Conquer the Fate

Много веков назад, когда люди славили богов, а добрые духи защищали мир от злых, в стране сакуры и крови, славившейся честью превыше жизни, одинокий воин в соломенной шляпе шёл на север. В кармане зияли дыры, на лошадь у воина не было денег, посему этот длинный путь он решил проделать на своих босых ногах. И кто бы не попался на его пути, все как один шарахались в ужасе — человек этот не был похож ни на кого другого: под дряхлой практически разваливавшейся на части грязной рубахой можно было разглядеть страшные шрамы, вдоль и поперёк исполосовавшие торс воина, стёртые до крови ноги тем не менее совсем не тряслись, а каменное лицо мужчины укрывала лишь слабая тень. Многие видели в нём демона, посетившего наш мир с неизвестной целью, кто-то считал его обезумевшим бродягой, не способным больше ни на что, кроме продолжения своего бессмысленного пути. И лишь я знала истинные намерения Ёримицу и дорогу, по которой он шёл. Раньше он не ведал горя. Не знал боли, настоящей боли, не той, что закаляет тебя в ежедневных тренировках и выставочных боях перед сёгуном, а той, что вырывает душу и оставляет тебя пустым, не вкушал горечи утраты. Простой парень, которому посчастливилось родиться и вырасти в правильном месте. Сын известного на всю Японию самурая, Ёримицу с детства готовился стать наследником своего отца, перенять гордое звание "Дракон запада" и с честью служить своему господину. Ведь рано или поздно раздираемая войной страна заберёт и лучшего своего воина, оставив его приемникам великую память о былых сражениях и возможность следовать его пути. Не было ни дня, чтобы молодой Ёримицу не тренировался. Многие из друзей и просто знакомых семьи Такуго утверждали, что парень старается слишком упорно, и что однажды это ему непременно аукнется. Но разве кто-то будет обращать на их слова внимание? Молодой воин с незабываемыми редкими глазами ярко-янтарного цвета (как говорят легенды) оттачивал одни и те же движения днями напролёт, добиваясь одобрения отца и своего учителя. Ода Такехаги, старый друг "Дракона" и его семьи, сражавшийся бок о бок с самим сёгуном много лет назад, с большой строгостью обучал Такуго-младшего и редко поощрял его успехи хотя бы кивком. Но это только сильнее побуждало парня совершенствовать свои навыки. Пока остальные в его возрасте учились правильно держать в руках деревянный меч, Ёримицу разрубал четыре толстых бамбуковых стебля одним ударом, оставляя на них идеальный, неотличимый от природного срез. Мать мальчика, в отличие от Такехаги, гордилась своим сыном и даже просила его быть помягче с собой, не тратя столько сил на тренировки, чтобы потом усталым завалиться спать. Любящее сердце обливалось кровью, когда тот приходил в синяках после очередного усложнённого занятия с учителем, но в то же время переполнялось гордостью при виде слабого красного следа на кончике его деревянного меча. Говорят, даже сам генерал западной армии по достоинству оценил навыки молодого самурая и пригласил его в свои войска, несмотря на его юный возраст. Тот отказался, поклявшись заменить своего отца ровно в тот день, когда сможет победить учителя в честном бою, чего ему до сих пор не удавалось. Но так только говорят, правды никто никогда не узнает. День сменялся ночью, солнце выходило на небо и обессилено уходило обратно, а Ёримицу всё тренировался. Когда тело просило остановиться, воля отвечала "никогда". Легенды гласят, что от удара его падали трое, а в меткости обращения луком он смог переплюнуть даже собственного отца. И всё же старик Такехаги всё никак не поддавался. На лице юноши стали проявляться волосы, тело его, казалось, практически полностью покрылось шрамами и ушибами, а пальцы не могли держать ничего, кроме меча. Дух требовал битвы, настоящей битвы, с настоящим соперником, хотелось почувствовать наконец вкус чужой крови, и эта жажда с каждым днём становилась всё безумнее. Однако строгое воспитание и отточенный годами холодный характер юноши не позволяли тому выйти из додзё и согласиться на предложение генерала, пока цель не будет выполнена. В очередной раз бросая вызов своему мастеру, Ёримицу вновь чувствовал боль от ударов дерева по своим бокам, и хоть он и сражался в полную силу, ни одной победы над стариком так и не было одержано. К сожалению или к счастью, но ему так и не суждено было закончить своё обучение. Японию в который раз озарило пламя войны, самураи вновь взялись за оружие, и тысячи воинов облачились в свои грозные доспехи. Для уже возмужавшего же Ёримицу битва началась совсем не так, как он планировал. Армия севера под предводительством предателя Хонды Сако прибегла к хитрости и напала без предупреждения. Солдаты в алых кабуто атаковали мирные поселения, где по их сведениям находились оставшиеся в живых самураи запада и личные телохранители сёгуна. Тысячи женщин и детей пали от их рук, сотни воинов потеряли свои головы в тот день, крестьянские земли полыхали ярким пламенем — не готовые к такой подлой атаке, враги Сако потерпели сокрушительное поражение. В том числе и мать Ёримицу, до самого конца защищавшая своего младшего сына в горящем здании с одним лишь коротким сёто. Долгое время парень корил себя за то, что не смог спасти её, будучи ещё не восстановившемся от последней тренировки. Он сражался как зверь, убил с десяток опытнейших воинов всего лишь несколькими ударами, смог смертельно ранить командира, но выдержать больше, увы, не удалось. Уже лёжа на полу в обессиленном состоянии, чувствуя запах горящей древесины и приготовившись к бесславной смерти, Ёримицу сквозь дым увидел, как его же учитель, Ода Такехаги, испугавшийся за собственную жизнь и переметнувшийся на сторону врага, пронзил своим мечом лучшего друга и по совместительству отца Ёримицу. В этот день потухли его янтарные глаза. Он шёл, беззвучно колыхая высохшую жёлтую траву босыми стопами. Шёл вдаль, смотря не то перед собой, не то вообще в никуда. Что творилось в его мыслях, одним богам известно, но могу с уверенностью сказать, что там, где раньше было сердце Ёримицу, в тот миг зияла огромная невосполнимая дыра. В легендах говорится, что буквально, якобы, охваченный горем, он вырезал сердце из своей груди, используя для этого окровавленный сёто своей матери, но даже это