Чувства и чувственность

— Хочу услышать лично от тебя, — грубо и настойчиво спрашивает Джек. — Это Потрошитель или нет? Прошло немногим более часа после прибытия Уилла в аэропорт Балтимора, и они с Ганнибалом сидят на дежурной повестке в кабинете начальника поведенческого отдела. За его спиной — привычная карта Соединённых Штатов, правда, без обычно торчащих в ней цветных флажков. Надо же, редкие дни без серийных убийц. Странно, зачем Ганнибал присутствует на этих совещаниях, ведь он редко вставляет свои комментарии. Может, Джек пригласил его просто потому, что они с Уиллом постоянно ходят парой, или потому что Ганнибал доставил его из аэропорта. — Девяносто девять и девять, — отвечает Уилл. Ганнибал не проявляет никакой реакции, но ему жутко интересно, как Уилл будет выкарабкиваться со сложившейся ситуации. — Как он связан с Фрэнсисом? — продолжает Джек. Такое чувство, что в виду невозможности допросить самого Фрэнсиса, он решил допрашивать Уилла вместо него, будто бы тот является его официальным представителем-медиумом. — Обращение через Фредди Лаундс, — односложно отвечает Уилл. Ганнибал наблюдает, как тот тщательно и скупо подбирает слова, стараясь не взболтнуть ничего лишнего. — Я смотрел вещественные доказательства, у Долархайда был целый альбом с вырезками, посвящёнными делу Потрошителя, бумажные газеты, распечатки электронных статей, разве что сердечки в этом альбоме не рисовал. Конечно же, он жаждал получить хотя бы весточку от своего кумира, но Потрошитель снизошёл до ответа исключительно после смерти поклонника. Они молчат, ни Джек, ни Ганнибал никак не комментируют услышанное. — Ирония, — пожимает плечами Уилл. — Возможно, Потрошитель даже хотел, чтобы Фрэнсис был мёртв. — Хотел? — Джек кажется удивлённым таким поворотом событий. — Потрошитель находит сексуальное насилие грубым, — Уилл пытается разложить всё по полочкам, медленно и аккуратно, как это делает Беверли в своей лаборатории. — Я полагаю, со временем Фрэнсис понял этот факт, и именно по этой причине он и не насиловал Эмму Коулман. И точно так же не найдена запись эротического танца вокруг тела Эммы, как было с его прошлыми жертвами. — Эротического танца? — переспрашивает Ганнибал. Вот пришло и его время удивляться. — Нечто дикое и первобытное, но мне не кажется, что тебе стоит это видеть, — останавливает его Уилл. — Судя по тем же записям Долархайда, он жаждал улучшить его технику, а потом сразу же от него отказался. И ещё одна важная деталь — возможно, он виновен не только в смерти Марлоу, но и ещё одной или двух семейных пар в прошлом, все с большим перерывом и географическим разбросом. Мне нужно время на изучение дневников и дел. — Да, мы уделим этому надлежащее внимание, — соглашается Джек, а потом переключается на свою любимую волну. — Но всё же, узнать о Потрошителе сейчас гораздо важнее, потому что с ним связан риск будущих убийств, а не только прошлых. — Потрошитель счёл Фрэнсиса и его деяния грубыми, — констатирует Уилл, слегка раздражённый тем, что Джек указывает ему, как именно следует вести расследование. Он делает глубокий вдох и давит в себе раздражение. — Поскольку сам Красный Дракон был уже убит силами правоохранительных органов, Потрошитель решает отомстить или показать своё презрение другим образом — выставив напоказ труп девушки, которая была близка Фрэнсису и которую он очень ценил. Месть за самонадеянность и самодовольство Дракона. От наплыва эмоций Уилл поднимается с места и начинает расхаживать по кабинету, пытаясь избежать то ли давления внутри своей головы, то ли настойчивых взглядов своих коллег. — Слепота Ребы — отражение слепоты самого