Жизнеописание одного попаданца

– Раз, два – взяли! Осторожно, Рагнар, – густой мужской бас перекрывал даже визг пилы, поневоле владельца такой голосины слушать приходилось. Не зря назначили его бригадиром – не забалуешь. И в момент, когда мыслей в голове не было, по причине выматывающего, тяжелого труда, только подобный голос может заставить подчиняться, двигаться, не позволяя упасть тут же на утрамбованную землю. Я проклинал тот день и тот час, когда в мою светлую голову пришла мысль поработать на лесопилке. Нет, я понимал, что это сложно и тяжело, но одно дело понимать, а совсем другое – когда нужно поднять и на плече перенести бревно, прижимающее своим весом к земле. Да не одно бревно. Поднять, перенести, положить – цикл повторялся бесконечно. Поначалу я считал эти брёвна. Потом сосредотачивался на дыхании, пытался думать о чем-то, не связанным с лесопилкой, чаще об обеде или отдыхе, но эти мысли только делали работу тяжелее. Так что потом я просто погружался в какое-то оцепенение, отключался разум, а тело работало как машина. После первого дня я повалился на лежанку, смастеренную из соломы и брошенных наверх шкур, и мне казалось, будто я ощущаю каждую мышцу в своем теле, и каждая болит так, что хотелось отрубить и ноги свои, и руки, и себя всего перемолоть. Сдохнуть хотелось, если кратко. Если бы не доставшееся мне тело, я бы, вот лично я, такой, как я был до попадания сюда, откинул бы ласты еще после второго бревна. Но норды мужики крепкие, а я все-таки уже норд. Болеть не прекращало. Просто я втянулся, что ли. Мне дали работу, не требующую знаний, которые, по части деревообработки у меня отсутствовали напрочь, но реально тяжелую. Деревья рубили, потом отсекали ветки и все лишнее и волоком или сплавом, если вырубка шла у реки, доставляли на лесопилку, а потом брёвна нужно было распилить на брусья и доски, а после сгрузить под навесы для просушки, а уже потом привести в товарный вид, обтесав рубанком и так далее. Это был бесконечный круговорот, после которой мы просто валились на свои нехитрые постели – спали работники здесь же, те, которые опытные и вроде как авторитетные, те под полупустыми навесами, а такие как я – просто под открытым небом на куче соломы, накрытой шкурами. Большинство парней здесь – а работали на лесопилке мужчины – понятное дело, были родом с окрестных ферм и деревенек, раскиданных по здешним землям. Болтать нам было некогда пока трудились, а после хотелось только сдохнуть или забыться сном, но все равно, люди не звери, так или иначе, а познакомились, вызнали чуть друг о друге. Шли сюда работать парни молодые, в основном, как бы сказали у нас – текучка была будь здоров, больше чем на два сезона, а за сезон тут считались весна, лето и осень, зимой работы прекращались, так как зимы здесь были те еще, мало кто оставался. И причин тому было несколько. Помимо тяжести труда, которая не позволяла мужикам тут надрываться слишком долго, дабы потом не мучились от грыж и прочих радостей, а также помимо опасности работы здесь (редкая неделя не проходила, дабы кого не покалечило, при мне одному парню руку размозжило бревном, скатившимся со штабеля), дело было и в причине, которая толкала нордов приниматься за подобное дело. Большинство парней здесь были младшими или средними сыновьями в своих домах. Наследство и, чаще всего, профессию, которой на жизнь зарабатывал отец, получал старший ребенок, тогда как остальных, пусть с миром не пускали, но и не привечали особо. Посему парни уходили из отчего дома в поисках лучшей жизни. А стать на ноги помогали им заработки, конечно же. Задачей было поднять как можно больше золота за сравнительно небольшое время, и лесопилка такую возможность давала, равно как и шахты. И там, и там работа была опасной, тяжелой, но платили, при этом, просто отлично. Заработанных за пару сезонов денег хватало на дом и кое-какое хозяйство. Ну и на свадьбу. У многих тут уже были невесты, которые преданно ждали своих любимых. Если жили близко, так появлялись