не имеет значения. Никто не видел взгляда Ёримицу, а те же, кто хотел удовлетворить своё любопытство этим вопросом и вставал у него на пути, больше не видели ничего. Кровь капала с его вытянутой в одной руке катаны, но ронин даже не подумывал её стряхивать. Это напоминало ему о цели и о той жертве, которую пришлось перенести Такуго для её выполнения. Смерть дышала ему в спину, однако её холодный взгляд только сильнее заставлял сжимать рукоять меча. Он больше не был человеком, отказался от всего, что было ему дорого, выбросил из души всё то, что когда-то любил. Он знал, что, как и всё на свете, его дорога имеет только один конец, и шёл вперёд, не глядя за спину. А я шла рядом, чувствуя всю его боль. Так же, как и сейчас, когда, будучи в его роли, иду по той же дороге, разделяющей жизнь и смерть, без страха и каких-либо угрызений совести. В отличие от того воина, я не нуждаюсь в стали, но, как и он, знаю, куда иду и зачем. Где-то очень глубоко внутри пыталась вырваться наружу секундная радость конца, подогреваемая часами, днями и годами ожидания, но, к счастью или сожалению, ей так и суждено было остаться взаперти, будучи бесполезной, ненужной и даже вредной. Улыбки бессмысленны, от них больше не чувствуешь тепла, да и настоящего повода меняться в лице пока ещё не наступило. Времени у меня больше чем бесконечно много, закалённое вечными муками терпение готово выдержать ещё множество ударов, и только то, что осталось от сердца, просит хозяйку поторопиться. Дорога не кажется такой уж и длинной. Повсюду картонные однотипные дома, чьи окна более не пропускают дневного света, серо-жёлтая трава, выжженная сотнями пожаров, колышется даже не от ветра, чёрное солнце пытается спрятаться за горизонт. Людей вокруг нет, их вообще никогда не бывает, те же, что притворяются ими, стараются на меня не смотреть, делая вид, что занимаются своими делами. И все исчезают за моей спиной, беззвучно рассыпаясь на невесомые частицы, горьким пеплом собираясь в один огромный вихрь, никак не отстающий от своего создателя. Под ступнями трескается сухая земля, искусственные звуки оседают в ушах, моля остановиться, но я привычно выгоняю их прочь. Сегодня всё падёт, от сцены не останется ни щепки, занавес сгорит в тёмном пламени, не откидывающем света, театр закроется навсегда. Мне даже не нужно шевелиться, чтобы разрушить это место, тем самым уничтожив собственное безумие, и забрать с собой единственного выжившего. Когда песочная насыпь сменилась коричневой галькой, я замедлила шаг. Где-то здесь, совсем рядом. Рабочие домики сменились каменными крепостями, возвышающимися над строгими рядами марширующих туда-сюда солдат. Никто из них не смеет взглянуть на меня, каждый стыдливо прячет глаза, но я этого даже не замечаю. Их миссия ничтожна, их личности остаточны, их нет, как не было никогда. Здесь осталось только два человека, которые ещё достойны этого звания, и я не вхожу в это число. Уносясь в неизвестность, куклы даже не просят пощады, покорно принимая свою жалкую участь. Это могло бы проходить и быстрее, но я не тороплюсь расставаться с прошлым. Молодая девушка с рыжими волосами, своей чистой красотой так плохо вписывающаяся в серую картину средневековой Англии моего подсознания, — единственная, кому я позволила поднять свои глаза. Она выглядит совсем иначе: не пугается, не убегает, прекрасно понимает, кто посетил их мрачную бескрайнюю деревушку и зачем. Не знаю, разглядела ли она что-то в моих глазах, возможно ли вообще в них что-либо увидеть, но этот её взгляд ощущался на роговицах так, словно я смотрюсь в зеркало. Возможно, так оно и было, в этом "месте" от себя можно ожидать чего угодно, поэтому я не стала придавать этому какого-то значения, не удостаивая девушку ответом. Она помнит меня ещё с прошлого раза и догадывается, что это последний день в её жизни. Не став подходить ближе и удостовериваться в этом, рыжая просто кивком указала мне направление и скрылась в своей полуразвалившейся лачуге, как и всё остальное, растворившейся в небытие. Даже не знаю, что чувствую. Эмоции в последнее время подводят, бросает из стороны в сторону: могу наплевать абсолютно на всё, быть аморфным деревом, не реагирующим ни на какие раздражители, могу расклеиться, как старая Макс, провести день в своей голове в безрезультатных попытках найти правильное решение и оправдать собственные действия благими намерениями. А могу и разозлиться на пустом месте: разбить, разорвать, поджечь... убить... Я наконец научилась принимать это как должное, даже если это противоречит обещанию, которое я дала. Естественно, не своими руками — не хватало ещё забрызгивать себя посторонними жидкостями — вокруг всегда будет ради обычного поощрения готовый на всё подонок, чью тушку я и бросаю в бой за мою личную выгоду. Знаю, что она скажет мне, когда наконец встретит меня, — я готова выступить против неё со своими аргументами. Знаю, что будет дальше, и чем всё в итоге закончится. Знаю не потому, что могу заглянуть далеко вперёд, а потому, что так должно быть. В одном она точно была права: нет никакого правильно/неправильно. Мы подсознательно делим мир на чёрное и белое, не понимая, что уже давным-давно сами смешали все краски, и палитры более не существует. Но это не значит, что она имеет право решать, кого в какой цвет окрасить. И я докажу это, даже если придётся пожертвовать всем, что осталось. С самого начала передо мной стоял вопрос: а правильно ли я поступаю? Для чего пытаюсь подстроить всё под свои прихоти, нужным ли путём иду и как долго смогу передвигать обессиленные ноги в попытке догнать то, истинную ценность чего совершенно не понимаю? Я старалась спасти всех, помочь каждому из них, сделать всё, что в моих силах. Это было глупо. Им не нужно моё спасение, они сами не знают, чего хотят. Тогда я решила защитить то немногое, что по-настоящему имеет значение, единственное, что заставляло меня терпеть ежедневные кошмары, самого близкого мне человека. Уж на этот-то раз я не ошиблась? Правильно ли это? Что тогда вообще есть правильно? Ёримицу знал ответ на этот вопрос. Им двигало не чувство мести, не озлобленность и даже не поруганная честь. От всего этого он избавился в ту самую ночь, когда рассёк клинком свою первую жертву, когда потерял