Фрэнсиса. Потрошитель показал ему, как нужно, — выдаёт Уилл, от эмоций невольно размахивая руками. — Теряющий популярность Потрошитель показал, кто здесь хозяин, и за кем будет последнее слово. Ганнибал не может не заметить, как горько жмурится Джек на этих словах, а вот внутри него самого будто бы растекается тёплый ароматный глинтвейн. — Он настолько тщеславен, что забывает о самосохранении, — ударяет его Уилл новой фразой. — Мы ведь могли прервать его поиски, благополучно объявив Абеля Потрошителем, но он уверен, что сможет переиграть абсолютно всех и выйти сухим из воды. Они с Ганнибалом настолько разные и при этом настолько схожи внутри, в самых глубинах собственного естества. Уилл тоже полагает, что может всех обвести вокруг пальца, обдурить достаточно хитрых и опытных людей, которые склонны безгранично ему доверять. — Сколько Потрошителей — один? Два? Три? — Джек непроизвольно сжимает руки в кулаки. — И кто же из них настоящий? — Если их несколько, и они все убийцы, кого из них ты посчитаешь настоящим? — риторически переспрашивает Уилл. Ты, Уилл, настолько тщеславен, что забываешь о самосохранении. Хотя, если бы ты помнил о нем, я давно был бы мёртв. Хорошо, что игру ты тоже любишь гораздо сильнее, чем собственную жизнь, не так ли, Уилл? В чем ещё ты задумал переиграть меня? — Что ты скажешь насчёт вырванных страниц из дневника? — озадачивает следующим вопросом Джек. — Это сделал тоже прибывший на место преступления Потрошитель? — Удалял слишком явные фантазии о себе? — переспрашивает Уилл. Ганнибала вдруг осенило, что они могли попасться на такой простой мелочи, как дневники, он просто не додумался рыться в записях, а платок уничтожил ещё в тот день, когда похитил Ребу. Ту самую Ребу, которой Фрэнсис целую неделю носил куриные супчики. И если Ганнибал не вырывал страницы из дневника, значит, их вырвал Уилл. Сколько раз он прочёл все детали их виртуального романа прежде, чем кинуть страницы в огонь? Описывал ли Фрэнсис в подробностях их обоюдное самоудовлетворение во время телефонных разговоров? — Прости меня, Джек, прости, Уилл, но мне нужно идти, — Ганнибал поднимается с места и удаляется в сторону стеклянной двери. Он даже не смотрит на Уилла, но зато, покинув кабинет, не удерживается от того, чтобы отправить Уиллу недвусмысленную смс. «…иначе я рискую запрыгнуть на тебя прямо на столе нашего начальника или же на каталке в морге. Тебя не было три дня, как можно вести следствие настолько неэффективно? Тем более, тебе прекрасно известно, кто убийца.» Как ни странно, Уилл отвечает незамедлительно. «Продержись до моего возвращения домой. Иначе я буду куда более жесток, чем обычно.» Со всей своей чуткостью к посторонним шумам, Ганнибал ощущает Уилла, только когда тот наваливается на него со спины всей массой своего тела и рукой закрывает рот. И как он только мог пропустить его приближение? То ли Уилл научился двигаться бесшумно, снимая обувь и бережно ступая ногами в носках по ковру, то ли Ганнибала отвлёк посторонний шум — сигнализация на улице или ссора соседей. В общем, сейчас не до размышлений, когда Уилл вжимает его в кровать, попутно свободной рукой расстёгивая на нём брюки. Как только Уилл освобождает его от штанов, Ганнибал делает попытку освободиться и перехватить инициативу, но она обламывается на корню. Лишив Ганнибала остатков свободы, Уилл сгибает его правую ногу в колене и резко отводит в сторону, выставляя его полностью открытым для дальнейших манипуляций. Не успевает Ганнибал задуматься над своим униженным положением, как Уилл сразу же вставляет три пальца внутрь. — Как быстро они поймут, что Реба пропала раньше? — со злобой