Юная Спасительница

Я словно тот особенный цветок под стеклянным куполом, который никто не смеет тронуть. Спасители обращаются ко мне на «Вы» и «Мисс». Мне разрешено почти все; дано все, о чем даже представить нельзя. Тем не менее, чем дольше я здесь нахожусь, тем больше убеждаюсь, что в таком месте спокойствие только снится. Стоит обычный день, ничем, наверное, не отличающийся от остальных. Я вжимаюсь в стену своей комнаты и нахожусь в полной тишине, если не считать поскрипывания обуви и пыхтения Спасителей по ту сторону двери. Из-за папиной заботы делать мне особо нечего; работать мне не позволяют, чтобы не мешалась под ногами, а достопримечательностей для изучения здесь не то чтобы много, если они вообще есть. Целыми днями я забавляю себя разве что старыми книжками, которые папа использует в качестве подставки для еды. Впрочем, я не удивлена. Осилить Хемингуэя у меня не получается даже со смертной скуки. Папа уже не раз заикался о том, что ни за что бы не рекомендовал его к прочтению, но я до этого момента пропускала этот совет мимо ушей, а зря. Эрнест Хэмингуэй ни ему не по душе, ни мне — вот что значит родственная кровь. Я не знаю, сколько времени провела сидя у стены с крепко сжатой в руках «Прощай, оружие!», прежде чем с улицы слышится оглушительный крик Саймона. Он уведомляет всех Спасителей о предстоящем через пять минут мини-собрании. Я решаю, что, возможно, мне стоит присутствовать на нем, ведь это не запрещено. Все выжившие собираются снова в окутанном мраком помещении фабрики. На этот раз я сливаюсь с толпой, становлюсь наблюдателем, а также внимательным слушателем. Все шепчутся, и в этом гуле я стараюсь вытянуть для себя что-то полезное; что-то, что хотя бы намекнет на тему заседания. Однако доходят до меня разве что новости от очевидцев, видавшихся не так давно с папой. Говорят они, что настроение у него не очень, так что лучше не гневать самого сатану. Кажется, ситуация серьезная. Папа взрывает тишину, когда выходит в центр комнаты. Позади него двое Спасителей держат за шкирку молодого, еще неотесанного парнишку, Марка. Спасители расступаются шире, пока обильно потеющего Марка привязывают к стулу. Папа нерасторопно расхаживает вдоль и поперек, рассматривает его. Он складывает ладони, словно хочет зачерпнуть невидимой воды, и потирает красные от гнева лоб и щеки. Он выглядит не столько рассерженным, сколько утомленным. Рядом стоит огромная печь, внушающая ужасные мысли. — Марк, Марк, Марк… — хрипло проговаривает папа и останавливается у стоящего в первом ряду Спасителя с отвратительным ожогом на пол-лица. Дуайт сегодня кажется весьма злым и взбешенным. Может, связано это с тем, что сегодня папа открыто флиртовал с его бывшей женой. Шерри ее зовут, если память верна. — Что побудило тебя на этот отвратительный поступок? Я-то думал, что после той истории ты усек урок… Яйца стали стальными? — папа поднимает голову мужчины битой и смеется в лицо, огонь в его глазах усиливается, когда он видит чужие страдания. Марк тяжело дышит, ерзая на стуле. — Пощадите, сэр, прошу! — его мина полна раскаяния, он явно жалеет о содеянном. Становится невыносимо жалко юношу. Видеть, как его довели до слез и умолений, — это уже слишком. Но папе мало. Он всегда учил меня, что первое впечатление — самое важное, и что нужно проявить характер и показать всем, что ты не слабак. — Правила для всех едины… Ты знаешь, — проведя битой вдоль коленки Марка, папа закидывает ее обратно и усмехается. — Не следовало лезть к моей любимой Эмбер! Внутри все бешено колотится и бурлит. Самоотверженность и отчаяние бушуют. Еще не поздно все изменить! Делаю два широких шага к папе и громко, четко проговариваю, вынуждая того остановиться и посмотреть на себя: — Зачем ты это делаешь? Папа внезапно оборачивается на меня; глаза по пять центов. Но удивление во взгляде исчезает; строит злую гримасу, будто надеется спугнуть. — Челси, не лезь! Запястья уже болят от напряжения, но нервы еще не сдают. — Это аморально. Посмотри, как ему страшно! — Аморально? Собственная дочь еще будет указывать мне, что значит «аморально»? — Папа делает жест, как будто сбрасывает с себя остатки раздражения и иронично добавляет: — Вы поглядите, от такого зрелища у меня аж в паху защекотало. Мы и вправду разумные люди, Челси. Если узнать нас получше… Стоит пойти навстречу, и все рады и счастливы! Но иногда попадаются неблагодарные люди, как Марк, и их надо ставить на место. Нельзя быть добрым и справедливым одновременно, Челси. Пора бы это уже понять. Я продолжаю приближаться к папе, каждый шаг осторожен, но решителен. Ни один из Спасителей не смеет тронуть дочь самого Нигана без его приказа. Папа уже краснеет от гнева, словно вот-вот взорвется. — Не лезь, я сказал! Оказавшись вплотную, оттопыриваю руки перед собой. Готова к любому повороту событий, но надеюсь, что в нем еще осталась хоть капля человечности. Умоляю его, почти со слезами на глазах: — Пожалуйста, хватит… Это переходит все границы! — Челси, отойди! — его голос становится холодным и беспощадным. Я пересекаю черту страха, встремив свою решимость. — Отойди, сказал! — Папа замахивается и со всей силы бьет меня по щеке. От удара я падаю на пол, прижимая ладонь к месту удара. Правая щека пылает, как будто папа не рукой ударил, а ножом порезал. Боль пронзает. Слезы охлаждают жгучее пульсирование. Я не поднимаю взгляд, но боковое зрение фиксирует как Спасители переминаются с ноги на ногу, обсуждая происходящее. — Прости, дочурка, но иногда надо знать меру. Ты, дорогая, сегодня перегнула палку, так что будет наукой. Приступаем! Шум в комнате растет, неразборчивые обсуждения и крики заполняют пространство. Я поднимаю глаза, полные слез, на Марка и вижу его выражение ужаса, когда он ждет приближения раскаленного до бела утюга. Этот душераздирающий крик, когда утюг касается его кожи… Когда он отрывает раскаленный прибор, кусочки кожи остаются на его поверхности. Этот ужас охватывает не только Марка, но и меня, хотя я и привыкла к различным ужасам. «Соберись! Ты живешь в мире апокалипсиса семь лет, и сейчас плачешь из-за незнакомца, которому не смогла помочь», — сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в кожу, и внутренний голос кричит. — «Но ведь я могла помочь! Только я могла достучаться до папы! И не сделала этого».

***

Жестокое обращение с молодым парнем становится последней каплей. После собрания папа не то чтобы не объяснился, он вообще ко мне не подошел для разговора, делая вид, что не замечает. Под покровом ночи выбираюсь из своей комнаты и медленно шагаю в сторону выхода из этого пекла. Темь усложняет положение, но наутро побег стал бы окончательно невозможной и безумной задумкой. Кругом ночные дозорные и патрули, охраняющие территорию общины, но мне удается все-таки пройти мимо них незаметно. — Шерри не говорила, что ночью у них дозорных больше, чем днем, — задумавшись, ворчу себе под нос. Притаившись за стеной одного из зданий, выглядываю из-за угла: Спасители тут и там. Кажется невероятным проскользнуть к воротам незаметно. Мне приходится проявлять ловкость и скрытность, чтобы пробраться через добрый десяток Спасителей, причем это еще не все: на вышках, у входов и выходов в какие-либо мелкие помещения Святилища — кругом дозорные и охранники. Совсем иначе я представляла себе побег. Пригнувшись, выбираюсь из-за угла здания и принимаюсь бежать к другому углу фабрики, пока сзади не раздается: — Мэм, что Вы здесь делаете? Разворачиваюсь и вижу мужчину со светлыми волосами и ожогом на лице, как у Марка. Дуайт… Он подмечает, что уже поздно для прогулок, и я задумываюсь, насколько бы правдоподобной, в принципе, прозвучала эта ложь. За все время я ни разу не выходила из своей комнаты с целью погулять по общине и уже всем успела надоесть громкими разговорами о том, какое же Святилище скучное и удручающее место; так что хоть внутри запрись и больше не выходи на улицу. — Во-первых, давай на «ты», — спокойно начинаю, поглядывая себе за спину в страхе, что кто-то еще может меня засечь. — Во-вторых, я не хочу проблем. Можешь просто помочь мне выбраться отсюда? — Зависит от того, куда ты пойдешь, с кем свяжешься… — как-то раздумчиво протягивает