всё, взамен приобретя гораздо больше. Он шёл вперёд, прекрасно зная, чего конкретно хочет, и ничто не могло остановить юного убийцу. Цель, к которой он стремился с самого детства, неоконченное дело, грызшее его израненную душу и ни на секунду не расслабляющую свою смертельную хватку. Хотела бы я знать, какие мысли крутились в его голове, какие чувства он скрывал за своей маской хладнокровия, что он мог бы мне рассказать, нарушь я собственные правила. Легенды врали: Ёримицу не был героем, как не был и человеком вовсе. Всё, что связывало его с реальностью, погибло в том самом пожаре, из которого ему с трудом удалось вынести обугленные останки своих родителей и маленького брата, похороненных с достоинством на семейном кладбище. Теперь это бессловесный призрак, чьей единственной миссией стало выполнение данной много лет назад клятвы. Наши желания — только это имеет значение. Стремления, мечты — называйте как угодно, смысл от этого не изменится: плевать на окружающих, плевать на любовь и ненависть, нахуй мораль и логику, есть только ты и то, чего ты хочешь. Если желания истинны — значит ты должен их исполнить, какую бы цену не пришлось заплатить. И не важно, что говорят другие — у них свои цели, и если они за ними не идут лишь из-за каких-то там законов, это не мои проблемы. Их не интересует моё мнение, так почему я должна быть приветливее? Если мой эгоизм обжигает их кожу, значит, я победила. А их крики и мольбы о сострадании станут моим новым гимном. Я точно знаю, чего хочу, наконец-то уверенна в своих силах и готова пойти по головам ради этого. Точно так же, как одинокий ронин, следующий на север с одной лишь целью — победить в самом важном для себя бою, не отомстить, не восстановить семейную честь, не умереть настоящим воином, а просто закончить начатое, — я буду идти вперёд, проходя сквозь все препятствия, которые непременно будут выставлены по всему пути. Даже не помню, как оказалась здесь. Контролировать свои силы с каждым разом всё сложнее, внутренние демоны так и просятся наружу, и однажды, я уверенна, они точно вырвутся. Я не могу этого допустить, ради неё не должна срываться. Но вот она — та самая викторианская деревушка, чьи придорожные леса охватили всю окружающую территорию, тем самым ограничив мне поле действий. Где-то посреди неё должна быть небольшая церковь, рядом с которой и состоялось моё первое кровопролитие. Папа всегда говорил, что никто и никогда не сможет заставить меня поступить плохо, если я сама не захочу, но, как я уже отмечала, ничего плохого не существует. Поэтому-то я и простила Джефферсона, поэтому и позволила ему спокойно покинуть этот мир. Он всего лишь делал что хотел, не взирая на последствия, наплевав на все ложные моральные устои, кольцами набрасываемые на нас обществом лгунов и убийц, пусть даже и не контролировал свои действия в полной мере. Но я не он, я свободна, я неподконтрольна, и я закончу начатое. Думала, что борюсь с теми, кто навязывает мне свою волю. Каждую ночь после первого путешествия в прошлое вместе с Хлоей ждала нового подвоха, заучивала каждое своё действие, чтобы не повторять прошлых ошибок. И каждый раз проигрывала. Потому что билась не с тем, махала кулаками по воздуху, причиняя боль только самой себе. Нет, настоящий противник имеет совсем другой облик, его глаза не горят красным, а форма его силуэта едва ли напоминает человеческую. Только когда получилось из целого ведра дерьма выудить крошечный лучик света, мои глаза открылись, и я обрела собственную истину. Мой враг сейчас стоит на главной площади безымянного города, окружённый десятками, если не сотнями различного рода зевак, забрался на невысокий помост и ждёт своей минуты славы. Он наверняка ещё не знает, что сегодня его планы не увенчаются успехом, а всё вокруг рухнет сразу же после того, как я покончу с ним раз и навсегда. Пробираться через толпу не пришлось — при виде меня одинаковые в своём безобразии горожане расходились сами, уступая дорогу своему жнецу, рассыпаясь прахом за его спиной. Через несколько секунд глазам моим предстала старая, уже практически позабытая картина, от которой когда-то на глаза наворачивались слёзы. Сейчас же в беспочвенной трате сил на истерики не было смысла: смерть в любом случае возьмёт своё, но только я буду решать, кто именно станет подаянием. — Ты, — прошептал палач, поворачиваясь ко мне лицом. Она знала, с самого начала знала, что я появлюсь, поэтому и медлила с экзекуцией в ожидании скорой встречи. Не уверена, осознавала ли она, что огромных размеров боевой топор, в чей металл картинно впиталась кровь убиенных, и который она с такой лёгкостью держит на своём плече, сегодня не поможет, но удивлена этой встрече она точно не была. Как и ожидалась, на плахе лицом вниз, поливая гнилые доски слёзным дождём и несильно перебирая ноющими от боли коленями, лежала Хлоя. Синие волосы, всё, как и должно было быть — тогда я ещё не видела её в первозданном виде, поэтому в своих снах представляла именно такой, какой запомнила в последний день встречи. Я не могла, не хотела на неё смотреть, ненавидела себя за то, что помнила, что делала и сделаю, мне было до нелепого жалко этот маленький кусочек сознания, прикидывающийся погибшей подругой, и от этой жалости внутренний гнев только нарастал. Нужно держаться, нужно прибить в себе этот животный инстинкт, что подводил меня слишком часто. Смерть — не конец, главное помнить это. Главное помнить... Можно было бы пожурить фантазию: мало того, что городок выглядит, как рисунок младенца, представляя собой лишь череду узких тропинок и небольшое количество домиков вокруг, так к тому же Хлоя даже не сменила одежду и всё так же носила неизменную кожаную куртку с короткими рукавами, под которой можно было легко заметить такую неизвестную для тех времён вещь, как красочная цветастая татуировка на полруки. Она не видела меня, не могла увидеть. Пока я не исчезну, не смогу освободить её от пут, поэтому, не желая больше смотреть на её муки, я сделала ещё один шаг вперёд, окончательно растворив толпу в оставляемой после себя пустоте. Теперь нас только трое, и медлить я больше не буду. — И что ещё ты умеешь? — она пыталась выглядеть уверенной, ещё крепче сдавила пальцами рукоятку топора и взглянула на меня свысока. Но