Жизнеописание одного попаданца

Очнулся от щекотки. Что-то ползало по моему лицу. Это было очень яркое, очень четкое ощущение. Наверное, когда я ложился спать, забыл закрыть окно, и залетела какая-то муха, наверняка ненормальная, потому что мало какие насекомые залетали аж на десятый этаж. Но, когда я попытался отмахнуться, понял, что не могу и пошевелиться. И глаза открыть не могу – не получалось. А еще вспомнил, что я не ложился спать. Что была гроза. Черт, гроза. В меня же молния ебнула. Я что, сдох? Только эта мысль, и какой-то липкий ужас, охвативший меня или то, чем я в ту секунду был, заставили меня таки открыть глаза. Я смотрел на небо. На просвет неба между нависшими надо мной ветвями елей. Или сосен, я в них не разбирался. Одно я осознал точно, и это тоже до безумия пугало – я был недвижим, не мог пошевелиться вообще, а еще – ничего не слышал. Ветви колыхались у меня над головой, но я не слышал шелеста. А потом мир раскололся от боли. Мне показалось, что перед глазами все покраснело и поплыли разноцветные круги. Я превратился в ком гребаной боли. В какой-то момент, наконец, услышал звук, и им был крик. И только потом дошло – это мой крик, это я кричу. Потом снова темнота и только какие-то голоса где-то там, на периферии. Или, показалось. Следующий раз был не таким болезненным. И глаза получилось открыть сразу, когда появилось внутреннее ощущение присутствия в теле, когда сознание вернулось ко мне. На этот раз со всеми ощущениями. Я слышал потрескивание, ощущал кожей лица тепло откуда-то сбоку. Мне кажется, был обнажен, потому что ощущал прикосновение чего-то мягкого к своему телу. Открыв глаза, увидел бревенчатый потолок. Повернул голову и испытал сильный приступ тошноты, заставивший закрыть глаза и прислушаться к себе. Во рту стало горько, а еще пересохло, язык царапался, будто был деревянным. Не сразу до меня дошло, что я лежу на чем-то, по ощущениям твердом, накрытый, по всей видимости, шкурами. В доме, сложенном из бревен. Пахло дымом, очень характерным душком звериных шкур, который сложно было описать, а еще чем-то жареным. Снова открыл глаза, постепенно привыкая к тому, что могу видеть и осязать. Попытка поднять руку увенчалась половинным успехом – я ощутил шевеление пальцев, но шкура, прикрывавшая руку и укрывавшая меня по самый подбородок, не шевельнулась, она была тяжеленной. Еще мою голову стягивала повязка, давление было весьма неприятным, создавалось впечатление, будто голова болит именно из-за этой тугой до невозможности повязки. Кожа чесалась. Вторая попытка пошевелить рукой отозвалась новой волной боли. И я застонал. А потом что-то упало, заставив меня дернуться. Кто-то пришел, я слышал шаги и снова заставил себя открыть глаза, повернуть голову. Рядом со мной стояла женщина. Очень странно одетая женщина. В ту минуту я вообще не думал, правильно это или нет. Просто смотрел на нее. А она на меня. Она положила руку мне на лоб, и я ощутил шероховатую ее ладонь, сухую, в тот момент понял, что сам был мокрым от пота, пропитавшего повязку и вызывающего желание почесаться. Еще мне было жарко, хотелось пить. Услышав плеск, потому что женщина что-то смачивала в деревянной миске, которую взяла откуда-то вне поля моего зрения, я сглотнул, и это не укрылось от глаз этой женщины. В следующую секунду она просунула руку между моей шеей и подушкой, приподнимая голову, и приложила кружку мне к губам, наклоняя так, чтобы я мог глотать. Я жадно пил, у меня не сразу получилось, какая-то порция горьковатой воды пролилась мимо, намочила мне подбородок и шею. Но потом приловчился и пил, пока кружку не отняли. Я хотел что-то сказать, или спросить. Возможно, потому что не совсем осознавал происходящее, и себя самого. Все казалось странным. Но у меня не вышло, вместо слов вырвался только хрип. Снова заболела голова, это была очень неприятная боль, накатывающая волнами и пульсирующая в висках и во лбу, сдавливающая глаза. Я закрыл их, ограждаясь от окружающего меня видения. Если это смерть от удара молнии – то это странная смерть. Если это то, что принято называть адом или раем – тем более странно. Но у меня не было сил думать. Я уснул. Или потерял сознание. Не заметил. Слышал голоса. Они разговаривали рядом со мной. Двое – мужчина и женщина. Я понимал, что они