спрашивает Уилл, и от резких проникновений Ганнибалу больно и приятно одновременно. — Что Фрэнсис не навещал её во время болезни, не носил ей супчики и даже не держал у себя? — Если ты прочитал весь дневник, — Ганнибал едва выстанывает эти слова, — то зачем тогда допрашиваешь меня? Говорить тяжело, пусть Уилл уже не закрывает его рот рукой, но зато плотно вжимает лицом в подушку, фиксируя затылок. — Ты не додумался проверить его, хотя явно бывал у него дома, — продолжает отчитывать его Уилл. Отчитывать и резко иметь пальцами одновременно. — Там не было ни моего имени, ни отпечатков, — возражает ему Ганнибал, и вообще что за «дождись меня», если он пытать его надумал, а не трахать. Или обычный секс Уиллу так быстро наскучил? — Что если ты оставил там какую-то деталь? Телефонный номер или любую другую зацепку, которая выведет конкретно на тебя? — не утихает Уилл. — Например, на то, что ты роешься в базе ФБР с моего аккаунта, и этот раз явно не первый? Чего он добивается на самом деле? Покаяния? Смешно-то как, право слово. Уилл просил… Уилл приказывал ему не лгать, а вот теперь он почему-то выспрашивает и требует признания в фактах, которые ему самому отлично известны. Фарс, да и только. — Давай, накажи меня, злой полицейский, — с наигранным испугом выговаривает Ганнибал, а потом заходится заливистым смехом, насколько это вообще возможно совершить в его позиции, не задыхаясь и не постанывая. Реакция Уилла предсказуема — он прекращает трахать Ганнибала, но при этом сжимает его тело сильнее, заламывая руки и вбиваясь коленом в поясницу. Он резко подаётся вперед, и правый локоть Уилла оказывается под подбородком Ганнибала. Ещё несколько сантиметров — и дыхания ему не будет хватать без всяких шуток и игр эротического плана. — Думаешь, я не смогу убить тебя прямо сейчас? — слишком серьёзно произносит Уилл. — Свернуть тебе шею? Или думаешь, что я потом не смогу отмазаться от убийства, имея на руках улики твоих прошлых жертв? Какой бы реакции не ожидал Уилл, Ганнибал не собирался ему отвечать. Он прав, да, Уилл прав — он может убить Ганнибала прежде, чем тот начнет сопротивляться и пытаться освободиться от сковывающей его хватки. Конечно, шансы победить не так уж малы, да и вряд ли Уилл говорит всё серьёзно. Но прямо сейчас Уилл способен на убийство, и затянувшееся молчание Ганнибала — лучшее тому подтверждение. Он отпускает хватку настолько же неожиданно, а затем и вовсе сползает с тела Ганнибала и устраивается с краю постели. Уилл, его Уилл сидит с ним рядом и в то же время так далёк. Погружён в одному ему известные мысли. Жалеет ли он, что не убил Ганнибала на самом деле? Или же убеждает сам себя, что в противном случае жалел бы гораздо сильнее? Ганнибал натягивает брюки и молча садится с ним рядом. О чём им говорить? «Я так больше не буду»? Или «Ты знал мою истинную природу, о чём же жалеешь?» Возможно, Уиллу больно не из-за истинной натуры Ганнибала, а из-за истинной сути его самого, эту самую натуру поощряющего. Что если предложить Уиллу навсегда покинуть ФБР, ведь по своей весовой категории это требование равноценно требованию Уилла убрать Потрошителя. — У тебя изменился запах? — Это всё, что способен произнести Ганнибал. Невыносимо — быть рядом и не иметь возможности коснуться. Может, его влюблённость была помрачением рассудка, и наиболее разумное решение — прекратить это всё одним убийством. Он потом придумает что-нибудь для Джека и Бюро. Только какое оправдание он найдёт для самого себя? — У тебя течка? — наконец соображает он. Уилл кивает. Тенью Ганнибал скользит на пол и расстёгивает Уиллу брюки. В ответ Уилл просто не сопротивляется. Позволяет