Дуайт. — Это решать уже мне. Так что, окажешь услугу даме? — ерепенюсь я. — И давай на «ты». Я младше тебя, чтобы меня еще «Вы» и «Мэм» называли. На грубость он никак не реагирует. Впрочем, этого я и ожидала. Ведь нужно же вести себя подобающе с дочерью такого властного лидера, как мой папа. И это взрывает мое сознание: доброе расположение Спасителей, их терпеливость ко всем моим выходкам и молчание в ответ на едкости. Не буду даже отрицать, что в какой-то степени пользуюсь этим. С удовольствием. — Не могу освободить тебя, Ниган меня прикончит, Челси. Постарайся войти в мое положение. Я лишь по-детски закатываю глаза и надуваю щеки. Я хочу войти в его положение, но не могу, когда речь идет о собственной воле. Может, я и вернусь. Чуть позже — через денек-второй. И, скорее всего, так и будет: не могу же я оставить папу. Не навсегда — всего лишь ненадолго, чтобы заставить его поволноваться и задуматься о своих поступках. Но сообщать об этом Дуайту, чтобы он потом поведал об этом папе; чтобы потом предстать в глазах папы отчаянно жаждущим внимания подростком, коим на деле и являюсь, — ну уж нет. — Ты же знаешь, каково это — желать свободы. Просто помоги мне, об этом никто не узнает. Клянусь! — Не узнает? Ты шутишь, надеюсь. — Папе на деле плевать на меня, Дуайт! — брови машинально опускаются на веки, губы приоткрываются, когда я задумываюсь над своими же словами — я в них не верю. От неестественности и невероятности сказанного мне в лом продолжать свои суждения. Так не люблю врать… особенно себе. — Все эти годы он даже не пытался меня найти, иначе бы уже давно нашел! Все это время он спокойно трахал других женщин и не вспоминал ни о маме, ни обо мне. Думаешь, ему есть какое-то дело до того, что очередной спиногрыз уйдет? Дуайт, постояв и подумав секунды две, достает из кармана джинсов ключи и идет к забору. Спасителей в поле зрения нет. — Черта с два! Давай быстрее, пока никто не увидел тебя. Расположенные по периметру ходячие для дополнительной безопасности и устрашения чужаков тянут к нам руки, но, к их сожалению, не могут отойти ни на шаг от забора. Умно, папа, умно. Расплавлять железо для ходячих, выливая его над их головами, чтобы они никуда не отходили от забора, хорошая задумка. Мне бы ни за что не пришла такая затея в голову. Дойдя до забора, Дуайт начинает ковыряться в замке. — Запомни мою доброту, — придерживает для меня дверь и ехидно улыбается. — Несомненно, — переступив порог, мгновенно обвиваю своего героя наигранным благодарным взглядом и натягиваю улыбку. Не оглядываясь, удаляюсь из виду долой, скрываясь за кустами ежевики и соснами.

***

Близится вечер. Я очень устала. Не знаю, где нахожусь; почти сразу же сбилась с назначенного пути и вконец заблудилась. Ноги ноют и молят о минуточке отдыха, но не могу разрешить себе отдых. Ни на секунду. Я обязана хотя бы на ночь найти укрытие. Интересно, папа заметил пропажу? И поднял ли он Спасителей на ноги, когда понял, что его дочь пропала? Внезапно сзади слышится очень знакомый щелчок — снятие пистолета с предохранителя. Даже не успеваю испугаться. Оборачиваюсь и вижу перед собой девочку лет пятнадцати, которая держит меня на прицеле. Ее руки дрожат, ноги подкашиваются, но лицо она старается сохранить серьезным. — Имя, — звучит ее напряженный голос. — Что за черт… — с трудом сдерживаю смех. Видно, что ее уверенность — лишь маска, за которой скрывается страх. Она явно не мастер в этом деле: пистолет держит под углом, так что выбить его не составит труда. Я усмехаюсь от одной только мысли об этом, но весь мой настрой гаснет под напором ее наигранной серьезности. — Замолчи! Или отвечай, или я пущу тебе пулю в лоб. — Черт, — ругаюсь я, торопясь назваться. Эта девка держит меня на мушке. Даже ее возраст не играет в данный момент никакой роли, потому что развернуться и выстрелить первой, так или иначе, я не успею. — Челси… Меня зовут Челси. Довольна? Девочка опускает оружие и толкает меня в спину. Ноги подгибаются, но я удерживаю равновесие. — Выворачивай карманы! — Шутишь? Я не собираюсь подчиняться! Она снова прижимает дуло к