порой, приносили еды домашней, одаривали избранника горячей в чувствах, приправленной молодостью, нежностью, женской лаской, любовью. Нравы в местном обществе были лишены постной отчужденности христианства. Каждое такое вечернее появление привносило в слаженный, а вернее кое-как брошенный в усталости быт после работы, оживление. Счастливчик удалялся со своей суженой куда подальше, а оставшиеся начинали неторопливые беседы, лежа на лежанках и сопровождая свои побасенки движениями ладоней. Обсуждали женщин, конечно же, но и будущему пару слов уделяли. Веские слова эти, с уст мужиков, утомленных непосильным трудом, знающих, зачем они работают, и чего хотят добиться, порой слетали не до конца, застревали на губах, порой проговаривались излишне грубо. Но я всегда внимательно слушал подобные разговоры, находя в них особый стержень, уверенность, которой были лишены мои ровесники и я, в том числе, в мире моем. Здесь у людей было намного больше шансов умереть, ни тебе техники безопасности, ни прав человека и их защиты, ничего, к чему так привыкли уже у нас. И, тем не менее, они крепко шли к тому, что для себя наделили значением, добивались своих целей или же погибали. А еще, слушая парней, здесь с ними рядом живя, разделяя их путь, я понимал, что пусть тело мне досталось норда, но душа-то, душа моя и разум принадлежали другому миру, пусть я уже и смирился, что не вернуться мне, дело было не в том, а в моих взглядах. Мир для меня не был ограничен Фолкритом, фермой и трудом, одним очагом да семьей. Я знал – он больше, намного больше. Мое внутреннее естество протестовало против того, дабы эта ограниченность и приземленность стали моей жизнью, ведь моя память услужливо подбрасывала картинки другой реальности, где выход за привычные границы привел к торжеству прогресса. Лишенный его плодов, я не мог не понять, как, оказывается, много изменилось в жизни человека и в обществе в целом, не только в плане условий жизни, но и в отношении к этой жизни, к себе, к другим. Пусть, пусть скажет кто-то, что я переоцениваю значение открытий, совершенных людьми Земли, и справедливо заметит этот же невидимый собеседник, что прогресс и цивилизация неравномерны, не одинаковы для всех. Я же отвечу, что не могу от имени всех говорить, а говорю от имени себя и того, что привык именовать европейской цивилизацией, блага которой, а для меня именно блага, сделали меня таким, как я есть, отшлифовав меня, внедрив определенные идеалы. И чем больше думал я, пусть может, мысли мои покажутся излишне патетичными, тем больше осознавал – не могу запереть себя сознательно на всю отмеренную мне здесь, в этом теле, жизнь. Меня звало то неизведанное, что есть в этом мире, то, что я мог бы увидеть, пощупать, узнать. Страх, сдерживающий меня ранее, в основном перед неизвестностью и возможными опасностями мира Нирна, больше не был мне преградой, потому что другой, более сильный, перекрыл вкрадчивый глас опасений за свою жизнь. Тот, который говорил мне прямо и открыто: неужто ты хочешь, пережив то, что другим не суждено узнать, провести в деревянной избе десятки лет, так и не решившись на что-то большее, и жалеть об упущенных возможностях? Добровольно закрыть себя, подчинившись образу жизни этих людей, которые свой выбор сделали, но точно не таков, который тебя удовлетворит, примерь ты его? Размеренный труд, ранее наполнявший силой, дарующий уверенность, стал тяготить. Тут-то понял я, какое лихо гнало людей в наемники, что заставляло кидать дома и искать приключений себе на заднее место. Сезон, тем временем, подходил к концу. Зазолотились редкие березки, ночами было уж порядком холодно, так что для всех работников на лесопилке освободили-таки один из навесов, перепилив все бревна оттуда. Спали мы теперь под крышей, разводя и поддерживая целую ночь огонь. Дожди зачастили, но работа становилась только горячее – ведь это последнее время было, чтобы купить доски, и желающих, клиентов, то бишь, хватало. И мы работали как черти, каждый руководствуясь своей целью.