расстегнуть себе ширинку, позволяет взять в рот свой всё ещё мягкий член. Это одновременно и похоже, и не похоже на тот минет на веранде. Разве что Ганнибал точно знает, что потом не побежит один в спальню названивать своему новому любовнику. В этот момент Ганнибал даже готов пообещать, что у него никогда не будет других любовников, помимо Уилла. Не обещает он этого по исключительной причине, а именно потому, что привык всегда выполнять свои обещания. Вряд ли сейчас так легко спрогнозировать, что будет дальше между ними с Уиллом, не говоря уже обо всех остальных делах. Он хочет секса и получит секс, а решение мировых вопросов всегда можно оставить на утро. Утро, потом ещё одно утро, а затем Уилл и сам не будет представлять своей жизни без Ганнибала. Член поднимается, и Ганнибал захватывает его полностью, до основания. Берёт его целиком и затем насаживается ртом жадно и нетерпеливо, желая то ли проглотить пенис полностью, то ли набить синяки на собственном горле. Перерывы он использует для того, чтобы выговаривать короткие «Прости». Ганнибал не знает, за что он просит прощения у Уилла — за свой обман, за свои интриги, за своего любовника или за невинно убитую слепую женщину. Ему всё равно. В данный момент единственное его желание — чтобы Уилл не отстранял его, не запрещал ему, и Ганнибал сделает всё, что угодно, чтобы этого добиться. Он устал. Устал играть на грани и постоянно бояться быть отвергнутым. То есть играть на грани он привык, но не тогда, когда эта игра задевает его чувства. Ганнибал никогда прежде не чувствовал, разве что когда-то давно, в детстве, до смерти сестры. И сейчас он не желает чувствовать ничего, кроме наполняющего его голову члена, заодно выбивающего любые мысли относительно настоящего, прошлого и будущего. — Прости меня, мой Уилл, за то, что я подвергаю нас опасности, — наконец решается он на связную речь. Затем снова заглатывает член, что даёт ему тактическое преимущество. — Она была у меня, и я никак не мог от неё отказаться. Делай со мной что хочешь. Ганнибал продолжает сосать, и только потом приходит осознание, что он всё же сказал слишком много, как будто был пьян. Его так пьянит от Уилла, от его вкуса и запаха, от самого факта его присутствия. Сам же Уилл откидывается на руки, подставляя свое тело движениям Ганнибала, и в то же время он произносит слишком серьёзно и как будто бы отстранённо: — Ты пожалеешь о своих словах, если я сделаю. От его слов, а точнее интонации, с которой они произнесены, по телу пробегает холодок, но Ганнибал только послушно кивает, одновременно с этим насаживаясь на член. Уилл не думает кончать, но Ганнибал и сам не желал бы прекратить процесс преждевременно. Минет здорово отвлекает их обоих от мыслей, которые они упорно не желают думать. — Полагаешь, твоё предложение распространится только на наши сексуальные забавы? — продолжает Уилл, уже не стесняясь зарывая руки в его волосы и насаживая его горлом на член. — Ты думаешь лишь об этом, развратная маньячинка? Уилл смотрит на него сверху вниз, не скрывая злорадную ухмылку, и Ганнибал тает, отдаётся ему целиком. Не только свой рот и глотку в его распоряжение, но и свою жизнь в его руки, как бы пафосно и высокомерно это не звучало в конкретный момент времени. Ганнибал безнадёжно влюблён и верит, что Уилл не узнал об его измене, может, Фрэнсис описал в своём дневнике всё без интимных подробностей. Или пусть даже Уилл узнал, но простил, пусть весь его суровый и отрешённый вид будет очередной игрой, очередным блефом, трюком, чтобы наказать Ганнибала посильнее. Ганнибалу стыдно. Стыдно не за обман, не за измену, не за убийство. Стыдно