говорят, но, одновременно, это было иначе. Не так. Мне казалось, будто я слышу два языка, как будто фильм смотрел с двухголосым дубляжем. Привычный для меня русский слышал четко и громко, но на фоне, приглушенно, был еще какой-то, другой. Пытаясь понять, потерял суть разговора, но так ничего и не понял. Зато снова смог нормально слышать беседу. - Рана не нагноилась, но ему крепко досталось по голове, поэтому он еще не пришел в себя, - это говорила женщина. - Крепкий воин, - заговорил мужчина, - не многие перенесут такой удар. Что тебе нужно еще? - Не помешала бы курица, я бы сварила ему супу. И бородатый мох – мои запасы закончились, сделала последнюю перевязку. - Можно зарубить Пеструшку, она все равно не несется, для юшки в самый раз, - предложил мужчина, на что собеседница его дала свое согласие, после чего звуки тяжелых шагов и скрипящие половицы, подсказали мне, что мужчина ушел, потом послышался стук, видимо дверь. - Откроешь глаза, или дальше будешь пытаться провести старую травницу? – этот вопрос был адресован мне, и настолько неожиданно, что я вздрогнул и открыл глаза, увидев, что женщина встала рядом с кроватью и чуть наклонилась надо мной, коснувшись моего лба рукой. - Вот, так уже лучше, - хмыкнула женщина, поджав губы, чем немного напомнила мне мою бабушку, маму отца, - говорить-то можешь, или немой? - Простите, - выдохнул я из себя, запоздало поняв, что сказал это не на русском. Язык, на котором мы разговаривали, был другим, это ощущалось очень хорошо, еще лучше, чем в момент, когда я слышал беседу этой травницы и того мужика, который собирался убить курицу. Вот только почему это меня беспокоит. Почему я вообще здесь нахожусь, где я? Последний вопрос я произнес вслух. Наверное, будь у меня чуть больше сил, это было бы восклицание, а так я просто просипел. Но был понят, я видел, что она поняла меня. Потому что снова поджала губы. Не хотела говорить? Я не мастак по глазам читать, даже больше скажу, никогда не верил, когда книжки читал во все эти описания взгляда и то, что можно увидеть в глазах другого человека. Но здесь мне показалось, что я увидел сомнение. Только понять не мог. Впрочем, я почти ничего не понимал, даже тот факт, что я жив, воспринимался странно. Даже удивительно, почему я был настолько отстраненным и мог соображать, думать, даже пытаться как-то рассуждать логически. Даже если бы я выжил после удара молнии, даже если представить, что мои соседи по квартире вызвали скорую, и меня откачали, то мне бы полагалось очнуться в больничке, а не в бревенчатой избе, лежа на кровати и накрытом тяжелыми шкурами. Или это такие глюки? Ну, рассказывают же о тех, которые клиническую смерть пережили, что они там разное видят, тоннели белые, голоса слышат, а если в коме, то все осознают, что вокруг происходит. Насколько это было правдой, я не знал. Но вообще, все еще не понимал, о чем должен думать. Пока я думал, женщина эта думала тоже, по крайней мере, она ничего больше не говорила, пока я вновь не посмотрел на нее, тогда только нарушила молчание. - Ты на ферме моего мужа, в городке Оквуд, возле Фолкрита, - сказала она, - пять рассветов назад он привез тебя сюда, сказал, что нашел на юге, возле гор. Первой мыслью было «Бля, что»? Вторая получилась еще менее цензурная. Третья и те, что за ней последовали, смешались между собой, и я окончательно запутался. Еще и головная боль вернулась, сжимая виски и заставляя закрыть глаза и откинуться на твердую подушку. Мое состояние не осталось незамеченным, я ощутил прикосновение металла к губам и послушно выпил горькую жидкость с ложки. Мне уже было все равно, потому что я понял, что у меня глюки, следовательно, чтобы я не делал, это не важно. Переиграл в Скайрим. Вот что примерещилось. У кого-то тоннели, белый свет, рай, а у меня деревушка Оквуд возле Фолкрита, что в Скайриме, что в Империи, что в Тамриэле, что в Нирне. В свое время я дофига времени убил на эту игрушку. Сначала так, бегал, играл, потом моды появлялись, устанавливал и перепроходил, хотя так никогда и не закончил ее полностью. Она была включена в тот момент, когда меня ебнуло током. Видимо, мой мозг в агонии, создал эту картинку, основываясь на последнем, что я видел. Женщина еще что-то говорила, и я старался слушать. Но не получалось. Меня охватила какая-то