Жизнеописание одного попаданца

Время было обеденное, поэтому просторный общий зал фолкритской таверной, по центру которого возвышался выложенный из речных каменьев очаг, не пустовал. Я так понимаю, не зря именно сегодня Свен отправился в город – таких как он фермеров, был добрый десяток, они сдвинули несколько столов, сколоченных кое-как, на мой взгляд, заказали себе мёду и пили, ведя шумную беседу, размахивая руками и громыхая кружками о стол, поглощая немудреную закусь, представленную хлебом, сыром и нарезанными четвертушками луковицами с крупной, сероватой солью. Кроме них, заглянули выпить и сидели в ожидании своего куска мяса (на вертеле жарили целого оленя), наемники. Их легко было узнать – бросовые стеганые гамбезоны, даже не доспехи, по сути, или нашитые на кожаные куртки железные бляхи и кольца, кольчуги у двоих, а из оружия, в основном, топорики у поясов. А еще они все выглядели диковато, что ли – морды шрамами украшены, грязь было видно невооруженным взглядом, голоса грубые, матерились как сапожники, волосы грязные, смердело от них потом – даже упоительный аромат олешка на вертеле, сочащегося жиром, не перебивал этого амбре, если мимо пройти достаточно близко. Хотя к ним близко, я заметил, никто не подходил, кроме хозяина таверны, тот даже подавальщиц – двух шустрых девиц, похожих на него так, что можно было думать о родстве, не подпускал к столь опасной братии. Да, это не сказки, в которых наемники – любимые персонажи и герои, здесь не так приглядно, это я и сам понял, и по разговору фермеров уловил, да и раньше, когда со Свеном беседовали. Эти наемники, чаще всего - шушера, сорвавшаяся в поисках лучшей жизни. А оно как на практике - лучшая жизнь - это не пахать, чтобы ее добиться, а отобрать то, что другие трудом своим заработали. Вот как думали подобные индивиды. И мне такие мысли и подход к жизни претили. Я всегда старался быть честным, а те, которые оправдывают свои действия, такие как воровство, грабежи и обман нуждой – мне противны. Нет, я не сыночек мажора, с восемнадцати зарабатываю сам, полностью себя обеспечиваю. Хотя бывало такое, что приходилось неделю жить на пустой картошке, и мысли никогда не было украсть что-то. Мне стало интересно, человек, в чьем теле я оказался, каким он был? Какой была его жизнь? Я уже понимал – это был воин, не спроста же его тело помнило, как сражаться, стрелять с лука, а также много чего еще, что могло говорить и о том, что у этого норда была интересная и насыщенная жизнь. Но, был ли он честным человеком? Не окажется ли так, что однажды меня обвинят в преступлении, которое совершил не я, но это тело? К сожалению, кроме момента собственно смерти той души и моего попадания в этот мир, у меня больше никаких воспоминаний не проявилось. Но и за память тела и возможность говорить на языке окружающих я был благодарен, самому бы мне с нуля пришлось этому всему долго учиться, и кто его знает, была бы у меня такая возможность или я скорее бы умер, не приспособившись? То ли от дыма, то ли от излишнего жара очажного, или же от кисловатого запаха пота сидящих рядом фермеров, но голова у меня закружилась, и я решил выйти воздухом подышать. Из таверны вышел и побрел вдоль улицы. Очнулся тогда, когда в мозг уж очень настойчиво вклинивался визгливый звук, до того резкий и неестественный, что я порядком удивился, как услышал его только сейчас. Оглянувшись, понял, что умудрился, задумавшись, пройти мимо ворот городских, с деревянными башнями по бокам, украшенными стягами с гербом города. А занесло меня на лесопилку. Стояла она у реки, бурным потоком между крутыми берегами извивающейся. Горные реки они всегда такие: норовистые, в дикости своей и первозданной необузданности, сносят потоки их камни со склонов, обкатывают затем холодными в самое жаркое время водами, и устилают позже эти камни дно реки и берега ее. Кружился поток, пенилась вода, взбивалась, и ничего удивительного не было в том, что люди, веками возле подобных рек жившие, приловчились стихию использовать. Мельницы водные уже видел я, не только в этом мире, да и многие, кто даже вживую не стоял у колеса мельничного, смог бы его кое-как да описать, хоть и упрошено. А вот лесопилки, от потока черпающей силу, нужную для того, чтобы бревно превратить в доски, мне не доводилось видеть, хотя было на что посмотреть. Любопытство мое привело меня ближе, и на визг пилы я внимания теперь не обращал даже. Огромные бревна, что их сразу двое работников цепляли со штабеля крюками, чтобы с грохотом скинуть на помост, а позже подкатить и уложить в желоб, поднять железный заслон. Бревно ехало аккурат на вращаемую пилу, и подталкиваемое мужиками, падало уже пополам распиленное спустя какое-то время. Оттуда его оттаскивали с помощью мохноногой лошадки другие рабочие и складировали. Работа была тяжелой с виду, а шумело знатно, потому неудивительно, что моего присутствия никто не заметил из людей. Лишь крупный пёс лохматой наружности, неопределенного цвета, подбежал, обнюхал лениво и сел рядышком, флегматично и совсем без резвости скребя лапой за ухом. В таверну я вернулся спустя несколько часов, с удивлением обнаружив возле нее стражников, в количестве восьмерых человек. Распахнутые настежь двери не манили теперь теплом и съестным, а веяло изнутри скорее тревогой. У стены я заметил то, что заставило по спине толпу мурашек промаршировать – мешковиной накрытые лежали два трупа. Грязная ткань в нескольких местах пропиталась алым, и вокруг, на земле, виднелась кровь. Горожане вокруг не толпились – озирались и тут же спешили уйти. Честно говоря, и я бы ушел, будь я один тут. А так мне Свена найти надо, куда я без него-то, и страшно стало, может, кто-то из этих накрытых он и есть? К счастью, фермер нашел меня первым, он, оказывается, стоял у соседнего дома, вместе с остальными, кто, как я припомнил, был с ним при столе. – Что случилось? – спросил я первым делом, норд же пожал плечами и нахмурился только. Ответил мне другой фермер. – Наемнички эти, вот что случилось. Олень им показался сыроватым, а в пиве пены многовато, вот они за топоры и схватились. Подавальщице голову раскроили как тыковку, а потом начали бушевать между собой. Бард тамошний успел выскочить, стражу побежал кликать, да те пока явились, то там и наемник один лег – свои же убили, точно пса, трактирщика крепко побили – живой ли останется, кто ведает. Мы-то столы перевернули и за ними укрылись кое-как, а девки визг подняли, знамо дело – кровищи страх. Таверну тоже оно как разворотили. И те, и стражи после них. Эх. Махнув рукой, закончил мужик рассказ свой, а я только зубами скрипнул – противно стало до жути. Вот так, отлучился на часик, а тут такое. Чудо только, что никто больше не пострадал. Видел уже я и двух подавальщиц, подолы платья, передники и руки были у них испачканы подсохшей кровью, волосы на ветру развивались, а глаза такие, что мне неловко стало, захотелось отвернуться. Еще противнее стало от того, что из слов фермеров получалось так, что отделались малой кровью – подумаешь, девку прибило и одного из наемников, и больше их занимало то, что внутри все было разрушено и столько еды пропало, за которую уплатили. Возвращались на ферму в мрачном настроении. Свен досадовал о том, что испортился у него день торговый, я же не знал что сказать. Вернулись хоть и с покупками, и с выручкой, но настроения не было. Мне нужно было еще осмыслить то, чему я стал свидетелем. Мир этот явил мне теперь еще одну свою сторону, помимо красивой природы.