исключительно за то, что он, прежде такой сильный, нынче невыносимо слабый и уязвимый перед ним. Перед человеком, которого он любит. — Ты играл, — говорит Уилл, продолжая эту сладко-горькую пытку. — Играл со мной, желая подстроить ситуацию, при которой я застрелю человека. Ситуацию, при которой я буду спасать тебя, чтобы ты видел меня своим героем, себя — омегой, потребовавшим защиты и её получившим. Ты заставляешь меня играть в свои игры, выполнять в твоей жизни те роли, которые я никогда не стремился выполнять. — Разве тебе не приятно было его убивать? — переспрашивает Ганнибал, а затем продолжает делать Уиллу приятно другим способом. — Разве тебе не приятно быть принцессой, за которую все сражаются? — отбивает его слова Уилл. Ну сколько, сколько он может страдать, сколько Уилл собирается его мучить всеми доступными ему способами. Почему, почему же человек никак не может контролировать свои чувства? Раньше так легко было считать, что ты сам хозяин своих чувств и желаний, всегда можешь запретить себе то, что источает запах гниения или попросту непродуктивно, прописать рецепт лечения себе самому. Теперь же вся жизнь твоя, вся натура, твоё настроение и смысл жизни — всё зависит от изменяющейся воли другого человека. И ты будешь страдать вне зависимости от того, ответит он тебе взаимностью или нет. Будешь страдать, потому что любовь и страдания неотделимы друг от друга. — Сейчас мне будет приятно удовлетворить твою дырочку, — переключает разговор Ганнибал на темы куда более приятные для них обоих. Сейчас они оба кончат, а завтра будет новый день, и что-нибудь придумается для истории Ребы, Дракона и прочих заноз ФБР. Придумал же Ганнибал что-то с Эбигейл, хотя поначалу ситуация тоже казалась трудноразрешимой. Уилл показательно хмыкает и откидывается назад, Ганнибал медленно снимает с него все вещи, затем аккуратно складывая одежду у изголовья кровати. Они зеркалят свой прошлый секс, когда Уилл управлялся с Ганнибалом как хотел, а тот просто не сопротивлялся его действиям. Уилл не то чтобы не сопротивляется, Уилл позволяет. Странно, что в какой позиции они бы не находились, у Ганнибала всегда сохраняется ощущение, что Уилл сверху, неважно, имеет он или имеют его. Прошлый раз Уилл настойчиво брал, не позволяя сопротивляться своим действиям, на этот же раз он сам не отдаётся Ганнибалу, а разрешает ему удовлетворить себя. Как во время самого первого секса, так и сейчас, Уилл просто использует Ганнибала для собственного удовлетворения, и нет какого-то трюка, который бы позволил изменить сложившуюся расстановку сил. Увидев двусторонний фаллоимитатор, Уилл и вправду удивляется, будто бы никогда не представлял, для чего существуют подобные игрушки. Но всё же он откидывается слегка назад из позиции сидя и широко разводит ноги в стороны. Один конец проникает в него быстро и легко, Уилл и так истекает смазкой, так что дополнительной разработки не требуется, а руки Ганнибала закалены многолетней врачебной практикой, и он быстро находит приемлемый угол. Несколько фрикций, чтобы проверить, насколько хорошо вошла в Уилла игрушка, и вот сам Уилл настраивается на волну и поддаётся тазом ему навстречу. Движение, движение, ещё одно движение, Уилл стонет, когда Ганнибал пытается проникнуть в него глубже, чем его тело способно это принять. Затем он поднимает тяжёлый взгляд из-под спутавшейся и влажной от пота челки, и Ганнибал понимает, что именно ему приказано делать. От собственной одежды он избавляется гораздо быстрее, снимает вещи как будто в спешке, словно Уилл может исчезнуть или передумать. Ему так неймётся насадиться на искусственный член и через него слиться с