я знала, что на самом деле страх раздирает её на части, а невозможность куда-либо сбежать явно не способствует силе духа. Понимая, что шутки со мной не пройдут, она нахмурилась и одной ногой наступила на доску в полуметре от лица Хлои. Наверное, таким образом она пытается вывести меня из равновесия. Жалкие попытки. — Кто ты и зачем здесь? Мой настоящий противник, виновник всех моих кошмаров. Как долго я искала решение, как сильно хотела освободиться, с каждой секундой всё сильнее окунаясь в омут безумия, и каждый раз была недостаточно глупа, чтобы найти правильный ответ. Возможно, пойми я раньше, смогла бы обойтись и без этого, но возвращаться назад точно не стану — этот урок должен отпечататься в моей памяти навсегда. Чтобы победить и разомкнуть наконец этот неправильный круг, нужно было убить совсем другого. На помосте прямо передо мной, нервно покачивая топором, в забрызганном чем-то красным фартуке готовилась к своей первой казни Макс Колфилд. — Я здесь, чтобы закончить начатое, — я встала на один уровень с ней, глядя прямо в глаза моей ранней версии. Игры со временем — странная штука, никогда не знаешь, по чьим правилам играешь, и кто бросает кости прямо сейчас. Нельзя спрятаться, бежать некуда, повсюду лишь психоделические пустоши, при одном взгляде на которые часть души исчезает навсегда. Нужно было сделать это раньше — поднять голову и лишиться всего, чтобы, в конце концов, узреть правду: нет ничего, что было бы мне не под силу. — И помочь тебе определиться прямо сейчас. — Ты пришла за ней, — прошипела Макс, перекладывая топор на другое плечо. Она всё ещё не понимает, не видит во мне себя, придерживается законов и не хочет их менять. Возможно, я всё же не сумею её спасти. — К сожалению, я не могу её отпустить. Ты знаешь, кто она такая? Возможно, я всё ещё борюсь не с тем. Хотя борьба-то как таковая ещё даже не началась. У неё нет шансов. Но я всё равно должна попытаться, хотя бы попробовать её убедить. Скорее всего, это ни к чему не приведёт, ведь и сама я никогда не сомневалась в реальности происходящего, с чего вдруг ей верить мне? — Лучше, чем ты думаешь. — Тогда должна понимать, почему люди хотят, чтобы её не стало, — она нервничает, вспотевшей ладонью сжимает и разжимает рукоять своего орудия, угрожающе шагает взад-вперёд, будто готовясь к чему-то. Она действительно не понимает? Я смутно помню, как впервые побывала здесь. Какой это был день, неважно, важно то, что тогда я ещё была живой и переполненной энергией. Энергией, что не придавала сил, а наоборот, отнимала их, иссушая меня, разрывая изнутри, змеиным ядом струясь по венам и мешая нормальному кровотечению. Мой первый ужас, моя первая кровь, серо-коричневая трагедия, которая обязательно должна была закончиться чьей-то смертью. Эта была ночь, когда я впервые ознакомилась с правилами игры. Кроваво-красная луна освещала широкую городскую площадь, полную зевак, пришедших на единственное доступное им развлечение — казнь преступника. Никто не знал, кого и за что приговаривают к смерти, никого это и не волновало. Падающая вниз голова, хруст шейных позвонков, отчаянные визги горящей заживо жертвы — это то немногое, что возбуждало потрёпанных жизнью крестьян и рабочих, чьи серые будни могли оборваться в любую секунду. Лови момент, пока можешь, наслаждайся чужими страданиями, ведь, возможно, скоро и ты займёшь своё место на виселице. Утопай в чужой плоти, смейся навзрыд, кидай в бедолаг камнями и яблоками — все только за, только сегодня тебе дают такое подобие власти. Ты не ничтожен, пока есть кто-то, кому больнее, чем тебе. Палач — любимец кровожадной публики, одетый лишь в чёрное, — никогда не выбирал метод умерщвления самостоятельно. Пренебрегая всеми законами, он предлагал этот выбор озверевшей толпе, про себя посмеиваясь над глупостью людей и не осознавая, что и сам попадает в их число. Его любимое орудие — громадных размеров топор, что не поднять простому мужу, — уже давно затупилось и рвало очень неровно, отчего приходилось прикладывать дополнительные усилия для того, чтобы покончить с мучениями согрешившего. Впрочем, это всё равно был не самый популярный метод, из-за скоропостижной кончины приговорённого к смерти люди не успевали напиться его страданиями, а посему постоянно требовали чего-то другого. Но не в ту ночь. Синеволосая женщина худощавого телосложения, без суда и следствия наречённая ведьмой за свой странный стиль одежды, пугала горожан. Практически сразу же пошли слухи, что она может и не сгореть в пламени, а верёвка только сильнее её разозлит. В те времена народ боялся всего, чего не мог объяснить... Хотя и сейчас так же. В общем, предложение по-быстрому отсечь ей голову было принято единогласно, и палач снова уселся точить свой топор. Такая вот предыстория. Откуда я всё это знаю? Тогда я верила в реальность всего происходящего. Мой первый звёздный час. Именно мне всучили этот несчастный кусок железа, заставив вжиться в роль городской звезды, решающего судьбы всех неугодных. И пусть фартук был мне не по размеру, я даже и не задумывалась о фальшивости происходящего, свято веря в то, что когда-то лучшая подруга — злая и жестокая тварь, чьё место в загробном мире не подвергается сомнению. Как и все остальные, я жаждала её крови, и именно поэтому называю это кошмарами. Видеть смерть мне было не впервой, напугать этим меня вряд ли удастся, поэтому для этого избрали другие методы. Из ночи в ночь мне вверяли гордую должность палача, испытывая на несчастной Хлое всё новые орудия смерти, а я и не противилась. Просыпаясь в мокрой от слёз постели, я чувствовала такую дикую усталость, будто действительно днями напролёт таскала этот топор и отделяла шеи от голов. Менялись роли, со временем декорации прибавляли в красках, а сюжеты становились всё закрученнее. И только одно оставалось неизменным — я собственными руками убивала лучшую подругу, и более я в этом не сомневаюсь. Она — мой главный враг. Не Фэйт, не Хлоя, не кто либо ещё, я. Макс Колфилд, съехавшая с катушек студентка-недофотограф, самый кровавый и жестокий убийца за всю историю кровавых и жестоких убийц. Не знающая пощады ни к Хлое, ни к самой себе. Я должна её остановить, только так всё закончится, только так я смогу приступить к последнему пункту своего грандиозного плана. — Макс, послушай, — начала я уверенно, взглядом не давая ей и шанса расслабиться и почувствовать привычную вседозволенность. — Ты должна вспомнить, кто ты. Посмотри на меня, разве ты меня не узнаёшь? — Я прекрасно всё помню, кем бы ты ни была, — Макс повернулась ко мне спиной, после чего неторопливо обошла помост по периметру, не проронив при это ни слова. Она меня изучает. Это хорошо, значит, она не до конца доверяет собственным мыслям. — Твои чары на меня не подействуют, колдунья. Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! — Думаешь, я не понимаю, кто ты такая? — продолжала она, пока я мысленно старалась сохранить рассудок в порядке и не дать себе спуску раньше времени. — Твоя одежда говорит сама за себя. Эта сука — твоя подельница, да? И ты пришла её спасти, растворив весь город своим дьявольским колдовством. — Макс, я прошу тебя, закрой свой рот, — я начинала потихоньку выходить из себя от осознания того, что спорю сама с собой и при этом не продвигаюсь ни на йоту. Настоящая Макс где-то там, в пучинах её замыленного сознания, сладко храпит в подушку, заменённая этой жалкой куклой. Но выключи я её сейчас, и могу навредить самой себе, чего делать не стоит. Как бы там ни было, определённые правила всё же нарушать не стоит. Она дёрнулась, но не прекратила наворачивать неправильные круги. Стали заметны её рваные движения из стороны в сторону, а всё сильнее покачивающийся на плечах топор говорил о том, что, кажется, придётся пожертвовать куда большим, чем я рассчитывала. — Здесь всё нереально, понимаешь? Всё это — сон, твой сон, Макс. Вспомни себя, отбрось навеянные иллюзии, объединись со мной, и я помогу тебе справиться с этим. — Хм, — моя копия из прошлого странно улыбнулась и закатила голову назад, продолжая рассеянно брести вперёд. — Нереально, говоришь? Но ты-то по-любому реальна, да? — Макс, взгляни на Хлою! Посмотри, что ты с ней сделала. Она же твоя подруга, прошу, вспомни её! Она наконец остановилась и, пару раз мучительно моргнув, медленно опустила руки. Рассечённый тяжёлым лезвием воздух жалобно свистнул, и перед моими глазами вспыхнули новые воспоминания, те, что я ещё не видела, не хотела видеть. Что-то, что было намеренно скрыто в глубинах сознания, нет, памяти, сожжённое, растоптанное, утопленное в слезах. Я пыталась это забыть, и у меня получилось, но сейчас... Я сделала это сама. Никто не указывал мне, что делать, не устанавливал рамок, не заменял воспоминания, никто не разыгрывал сцен. Я устроила всё так, будто и не виновата вовсе, будто кто-то другой направлял мою руку, и сама же поверила в собственную ложь. Я опустила этот самый топор на голову несчастной подруги, ни на секунду не сомневаясь в собственных действиях. Прикинулась зрителем, а не режиссёром. Днём я просила пощады, а ночью смеялась сама над собой и бросала на съедение очередному голодному волку. — Ты помнишь её, так ведь? — не знаю, кому задаю этот вопрос: себе или себе. И не жду на него ответа. Я смирилась с этим, смирилась с собой и своей жалкой натурой, именно поэтому Фэйт так искренне удивлялась моим рассказам — она не лгала, она действительно не знала о кошмарах, потому что никогда не подстраивала их. Это делала я, поэтому-то и сейчас моя рука не дрожит. Неужели я действительно такой монстр, что подсознательно возжелала её смерти? — Скажи мне, что ты всё осознаёшь, Макс Колфилд! Срываюсь на крик, теряю контроль, вновь ухожу на второй план. Злость на саму себя — самая сложная и самая сильная из всех, заставляет сдирать с себя кожу хотя бы ради того, чтобы почувствовать заслуженную боль, наказать себя максимально жестоко и справедливо. Кулаки сжимаются, я готова ударить саму себя, неважно, какую из. Хлоя, прости меня, умоляю, прости свою глупую подругу, я не хотела... не хотела... И вот небо вновь окрашивается в красный, прямо как тогда, в первый раз, а по моим и её щекам одновременно стекают первые слезинки. Я так давно не чувствовала этого: такой сильный фонтан эмоций, выбивший пробку, с таким трудом вкупоренную долгими часами в собственный разум. Я больна, мне нужна помощь, но её не у кого просить. Они мне не помогут, а Хлоя моими же усилиями не в состоянии что-либо сделать вообще. Макс вновь подняла своё орудие на плечо, повернулась и уставилась на меня каким-то снисходительным взглядом. Она знает, что делает, видит, насколько тяжело ей придётся жить после этого, но даже не пытается остановить свою больную фантазию, позволяя поглотить себя целиком. Как делала я, как делаю и сейчас. Но я не позволю ей этого, больше не позволю! Я остановлю всё это, я закончу этот кошмар, чего бы это не стоило! — Знаю, это тяжело, — она стыдливо опустила глаза, будто всё ещё борется сама с собой. Мне нечего ответить, слишком мало сил для толчка. — Тяжело и невыносимо больно. И я ещё сильно пожалею об этом. Но это наша обязанность, Макс, наш долг и ответственность. — Нет, — медленно протянула я, не желая более тратить эмоции впустую. Они мне ещё пригодятся, это ещё не последнее сражение. — Нет у меня никаких обязанностей кроме той, что мне понадобится самой. Хлоя будет жить, не там, так здесь, и я не допущу обратного. — Неужели ты не понимаешь, что иного выхода нет? Если ты не убьёшь её внутри себя, то никогда не сможешь отпустить. Будешь проводить каждый день в пустоте, лелея этот маленький фантомный образ, мучая себя одним решением. Я не хочу умирать так, Макс, только не так. — Ты понятия не имеешь, что ждёт тебя в будущем, если сделаешь это, — она права, я права, и мы обе неправы. Я думала, что смогу убить в себе Хлою, чтобы не жить одной лишь утратой, и мысленно проворачивала этот фокус каждую ночь, ложась в постель и накрываясь одеялом. И даже когда наконец одумалась, была не в силах это остановить. Душа хотела вернуть её, мозг требовал продолжения банкета, а я не могла выбрать чью-то сторону. Но вместо того, чтобы всё-таки вырвать из себя этот кусок жизни, забыть и смириться с её смертью, только сильнее накручивала себя. И вот я здесь. Умерев и возродившись, создав себя заново, стою и смотрю на свою прошлую версию, всё ещё уверенную в правильности своих действий. Нет ничего правильного, нет ничего естественного и само собой разумеющегося. Она пытается загнать