкие подруги не просто темнокожую девушку, а в придачу ещё и слепую. Несколько дней она не выходила на работу, убийце легко было застать её одну дома. Фрэнсис говорил коллегам, что заносит ей тёплый суп на ужин, Реба вполне могла перепутать шаги и случайно открыть дверь незнакомцу. Непонятно только, за что её было убивать, ведь она даже не могла видеть похитившего её. «Тебе просто нравится убивать, и мотивы скорее вторичны. Грубость окружающих всегда вторичный мотив на фоне твоего желания поразвлечься». Принимая из рук Джимми фотоснимки, Уилл пристально вглядывается в них. Его зрачки бегают, изучая представшее перед ним произведение искусства, которое Джек уже записал в список новых творений Потрошителя. Да уж, трудно было бы не заметить, его почерк более чем узнаваем. Руки убитой разведены в стороны, на ней золотого цвета вечернее платье, тёмные кудрявые волосы покрыты золотым, складки пылающей огненной ткани уложены за её плечами подобно крыльям. Даже на закрытых тёмных веках виднеются ослепительно золотые тени. — «Большой Красный Дракон и женщина, одетая в солнечный свет», Уильям Блейк, — подводит итоги Уилл. Понимает ли он, что своими словами убил Ребу Макклейн? Пусть она не являлась девушкой Фрэнсиса, но Ганнибалу хотелось убить её так же, как Уиллу хотелось убить Дракона. Ревность и желание убивать, не более того. Уилл осуждал морализаторские убийства Потрошителя, Уилл утверждал, что Ганнибалом руководит слепое желание убивать — пусть теперь поглядит на плоды деяний рук своих. Уилл не смотрит на него, только на Джека, перехватить взгляд становится решительно невозможно. — Почему её убили? — спрашивает его начальник, и по лицу Уилла заметно, что он не знает, как правильно ответить. — Какое значение имеет для Потрошителя эта инсталляция? — Развлечься, — отвечает Уилл и сразу же попадает в точку. — Всё, что он делает, делает исключительно для того, чтобы поразвлечься. Это же попросту забавно — установить инсталляцию перед натыканным полицейскими домом, умудриться провернуть всё это ночью. Двор большой, и сделать это гораздо проще, чем перед музеем в Нью-Йорке. Я гарантирую, он смотрел, как первые лучи солнца освещают её тело. Она обращена к востоку, не так ли? Прайс кивает. Это было прекрасное зрелище, Уилл. Как жаль, что ты не мог видеть этого, а видео с телефона не способно было бы передать величие этого рассвета. Алеющие лучи утреннего солнца, касающиеся тёмного тела Ребы, её золотых одежд так нежно и изящно, как никто и никогда не касался её прежде, тем более Фрэнсис. Солнце гладит её кожу, отблески пляшут на золотых пайетках вечернего платья и длинных ресницах. Реба, ты прекрасна, и это лучшее, что могло произойти с тобой за всю твою полную унижений жизнь. — Он сидел на дереве между веток, — продолжает Уилл. — Поищите там вырезанный знак на коре. Ирония, насмешка, золото и тьма как признак идеального вкуса, коварная насмешка над правоохранительными органами и над вкусами Фрэнсиса. Это Потрошитель, нет сомнений. Так что, увы, с Абелем мы ошиблись полностью. Доктор Гидеон в качестве Потрошителя был не более чем фантазией доктора Чилтона. — Завтра же ты едешь туда и смотришь на всё собственными глазами, — приказательно произносит Джек, и Уилл знает, что не может отказаться. Он знает, что в Сент-Луисе бессмысленно искать Потрошителя. — Зачем ты вернул Потрошителя? — спрашивает Уилл, когда они оказываются внутри бентли. Он смотрит на Ганнибала прямо — впервые за всё это время. Впервые с момента, когда он увидел на снимках распятую Ребу. Не похоже, чтобы он был зол конкретно на Ганнибала и конкретно за это убийство. Скорее, его лицо говорило: «Ты опять натворил вакханалию, а мне снова её разгребать». — Если ты не заметил, я всё ещё жив, — ехидничает Ганнибал в ответ. Он даже не напоминает Уиллу их разговор про убийство хороших и плохих людей, Уилл и так все понял более чем хорошо. — Чем тебя не устраивал Абель? — недоумевает Уилл. — На него можно было бы сбросить все грехи. Тем более последний цикл убийств вызвал слишком большой общественный резонанс, чтобы быть однозначно твоим. — Мне следовало почтить память Фрэнсиса, — поясняет Ганнибал, будто бы Уилл маленький непонятливый ребенок. — И Ребы. — Возможно, похищена она раньше, но убита точно после смерти Фрэнсиса, — грубо чеканит Уилл. — Ни одному отчёту не скрыть того, что убил её ты. — Я даже не думал скрывать этот факт, — холодно произносит Ганнибал. Уилл обижен, и в то же время забавно наблюдать, как его чувственность раскачивается маятником между сочувствием к убитой жертве и пониманием мотивов убийцы. Уилл вздыхает. — И в то же время я ценю всё то, что ты сказал обо мне Джеку, — добавляет он после паузы. — Я не могу дать Джеку Потрошителя, — Уилл сгибается, опираясь локтями на колени и впиваясь пальцами в волосы. — А Подражателя? — игриво переспрашивает Ганнибал, одной рукой приобнимая Уилла со спины. — О нём