Уиллом в один организм. Он ложится так, что их ноги перекрещиваются друг с другом ножницами, а затем неспешно и аккуратно вставляет в себя второй конец инструмента. — Ты трахаешься с омегами тоже? — не может удержаться Уилл от подкола. Ганнибал так и знал, что тот не преминёт отсыпать какое-нибудь гадкое замечание на эту тему. — Так хочется быть первым? — спрашивает Ганнибал в ответ, и Уилл злобно скалится, но этот оскал похож скорее на улыбку охотника, чем на обиду любимого. — Вот эту игрушку купил исключительно для тебя. Для нас. Следующее движение Ганнибал делает резко, грубо, с силой насаживаясь на фаллоимитатор так, чтобы их дырочки практически касались друг друга, бёдра прилегали плотно-плотно, а конечности сплетались в одном восьмилапом паукообразном существе. Ему больно, там, внутри, ведь даже Уилл возбуждён куда больше, но гораздо сильнее болит то место, которое не имеет отношения к телесному и не описано ни в одной физиологии. То хрупкое место внутри, куда Уилл вогнал свою ядовитую стрелу. Физиология берет своё, и, позволив Ганнибалу привыкнуть к новым ощущениям, Уилл начинает двигаться, задавая им обоим темп. Ритм даже более быстрый, чем тот, который был предложен Ганнибалом поначалу, но не остаётся ничего иного, чем просто стремиться его поддерживать любой ценой. Тем более вскоре сам организм не желает останавливаться, ведь чем быстрее — тем более яркими волнами накатывает возбуждение. Ганнибал полулежит, опираясь телом на согнутый локоть, Уилл сохраняет сидячее положение. С одной стороны их ноги лежа сплелись на кровати, с другой же — заброшены друг другу на плечи. Ганнибал плотно держится за бедро Уилла, Уилл же сжимает в ответ его колено. Они работают как одна отлично сконструированная машина, как движущийся на всех парах паровоз. Им жарко, и они оба превратились в одну сплошную жидкость — по бёдрам стекает липкая смазка, по телу — сочащийся от быстрых движений пот. Оба их члена возбуждены, но не стоят колом, а скорее плавно лежат вдоль линии живота. С каждой головки капает предэякулят, а когда Ганнибал обращает внимание на губы Уилла, то замечает, как по ним стекает слюна. К сожалению, поцеловаться в данной позиции никак не представляется возможным. Сегодня впервые при ярком освещении комнаты они могут сравнить свои обнажённые тела, противопоставить их друг другу. Уилл менее крупный и менее волосатый, по физиологии он куда больше похож на типичного омегу, разве что борода придаёт ему брутальности. Ганнибал куда более плотно сложен, но общее изящество его тела и пластика танцора или акробата выдаёт в нём тонко чувствующего, грациозного омегу. Уилл работает более активно и кончает первым, изливаясь на свой живот, на бёдра Ганнибала и на их слившиеся в одном движении дырочки. Ганнибал не позволяет ему отстраниться, продолжая движения, чтобы достичь собственного удовлетворения, и Уилл помогает ему рукой, лаская его член и бёдра, плотно сжимая тело и легонько пошлёпывая. Это так пошло, но при этом нежно и игриво одновременно, что Ганнибалу кажется — он кончает гораздо больше от мягких, заботливых поглаживаний Уилла, чем от находящегося у него внутри искусственного члена. Уилл будит его ночью минетом. Странно, Ганнибал и не припоминает, чтобы он прежде делал с ним это. Не то чтобы Уилл был ханжой, явно он делал это многим, не раз и не сотню, но вот именно с Ганнибалом — впервые. Движения ловкие, Уилл берёт глубоко и старательно, а затем легко переворачивается так, что они оказываются валетом друг напротив друга. Уилл полностью заглатывает его ещё не до конца проснувшийся член, а сам прижимает собой его тело к кровати. Трудно не понять