себя в рамки, которыми будет контролировать не только время, но и собственную сущность, сдерживая себя, умирая, как умирала я. Нельзя этого допустить, иначе этот кошмар никогда не закончится, и небо не вернёт себе привычный голубой цвет. — Ты не убьёшь её никогда, слышишь? Вместо неё это лезвие разрубит пополам лишь тебя, а когда ты прочувствуешь всю боль от своих действий, она вернётся, и тебе придётся начать заново. День за днём ты будешь стирать себе память в надежде однажды закончить бесконечную гонку, но каждый раз будешь возвращаться к стартовой черте и вновь взводить курок. Посмотри на меня, посмотри, что ты со мной сделала, что заставляешь сделать в будущем, и какова будет награда! Одумайся, не повторяй моих ошибок! — Возможно, ты права. Но ты даже не представляешь, что я сейчас чувствую, — серьёзно? С кем, по-твоему, ты сейчас разговариваешь? — Я страдаю, Макс. Куда бы я не пошла, везде меня встречает она. Я вижу Хлою в каждом человеке, что проходит мимо, чувствую её прерывистое дыхание на своей шее, слышу едва различимый шёпот в своей голове. Это невыносимо, и если ты та, за кого себя выдаёшь, то обязана это знать. Она должна умереть, умереть окончательно, уйти навсегда и никогда не возвращаться, иначе я просто не выдержу. Уверена, она бы со мной согласилась. Макс опустилась на корточки и схватилась за голову, всем своим видом подтверждая свои слова. Я помню, каково это, теперь помню. Непрекращающаяся боль и мучительная тяга, испытываемая ежесекундно, мешающая нормально дышать, путающая мысли, тонким слоем размазанная по израненному сердцу. Какой же я всё-таки была слабой, раз дошла до такого решения. Не знаю, можно ли теперь ей помочь. Это тот случай, когда что бы ты не сделала — всё равно станет ещё хуже. Единственный выход, который позволит пожить ещё немного, — это просто уйти. Одна из нас должна занять место другой, и кто это будет, решать тому, чьи силы ещё не закончились. — Поверь мне, — я присела рядом и с осторожностью приобняла саму себя за плечо. Хах, наконец-то мне пригодилась эта дурацкая привычка. — Это не поможет. Я пыталась, делала всё то же самое, утопала в чужой крови, менялась, становилась то жёстче, то мягче, убивала и плакала, затем смеялась и снова убивала. Теперь я иду на битву, которую вряд ли смогу выиграть, и буду сражаться не за себя, тебя или Хлою, не из-за злости или обиды, а просто потому, что больше ничего не остаётся. Я больше не человек, я ничего не чувствую и не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое. — И всё же ты здесь, жива и здорова, сильнее, чем когда-либо, раз способна влезать в мои сны, — Макс хотела бы мне поверить, но, видимо, боится забраться слишком далеко. Её руки уже задрожали, а глаза устало слиплись — дело явно близится к концу, и упускать момент нельзя. — Помоги мне, и вместе мы сможем её забыть. Жизнь не должна быть такой, Макс, нельзя убиваться из-за одной ошибки. Ошибки... Значит, мне не показалось. Она... Я знала, внутри себя знала, что пожертвовать Хлоей было глупым решением, но изменить его совесть не позволяла. Уничтожить целый город во имя собственных эгоистичных желаний — для той Макс это было бы слишком, я не была готова к такому. К тому же дала клятву больше никогда не испытывать свои возможности. Но это было давно... — К сожалению, кое-кто уже всё решил за нас с тобой, — я чувствую, что небо всё сильнее краснеет, а в моих венах начинает бурлить кровь. И не только в моих, старая Макс тоже устала играть в эти игры. Она ещё не знает, что если не одумается, иллюзии никогда не закончатся, а хотя бы сравнять счёт, не то что выйти вперёд, у неё нет ни единого шанса. Мы можем вечно здесь сидеть и спорить о том, кому сейчас больнее, но выход всего один, и только одна из нас сможет им воспользоваться. Для меня, правда, уже слишком поздно. — Довольно, — устало выдохнула я, не желая больше таранить стену головой. Себя не переубедишь, она, следуя моим же принципам, никогда не откажется от того, чего хочет, даже если и не понимает, хочет ли этого на самом деле. Пора положить конец этому одностороннему договору, сломать печать и сжечь папирус. Нужно быть сильной, и не только снаружи. — Я даю тебе последнюю возможность, Макс. Остановись, опусти оружие, уйди со сцены и закончи кошмар, пока он не разросся во всю твою жизнь. Прими её смерть, но не таким образом. Останься человеком, даже если это ужасно тяжело. Другая дорога сулит битым стеклом под ногами и нескончаемой паутиной на лице. Приподнявшись, я подала ей руку и спустя некоторое время сошла с помоста, заняв место зрителя. Всё же я не могу заставить её, выбор должен быть всегда, что бы мне там не пытались доказать эти напыщенные ангелы. И на этот раз последствия этого выбора будут значить ровно столько, сколько частичек души пропадёт в случае нашего поражения. Протянув руку вперёд, Макс Колфилд посмотрела на Макс Колфилд и могильным басом протянула: — Тебе решать. Вступишь ли ты на этот ужасающий путь самого страшного убийцы — убийцы самого себя — или начнёшь новую, тернистую, бугристую, но настоящую жизнь настоящего человека? Станешь ли мной или научишься на моих ошибках? Надеюсь, ты знаешь, что делать. — Как думаешь, что бы сделала Хлоя? — моя копия с трудом вырвала тяжёлый топор из досок и подняла над собой, стараясь больше не пересекаться со мной глазами. Всё вокруг опоясало мутным непросветным туманом, окружающие звуки, которых и ранее было практически не слышно, пропали окончательно. Сон заканчивается, наверху ждут последний акт пьесы. Будет ли намёк на сиквел, или сразу же пойдут титры? Жизнь, смерть, кровь, чистота — всё это уже не имеет значения, на первый план выходит нечто более серьёзное. Закрыв глаза, палач тяжело вздохнул и застыл на месте, в последний раз обдумывая свои последующие действия. А единственный оставшийся зритель сжимал кулаки в попытках почувствовать хоть что-либо, помимо стука собственного сердца, и терпеливо ожидал результата. Синеволосая жертва же, всё это время бывшая простой декорацией и не более того, шмыгнула носом и незаметно улыбнулась , принимая любое решение своей судьбы. Кто знает, слышала ли она разговор одного человека с самим собой и слушала ли вообще? Да и разве это важно? — Надеюсь, мы больше никогда не