знаешь только ты, — Уилл выпрямляется. — Я говорил, что опасался возможности, при которой Подражателем оказался бы Джек, поэтому не говорил ему тоже. И главное — вряд ли Подражатель способен разозлить Джека сильнее, чем новый рядовой маньяк, а вот к Потрошителю у него давние счёты. Почему бы тебе попросту не прекратить его злить? — Ты осуждал меня за морализаторство, а теперь сам ставишь условия, — холодно отзывается Ганнибал. Он прекрасно понимает, о чём ведёт речь Уилл, но тем не менее не собирается отказываться от собственной личности в угоду ему. — Мы счастливы сейчас, — говорит Уилл, но голос его вовсе не звучит счастливым. — Ты ставишь наше счастье под угрозу, разве тебе мало мерзких людишек, на которых ты мог бы срываться, с которыми можешь играть? — Твоя привычка выгораживать Джека чересчур подозрительна, — Ганнибал оледенел под костюмом и никак не может растаять. — Такое чувство, что между вами что-то было. Или есть сейчас. Уилл смеётся настолько громко и заливисто, да ещё и похлопывает себя по коленям, что Ганнибал даже не знает, верить этому смеху или нет. Если бы Ганнибал желал обмануть чужие подозрения, он точно так же развеял ревность насмешкой. — Я не хочу провести остаток дней за решёткой, Ганнибал, — Уилл возвращается к серьёзному, но уже доброжелательному тону. — Слишком большая плата даже за право самолично обладать Потрошителем. Верни Джеку Мириам, подставь кого-то ещё или сообрази какую-нибудь легенду… не думаю, что мне тебя нужно учить. Ответом Уиллу служит только молчание. Ганнибал заводит машину, и они покидают парковку. — Это будет хорошей точкой, — продолжает убеждать его Уилл, когда они уже выезжают на дорогу. — Ты ведь стёр ей память, не так ли? Машину слегка заносит на трассе, но Ганнибал быстро восстанавливает управление. Один этот жест говорит Уиллу больше, чем любое подтверждение или отрицание. Удивительно, насколько тонко Уилл видит и чувствует его мотивы, его манеру вести себя. На момент Ганнибал задумывается о том, как много ещё понимает Уилл, но не произносит вслух, кто из них впереди и на сколько шагов. — Я не могу вернуть Джеку Мириам, — это всё, что решается ответить Ганнибал. — Чуть позже ты поймёшь истинные мотивы моего поступка. — Она не страдает? — единственное, что переспрашивает Уилл. — Нет, не страдает. Некоторое время они едут молча, Ганнибал, даже не переспрашивая, везёт его к себе домой. А ведь очень скоро Уиллу необходимо вылетать в Сент-Луис, разве он не может отправиться утренним рейсом, а не вечерним? Ганнибал даже сам лично будет кормить его собак. И почему Уилл так переживает за Джека и за Мириам? Если его заботу об Алане Ганнибал мог хотя бы объяснить минувшим романтическим интересом, то волнения Уилла относительно Джека ему до сих пор кажутся странными. Может, дело в том, что они все из Бюро, волки из одной стаи, но тем не менее Уилл никогда не попрекал Ганнибала убийством Зеллера. Возможно, Уилл, точно так же, как Ганнибал, имеет свои критерии оценки, и если одни люди заслуживают сочувствия, то другие не достойны даже памяти о себе. — Давай узаконим отношения, — говорит Уилл, выныривая из глубин собственного молчания. Ганнибалу стоит громадных усилий, чтобы машина не оказалась в кювете, а они оба — с разбитыми лбами. Вот уж мастер самых романтических признаний в его жизни. — Я смогу не свидетельствовать против тебя в суде, — невинно поясняет он своё собственное решение. Оценивая уровень романтичности Уилла, Ганнибал ещё сильно переоценил его возможности. — Тебя не смущает, что мы оба омеги? — переспрашивает он, стараясь не давать никакой оценки самому предложению, оказавшемуся для него самого чуть более чем просто спонтанным. — Второй пол указан в медицинской карте, а не в паспорте, и тебе это известно не хуже, чем мне, — Уилл разносит в прах его единственное возражение. — И раз паспортных пола всего два, и тем более нет запретов на официальный брак вне зависимости от пола, смущать тебя могут разве что взгляды окружающих. Сильнее всего Ганнибал жаждет остановить машину и посмотреть на него тем самым взглядом, но вместо этого уверенно глядит на дорогу и исчезающую под колёсами трассу. Если Ганнибал остановится и даст волю своим чувствам, то дальше не сможет удержать хлынувший из него поток. — Ты любишь экзотику, а у меня и так имидж чокнутого в различных там ФБР и «Криминальных Сплетниках», — продолжает он, не встречая никаких возражений со стороны Ганнибала. — Официальные отношения — это дело одного дня и сотни баксов. И не говори, что хотел кольца, церемонию и массу гостей. При всей любви к пышным приёмам, ты охраняешь свою личную жизнь как зеницу ока. Ганнибал всё-таки смотрит на него боковым то ли удивлённым, то ли возмущённым взглядом, он сам не может сказать точно, что конкретно выражает его лицо. — В любом случае, красивую официальную церемонию мы всегда сможем организовать попозже, — пожимает плечами Уилл.