молчаливые указания Уилла, и Ганнибал послушно приоткрывает рот, принимая его уже полностью возбуждённый член. Когда Уилл со всей силы толкается в его горло, это абсолютно не сравнить в той позицией, когда Ганнибал сидел перед ним на коленях. Сейчас он лежит головой на подушке, и даже если он уберёт ее, Уилл всё равно будет прижимать его тазом и вбивать его голову в постель. Остаётся только подставлять своё горло движениям и одновременно с этим кайфовать от губ Уилла поверх его собственного члена. Минет на минет — сложно сконцентрироваться на чём-то одном, и при этом оба движения одновременно чудодейственно-пьянящие. Подаренное наслаждение — полученное наслаждение, каждый из них является в этот момент принимающим и отдающим одновременно. Воспользовавшись секундным замешательством Уилла, Ганнибал переворачивает их обоих на бок, и они лежат валетом друг напротив друга, каждое тело повторяет очертание другого. Вот они и достигли идиллии, совершенного зеркального отражения друг друга. Они идеальны настолько, что ими должен восхищаться целый мир, понимает, осознаёт ли Уилл их идеальность, их вопиющее совершенство? Вместо философских размышлений Уилл вновь сгибает верхнюю ногу Ганнибала в колене и двумя пальцами скользит внутрь, настойчиво проникает и начинает массировать простату. Ганнибалу так хорошо в это время, что он даже забывает о том, что следовало бы отзеркалить движения Уилла, ответив ему взаимными ласками. Он просто поддаётся льющемуся на него наслаждению, раздвигает ноги всё шире, призывно, подаётся бёдрами вперёд, в тёплый, влажный, зовущий рот. Уилл разрывает их соитие исключительно ради того, чтобы высказать Ганнибалу то, что он так давно жаждал услышать. — Ты ведь думал об этом ещё тогда, когда делал инсталляцию из Брая и Фресочника? — переспрашивает Уилл, настолько точно попадая на фантазии Ганнибала, как будто бы он имел возможность прочесть, подсмотреть их в каком-нибудь справочнике или дневнике. — Ты представлял лежащие вокруг нас трупы, изящные, сливающиеся в соитии обнажённые тела? — Да, да, — только и может сказать Ганнибал, а после он снова возвращается к прерванному занятию, заглатывая и посасывая сладкий, горячий, твёрдый, пульсирующий член Уилла. — Ты желал, чтобы сам господь бог созерцал нас со своих небес, а ты отвечал ему, как же ты счастлив, — продолжает Уилл. — Ты кричал бы ему, насколько ты бесконечно счастлив со мной, счастлив любить и быть любимым, счастлив кончать со мной и подо мной, счастлив убивать для меня и наблюдать за тем, как убиваю я. Ты хотел бы, чтобы бог задохнулся, захлебнулся твоим бесконечно-развратным счастьем. Оказывается, невероятно просто кончить от этих бесстыжих разговоров, и Уилл изливается в его горло сразу же вслед за ним. Как будто бы он так долго был на грани, и позволил себе кончить только после оргазма Ганнибала. Поднимаясь, Уилл вытирает стекающие по его губам капли спермы. — Я принесу тебе воды, — говорит он абсолютно лёгким, будничным тоном. — Меня обычно сушит после минета. Как будто не было этих разговоров об убийстве и боге, а может и сам Уилл не верит в это всё. Вдруг он говорил Ганнибалу исключительно то, что сам Ганнибал желал слышать и слушать? Что если он обманул его, зная о собственном влиянии на сознание и вменяемость Ганнибала? Он выпивает принесённую воду и думает дождаться, пока Уилл вернётся из ванной, чтобы поговорить с ним по душам. Ганнибал сам так привык играть и лицемерить, а теперь ему больно, что его любимый человек точно так же ведёт себя с ним. Усталость и нервное напряжение давят на виски, и Ганнибал выключается прежде, чем Уилл успевает вернуться из душа.