увидимся, — прошептала Макс непонятно кому и со всей силы взмахнула топором. В этот момент время остановилось. Мы шли днями напролёт, лишь при исчезающем свете солнца останавливаясь на привал. Дни, недели, года — я потеряла счёт времени, хотя и понимала, что, уж чего чего, а его у меня ещё предостаточно. Молодой воин в соломенной шляпе никогда не замечал моего присутствия, и не только потому, что я не позволяла этого. Выйди я из тени и подойди к нему вплотную, Ёримицу даже не шевельнётся, так как угрозы я в принципе нести никакой не могу. Ни ему, ни его стремлениям. Порой он что-то бормотал во сне, но каждый раз я не могла разобрать ни слова. Когда мне становилось скучно, и появлялось стойкое желание разбить стекло, ворваться внутрь и сделать что-нибудь поистине безумное, я вспоминала, зачем пришла и почему вообще слежу за легендой. К моему удивлению, никто никогда не смел нарушить сон парня, хотя у многих был шанс перерезать глотку юному бродяге, пока тот спит, и забрать единственную стоящую при нём вещь — самурайский меч семьи Тагуко, передаваемый из поколения в поколение и по какой-то неведомой причине никем не стащенный с пепелища. Именно этим мечом был проткнут отец Ёримицу, и именно им должно было свершиться правосудие. По крайней мере, тогда мне казалось, что только это и движет полумёртвым воином, беспрерывно следующим на север за своим учителем. Сначала я поражалась, как легко он одолел всю стражу фамильной крепости Сако, едва успевала за несущемся вперёд ронином, уворачиваясь от рук, ног и голов, отсекаемых от тел павших противников с такой лёгкостью, будто держащихся на ниточках, а когда поняла, что даже со своими силами мне всё равно будет не угнаться за спутником, просто присела в центре поля боя и закрыла глаза. Впрочем, продлилось всё совсем недолго. Когда крики и стенания прекратились, а последнее обезглавленное тело упало в полуметре от меня, оросив свежим потоком горячей красной жидкости мои драные кроссовки, хозяин замка вышел на балкон и поприветствовал нежданного гостя. Смерть никогда не пугала Хонду Сако, поэтому он смело обращался к своему, вроде как, врагу с высоко поднятой головой, чётко и жёстко. И даже названная причина смерти его лучших телохранителей не вызвала у нового Сёгуна ничего, кроме усмешки и одобрения. Старик Ода Такехаги вышел вперёд, пытаясь скрыть дрожь в руках. Бедняга прекрасно понимал, что его ждёт, и пусть нет ничего более правильного и красивого, чем смерть в бою, всё же не хотел прощаться с жизнью вот так: предателем, убийцей исподтишка, никому не нужным жалким ничтожеством, брошенным на растерзание бывшему ученику. Никто не примет его и на другом свете, а здесь и сейчас он хотя бы обладает землями и покорно служит новому господину, не зная несчастья. Правда, мало кого волновали его мысли. Один. Всего один удар, хлёсткий, настолько быстрый, что даже замедлив время и внимательно следя за клинком, я не сумела разглядеть его чёткий силуэт. Ни слов, ни эмоций — за всё это время он ни разу не поменялся в лице. Ёримицу не собирался играть, не планировал давать старому мастеру хоть какое-то преимущество, тем самым его обесчестив, не медлил и сделал всё сам. Одного взмаха катаны хватило для того, чтобы противник частями осел на землю. У него изначально не было никаких шансов, ни единого. Непобеждённый учитель сражён за доли секунды. Жаль только, что мои аплодисменты никто так и не услышал. Одни говорили, что проданная демонам душа позволила Ёримицу овладеть мастерством самих богов, другие с пеной у рта доказывали, что он ещё в детстве был сильнее, чем показывал, и мог одолеть Такехаги уже давным давно, но не делал этого только из уважения. Третьи, якобы знавшие воина лично, авторитетно утверждали, что это и вовсе был не он, а всего лишь бестелесный дух, ради возмездия принявший облик погибшего при атаке северян молодого парня. Я же знаю правду. Не имеет значения, что говорится легендах, истории для того и придумываются, чтобы радовать слух зрителя яркими описаниями, отвлекая его от скучной реальности. Я была там, видела всё своими глазами и в тот день многому научилась. Ничто не имеет значения: ни правда, ни ложь, любовь и ненависть всего лишь эмоции, справедливость — ничего не значащее слово, за которым прячутся трусы. Выбора нет и не должно быть, все дороги ведут в одно и то же место, но только одна из них подобна истинному счастью. Свет и тьма являются следствиями друг друга и по отдельности попросту не существуют. Так зачем тянуться к чему-то одному? Ёримицу нельзя было назвать хорошим человеком. Он убивал, разрушал судьбы, разрывал на части невинных лишь за то, что те по неосторожности встали у него на пути, не испытывал ни любви, ни жалости. Но и плохим человеком он не был. Как и человеком вовсе. Он не стал принимать сторону, вынул из себя и свет, и тьму, после чего без лишних слов сдавил их в ладони, оставшись пустым, но сильным, сильнее, чем другие. Всё, что оставалось, — это воспользоваться данной силой для решения собственных задач. Последним, что держало его на этом свете, было невыполненное обещание, данное себе (а не матери или отцу, как можно было бы подумать) ещё до трагедии, отнявшей у него душу. И он шёл вперёд только для того, чтобы закончить начатое любой ценой. А если приходилось отнять чью-то жизнь, он без раздумья отнимал и шёл дальше. Только вперёд, смотреть за спину нет смысла — там больше ничего нет. После того, как Ёримицу покинул замок Сако, никто никогда больше не видел "Демонического дракона", в чью честь и была названа так сильно заинтересовавшая меня легенда, и лишь слухи, как обычно, заполнили земли Японии, дополняя, перевирая и предавая новый окрас никем не узнанной истории. Лишь некий пьяница, вечный обитатель затхлых забегаловок, мог за пару монет и бутылку саке поведать хоть что-то близкое к истине. Мало кто верил доходяге, однако кое в чём он был на удивление хорошо проинформирован: некая колдунья (или же богиня, в мифах и легендах её трактуют по-разному), повелительница времени под странным трудновыговариваемым иностранным именем "Максин" безвозмездно позволила самураю покинуть сей бренный мир с чистым сердцем, вернула ему потерянную душу и открыла дверь в один единственный день, где он мог бы