моей спине и ударяет по моему рюкзаку. Неохотно снимаю его с плеч и начинаю делать вид, что роюсь в нем. Вытаскиваю подтаявший шоколадный батончик и протягиваю его девчонке. Она тянется за ним, и в тот момент, когда ее пальцы касаются обертки, я резко отскакиваю назад и ударяю ее точно в солнечное сплетение. Она падает на землю, сгибаясь пополам. Ее лицо искажается от боли. Я вижу, как страх сменяется паникой в ее глазах. Пистолет теперь у моих ног. Я тянусь за ним, но останавливаюсь, глядя на нее. Я не могу убить ребенка. — Я не… — слова застревают в горле, когда я вижу оружие на земле. Ногой я отбрасываю пистолет подальше и холодно говорю: — Брысь, пока не передумала. Малявка не оглядывается, а просто убегает, прихватив свой пистолет. Провожая ее взглядом, я застегиваю рюкзак и продолжаю путь. С каждым шагом ноги становятся тяжелее, а мысли путаются. В голове крутится лишь два образа: община, в которую я направляюсь, и папа. Тяжело осознавать, что в такие времена нельзя доверять даже семье. Внутри все кипит от беспокойства, и это чувство лишь усиливается, как только я выхожу к маленьким хижинам, выстроенным в ряд, словно в летнем лагере. К ногам ветер кидает брошюру, которая гласит: «Мертвые ходят». — Очевидно, — тихо бурчу себе под нос. Достаю пистолет и направляюсь к одному из домиков. Скрип дверных петель и пола оповещает всех о моем присутствии. Захлопываю дверь и иду вдоль длинного коридора, сворачиваю налево и оказываюсь в столовой. В первую очередь обыскиваю столешницы и шкафчики, но ничего не нахожу. На кухонном кафеле висит овальное зеркальце, в которое я заглядываю. Щека после удара слегка покраснела, и неудивительно. Жжет нехило. Потрескавшиеся губы кровоточат, криво подстриженные волосы доходят уже до плеч, а под глазами заметные синяки, благодаря которым я сама бы себе дала лет так тридцать. Снимаю толстовку и разглядываю майку, пропитанную потом. Она пожелтела и насквозь провонялась. Будь моя воля, я бы ее сменила, но чистую одежду, которую мне дал папа, я оставила в Святилище из упрямства, а найти что-то приличное в лесу почти невозможно. Я редко выхожу в город, а если и решаюсь на такой шаг, то беру только самое необходимое и стараюсь быстро исчезнуть. В голове все еще звучат слова папы, который в те времена еще был относительно адекватным: «Старайся избегать городов и крупных поселений. Там всегда опасно». Позади раздается шорох, и я мгновенно возвращаюсь в реальность. С оружием наготове двигаюсь на звук, следя за каждым шагом. На втором этаже появляется полноватая женщина в возрасте. На руках у нее пеленки, и я понимаю, что где-то поблизости могут быть дети. Даже в этом жестоком мире я не смогу выстрелить в ребенка. — Кто вы? Вы одна? — опуская оружие, спрашиваю я с тревогой. Женщина, пошатываясь, с криком бросается за угол. — Эй! — кричу ей вдогонку. — Я не причиню вам вреда! Вернитесь! — спешу к лестнице, ведущей на второй этаж, но, споткнувшись, падаю. Пистолет вылетает из рук и отскакивает от стены. И вот снова я попадаюсь, как рыба на крючок. «Охрененно», — проносится в голове. Адреналин бьет в виски, разум напряжен до предела. Кто-то нависает надо мной. — Ну-ну, кто это у нас тут… Дженна, это она? Слышится хитрое хихиканье и пронзительное «да». Этот голос… Он мне знаком. Поворачиваю голову и узнаю ту самую девчонку, которая пыталась меня ограбить. — Ты?! Она нагло улыбается, будто видит меня впервые, и тут же обращает взгляд на женщину, что еще минуту назад держала пеленки. — Надеюсь, ты вкусная, — шипит она, потирая ладони. — Дерзить и бить ребенка ты смела, а как оказалась перед ее семьей — язык проглотила! «Они что, собираются меня сожрать?» — ужас пробегает по телу. Я молю, чтобы это оказался всего лишь черный юмор. Осматриваюсь насколько могу, замечая около десятка голодных глаз, устремленных на меня. Слюни текут у них по подбородкам. Но это не впервые я сталкиваюсь с каннибалами. Растерянность не успевает овладеть мной — на смену ей приходит ярость. Как же я зла, что отпустила эту девчонку! Знала бы заранее — пристрелила бы ее на месте. Женщина