невероятная слабость, держать глаза открытыми я не мог, это требовало немалых усилий, потому снова их закрыл. Как мне помогали лечь, и укрывали поудобнее, я еще ощущал и слышал, больше ничего. Снилась какая-то откровенная белиберда – сначала скрип телеги. Противный такой. Потом голоса, приглушенные и вроде бы спорящие о чем-то. Потом картинка – я еду верхом на мохнатой рыжей лошадке, ее копыта мерно бухают по земле. По обеим сторонам от меня лес, огромные деревья, просвет, небо синее. Телеги груженые тюками, неподалеку еще несколько всадников, вижу их доспехи. Один что-то ковыряет на руке кинжалом, второй ковыряется в ухе. Мне беспокойно, я озираюсь по сторонам. Слышу свист, потом крик, топот, лязганье. Потом меня сшибает с коня, боль пронизывает руку, понимаю, что мой топорик остался притороченным к седлу. Потом удар по голове. Потом ощущаю, будто сквозь толщу воды, как с меня стягивают сапоги, снимают доспех, и куда-то волочат. Чей-то окрик «Брось его, он уже труп». И спокойствие, покачивание, отсутствие боли и каких-либо эмоций. Словно со стороны вижу, как у лесного ручья лежит, раскинув руки, мертвый мужик, здоровый и голый, только в каком-то подобии набедренной повязки, на голове русые грязные волосы спеклись от крови, на плече еще прижизненный синяк А потом мужик вдруг заходится кашлем, его тело прошивает судорога. Он открывает глаза, пытается подняться, доползти до ручья. Но не успевает, снова теряет сознание. Потом голоса, к ручью осторожно, крадучись, выходят с кустов еще двое мужчин, в простых рубахах, с топорами в руках. Заметив лежащего, подходят к нему, но по их лицам видно, что они не знают, зарубить или пусть живет. Трогают шею, понятно, пульс ищут. Один отходит, рубит ветки, делают носилки и волокут куда-то не приходящего в сознание здоровяка. Просыпаюсь. Тяжело, никак не получается, сон становится вязким, как кисель, держит и не отпускает. Все, что приснилось - помню, ощущаю так, будто это со мной происходило. На секунду мне кажется, что вообще все это было сном: и избушка, и удар молнии. Что открою глаза и окажусь в своей комнате, заскрипит моя кровать, купленная в Икее и собранная с помощью такой-то матери. Как упорно мозг держится того, что ему привычно и понятно. Испытываю разочарование тогда, когда открыв глаза, вижу бревенчатый потолок. На этот раз головой вертеть получается без боли, чем пользуюсь. Пытаюсь приподняться и получается. Достаю из-под шкур руки, вернее одну руку, вторая, как понимаю, притянута к телу, привязана. Рассматриваю руку. У меня не было столько шрамов, мои пальцы короче. Все не такое. Шумно выдыхаю воздух, осознаю, что рука точно не моя. Пытаюсь сдернуть шкуры, с какой-то попытки получается. Я полностью обнажен. Или не я. Это тело. Не мое. И я знаю, кому оно принадлежит - тому мужику из моего сна, который я помню как будто это…Нет. Не может быть. Пытаюсь встать, повинуясь странному внутреннему порыву. Не получается, тело будто перестает слушаться и я уже не могу даже укрыться, накинуть обратно отброшенные ранее шкуры. Все, что мне доступно – шевелить глазами. И материться. Мысленно. Потому что вслух у меня не получается. При попытке сказать банальное «блядь», язык перестает меня слушаться. Неловкость – это минимум из того, что я испытал, когда спустя какое-то время хозяйка дома, войдя в комнату, увидела меня голым на кровати, не способным пошевелиться. И я не хочу даже вспоминать об этом. Потом я все пытался понять, что со мной случилось. Как я оказался в чужом теле и в чужом мире. Это глюки, или реальность и сказки о переселении душ вовсе не сказки, и я, как принято говорить - попаданец? Мое новое тело меня не слушалось, но зато внутри головы происходило черти что. Мыслей было настолько много, что я сам в них терялся и сходил с ума. Даже не заметил, как начал смеяться. К счастью, к тому времени в комнате я был один. Внезапно одна из мыслей оказалась четче остальных. Мне сказали я в ферме в Оквуде. Но в ванильном Скайриме этого поселения не было, я, помнится, устанавливал отдельный мод. Этот мир может оказаться не таким, как в игре, получается. И что мне делать здесь? Кто я здесь, еще один вопрос. Я не вспомнил ничего больше из того, что случилось с человеком, чье место я занял, только тот сон о последних, как я понял, минутах