сражаться вечно и обрести настоящий покой, о котором уже и не мечтал. Странная история, да? Неудивительно, что последователей у данной версии набралось не так много. Я навсегда запомню этот урок. Если тобой пытаются управлять, навязать свою волю, всё, что ты можешь и должен делать, это дёргаться изо всех сил. И если своим неповиновением обречёшь другие куклы на вечное горение, значит они этого достойны. Хочешь управлять судьбой — будь готов идти до конца, невзирая на последствия. Откажись от боли, перестань мучить себя вопросами и просто шагай вперёд, постепенно набирая обороты. Нет прошлого, нет будущего, есть только здесь и сейчас. А здесь и сейчас я подхватываю другую себя, из первого кошмарного сна, грозящегося стать бесконечным, у которой вдруг подкосились колени. Она смотрит на меня, задыхаясь и трясясь всем телом, она умирает. Сквозь шум её прерывистого дыхания невозможно распознать какие-то слова, и, аккуратно опустив Макс на землю, я усаживаюсь с ней рядом для последнего диалога. — Ты... — ей тяжело дышать, она пытается не уйти раньше времени, пока не выскажет мне все свои проклятия. Через пару минут она очнётся в собственной постели, а этот сон останется в её памяти обрывочными картинками без звука и анимации. Она не вспомнит ничего, однако и пытаться повторить свой зверский поступок больше не станет. Я очень на это надеюсь. — Ты обещала, что у меня будет... выбор. Ты солгала... мне... На что я только надеялась? Насильно изменить себя, не понимая всю мощь предубеждений? Она, как и я, измучена, только в отличие от меня пока не умеет абстрагироваться от боли. Её охватывает тьма, и простыми словами тут дело не решишь. Порой приходится идти на крайние меры, даже по отношению к себе. Не перед кем извиняться, некого прощать, нет виновных и правых, я делаю это с собой. Это тяжелее, чем представлялось, будто из меня в очередной раз вырывают ещё один кусок, причём с кожей и нервами. Сопротивляться бесполезно, он всё равно уйдёт, но оно и к лучшему. Осталось только забрать свою последнюю и самую важную часть и убраться из этого разваливающегося на части места без возможности наверстать упущенное. — Так было нужно, Макс, — хочется смеяться и плакать, даже не знаю, почему. Побочные эффекты разрушения самой себя, наверное. Всё сложнее контролировать эмоции, сердце лупит всё сильнее, но при этом в любой момент может остановиться, закончив все эти мучения на середине песни. Ну вот, я всё-таки заплакала. Не стоило. — Я просто не могу позволить тебе сделать это. Там, в другом мире, фальшиво-настоящем, ты сможешь делать то, чего тебе хочется, решать за себя, собрать весь свой песок в часы и разбить их о стену. Но не здесь, не сейчас. Поверь, однажды ты поймёшь и скажешь мне спасибо. — Знаешь... — кажется, она приняла это. Хорошо, тем проще будет мне потом. Макс схватила меня за плечо и из последних сил притянулась поближе. Чёрт, я люблю эту дерзкую девчонку! Молодец, Макс, продолжай в том же духе, и станешь намного лучше меня. Жаль, что я не могу тебе этого сказать лично, больше нет времени на это. Даже у меня. — Я хотела... её... спасти. Забить... на всё и... повернуть всё так, как только мне угодно. Но... Она бы этого... не простила, понимаешь? Она бы возненавидела... меня... за то, что я сделала для неё. А это... это самое страшное. — Закрывай глаза, Макс, скоро всё кончится. — А как же... ты? Будешь жить... с этим? Неужели тебе... неважно, чего хочет... она? — Надеюсь, ты никогда этого не узнаешь. Живи дальше счастливой жизнью, забудь о прошлом и не гляди в будущее. Для меня уже всё потеряно, но ты ещё можешь выйти из этого круга. Её глаза стали постепенно слипаться. В воздухе наконец-то запахло свежестью, красное свечение в небе растворялось в привычном светло-синем цвете, и можно было сказать, что мир снова обретает свои старые черты. Я понимала, что это конец для нас обеих, только для неё он лишь означает новое начало, начало чего-то куда большего, чем просто жизнь. Она вернётся к Хлое, но уже по-своему, вне времени, а я пойду своей дорогой, у которой лишь один конец. — Будь ты... проклята... Макс Колфилд... — прохрипела она на прощание, после чего дрожь в теле прекратилась, и девушка обмякла окончательно. А затем и вовсе растаяла в воздухе. — Я уже проклята, — ответила я в пустоту, понимая, что она всё равно это услышит и запомнит. Это... приятно. Чувствуется эйфория от выполнения задуманного, что подталкивает в спину каждый раз, когда уже готовишься сдаваться. Порой задаёшься вопросом: а что было бы, если... Если бы у меня не было этих способностей, если бы Хлоя погибла неузнанной, не вернувшей себе подругу детства, если бы я сдалась с самого начала. Есть ли в той книге такое развитие событий? Я почему-то его не вижу, а хотелось бы посмотреть. Возможно, хоть у какой-то Макс было бы, пусть и иллюзорное, но всё-таки счастье. Когда тобой управляют, двигаться как-то попроще, надо лишь отключить своё самомнение и честолюбие. Фэйт, скорее всего, того же мнения. Но это не значит, что она права. По крайней мере, пока я существую, её теория не имеет должной подоплёки. И хаос станет её наказанием. Хаос, который она терпеть не может, её слабость, болевая точка, на которую непременно стоит надавить, чтобы раз и навсегда разрушить её представления о силе. Даже такие, как она, должны уметь кровоточить. Сон рассеивается, реальность уже выглядывает из-за угла, маня конфеткой, вкус которой каждый выбирает себе сам. Я чувствую, как кончаются силы, тело потихоньку теряет свою форму, и только бьющееся не в меру уверенно сердце не даёт этому месту развалиться на воздушные кирпичики окончательно. Спина прожигается насквозь насмешливым, но счастливым взглядом, на который фальшивка неспособна. Хлоя проснулась ото сна во сне и ждёт настоящих объятий. А чего жду я? — Так-так-так, — прозвучал в голове так хорошо знакомый голос. — Неужто это мой любимый, самый добрый, умный и чертовски сексуальный ангел-хранитель? Не оборачиваясь, я томно улыбнулась и подумала о том, что скоро всё это закончится. В конце концов, я здесь ради неё, не так ли? Мы обе вытерпели слишком много, можем потерпеть ещё чуть-чуть. — Так ты собираешься меня освобождать, или как? В такой позе пиздец как неудобно лежать, знаешь ли!