хватает меня за шкирку и с силой поднимает. Срывает рюкзак и бросает меня в объятия здоровенного, мускулистого мужика. — В подвал ее, и без фокусов, — бросает она. — Мы быстро остудим твой пыл, хочешь проверить? Громила железной хваткой сжимает мой локоть и тащит за собой. Могла бы схватиться за нож, спрятанный под майкой и повязанной на талии толстовкой, но понимаю, что их слишком много. Тут нужна тактика. Мы идем по длинному коридору. Рука онемела от его хватки, словно сейчас расплющится. Я пытаюсь угадать, как и когда они решат меня прикончить. От этих мыслей на душе становится еще тревожнее. — Эй, мужик, — говорю, стараясь не выдать страх. — Может, договоримся? Вы меня отпустите, а взамен — останетесь в живых. Он резко одергивает меня и шипит: — Думаешь, я такой идиот? — Я тебе сейчас Америку открою, ты тупой, как пробка. Или даже хуже. В ответ он толкает меня вперед, и я с грохотом падаю на пол. Тупая боль разливается по всему телу, но это мелочь по сравнению с осознанием, что выбраться из этой ситуации будет непросто. Заломив мне руки за спину, он наносит удар ногой по лицу. Я недовольно шиплю, сверля его взглядом, полным ненависти. Вдруг он резко поднимает меня в воздух. Боль становится острее, но я не подаю вида. — Это все, что ты можешь? — бросаю я ему в лицо. — Мало? — он яростно пытается спровоцировать меня, но получает только смачный плевок в лицо. Его лицо искажается от гнева. Он бросает меня на пол, как мешок с мусором. Мое последнее оружие падает на пол, и теперь я совсем беззащитна. Следующий удар попадает в живот, и я сгибаюсь пополам, словно меня ударило током. Жжение настолько сильное, что даже легкое прикосновение вызывает невыносимую боль. Не теряя времени, громила закидывает меня на плечо, как мешок, и тащит дальше. Я отчаянно бью его по спине, кусаю, пинаю, но ему хоть бы что. Он словно машина, безжалостно двигается к цели. Наконец, он бросает меня в камеру, наклоняется так, что наши лица почти касаются. Между нами всего пара сантиметров и решетка. — Еще раз устроишь истерику — прирежу, — угрожает он и разворачивается, чтобы уйти, но я выкрикиваю: — Подожди! У меня есть ценные припасы, о которых ты пожалеешь, если не узнаешь! Он останавливается. Его глаза сужаются, и он возвращается к решетке, явно заинтересованный. — Что за припасы? — рычит он, не доверяя мне ни на секунду. — Спрятаны в лесу, не так далеко отсюда. Пара часов, и они твои. Там оружие, еда… и кое-что, что стоит гораздо больше, — говорю я, притворяясь, будто пытаюсь уговорить его. Он просовывает руку через прутья, чтобы схватить меня и вытянуть поближе. Но как только его пальцы касаются моей руки, я резко заламываю его указательный палец назад, с удовольствием слышу хруст кости. Второй рукой тянусь к его связке ключей, но он среагировал слишком быстро, отдернув руку и отскочив от клетки. — Сука! — вопит он. Мой взгляд, полный ненависти, переключается со связки ключей на мерзавца передо мной. Я начинаю говорить, чувствуя, как ярость переполняет меня: — Слушай сюда, кретин. Сейчас ты вернешься к своим дружкам и расскажешь им, что девчонка по имени Челси чуть не свернула тебе шею. Я, возможно, не жилец, но ты теперь тоже на волоске. У вас есть выбор: либо отпускаете меня, либо я найду способ выбраться и лично оторву вам головы. Мужчина усмехается, присаживается передо мной на корточки и, скаля зубы, шепчет: — Если бы ты была настолько опасной, как говоришь, не умоляла бы меня о пощаде. До завтра, Челси. Он встает и уходит, не обращая внимания на мои крики и попытки остановить его: — Эй! Вернись! Ты не можешь оставить меня здесь! — я с силой ударяю кулаком по клетке. — Эй, слышишь, ты, трус! Эй, мудак! Эй, говнюк! — мои удары становятся все яростнее, как и мое сердцебиение. Я дергаю прутья, пытаясь их сломать. — Вернись! Мы еще не закончили! Слезы безысходности подступают к глазам, я злобно соплю. Понимаю, что выхода почти нет: либо буду делать все, что скажут эти людоеды, либо умру здесь и сейчас, в этом холодном подвале. Но внутри зарождается план. Остается только ждать подходящего момента.