его жизни. И все, больше ничего не знал. Ни кто он, ни какой он расы, ни кем он был, а значит, и кем я теперь стал. А вдруг я беглый преступник, и стоит мне покинуть ферму, и я попаду в лапы местного правосудия, которое, сдается мне, пожестче нашего размякшего и разжиревшего на человеколюбии будет. И еще раз – что мне делать? Я не мог двигаться. Чужое тело неохотно подчинялось командам, я в толк не мог взять, как получилось, что я сохранил сознание. Где я, а где этот человек? В общем, у меня было о чем подумать. Остальные дни, а мне казалось, что прошло, по крайней мере, дней пять-шесть, я провел однообразно. Мой «лечащий врач», которую звали Грелод, кормила меня, поила лекарствами, чаще всего отвратительными на вкус, и обтирала. Я не смог спокойно относится к тому, что стал каким-то куском мяса, не способным даже отлить самостоятельно. Мне было стыдно, я старался вернуть контроль над телом, и когда это получилось, почувствовал незамутненную радость. Из дому меня не выпустили, но зато принесли помойное ведро. Мои движения были смазанными, мне приходилось прикладывать усилия даже просто для того, чтобы подержать ложку, кружку или свой же член, бля. Но я не мог позволить себе дольше оставаться безвольным. Кроме Грелод приходил и ее муж, Свен. Они были нордами. И я, когда впервые увидел свое новое лицо в бадье с водой, которую принес мне по моей просьбе Свен, понял, что, скорее всего, тоже принадлежу к этой расе. Новой мордой я остался, в общем-то, доволен. Ничего уродливого, нормально. Глаза серые, нос обычный, волосы таки русые, рыжеватые немного даже. Такой типичный норд. Судя по всему, тот, что был прежде меня, отращивал бороду, за время моей болезни она стала еще длиннее. Мне не особо нравилось, как и длина волос – непривычно, я стригся всегда так, чтобы волосы не мешались, а тут почти по плечи. Кстати, шрамы были, и не только на лице. Этими отметинами было покрыто все тело. Короткими и тонкими, будто от порезов острым оружием, кривыми и бугристыми, широкими, следами от ожогов. В общем, можно изучать весь спектр различных типов ранений по шрамам. Видимо, боевой был товарищ. Рост, насколько я мог судить, высокий. Свен оказался на голову ниже меня, его жена и того меньше. Других я пока не видел, так как из комнаты не выходил. Зато узнал точно предысторию моего появления здесь, вытянул из Грелод и Свена. Как оказалось, нашли меня на старой дороге. Караваны все чаще ходили новой, севернее Фолкрита, на Рорикстед. Хозяин фермы как раз подстрелил оленя, но пока его тащили к телеге, изгваздались с другом, Тургом, в крови и пошли к ручью смыть грязь и кровь. Услышали кашель и возню. Эту часть я в своем «вступительном сне» видел и помнил. Потом приволокли меня на ферму, как поняли что живой. Сообщили страже, и вместе со стражниками вернулись туда, на то место. Там обнаружили разграбленный караван – телег пять с добром, двух лошадей дохлых, и десять трупов раздетых, как и я, до повязок. Как прочли по следам, на караван напали разбойники в количестве двадцати человек, расстреляли сначала с луков, потом прирезали выживших, поснимали с них доспехи, выпрягли из телег лошадей, поймали тех, которые убежали после потери всадников, погрузили на них добро из телег и все снятое с убитых и ушли, предположительно к разрушенной сторожевой башне. Для стражи и ярла банда такого размера оказалась неприятным сюрпризом. Разведчики, посланные к башне, сообщили, что там около тридцати человек. И что все грамотно, они, мол, едва не напоролись на выставленный дозор. Ярл быстро понял, что штурмом башни не возьмет, только людей потеряет. Все, что он мог сделать – следить за активностью банды и усилить охрану дорог, а так же предупреждать караваны. Вот такой неприглядной оказалась смерть того, чье место я занял. Погибнуть от руки разбойника. Быть раздетым и выброшенным зверью на корм. Хотя, кто сказал, что мой мир добрее? Тоже могут в подворотне зарезать за пару рублей, или просто так, потому что не понравился. В каждом мире, где есть люди, будут и такие убийства. Не знаю почему, но меня это волновало гораздо меньше, чем тот факт, что я жил на иждивении у чужих людей. Я старался быстрее взять под контроль это тело, чтобы моя новая жизнь не была ограничена кроватью, помойным ведром и плошкой с похлебкой.