Задерживая дыхание

      В маленькой Саваде Тсунаёши не было чего-то особенного: она не выделялась среди сверстников, не начала раньше других ходить или говорить, не могла в свои три года похвастаться знанием нескольких иностранных языков или умением решать сложные математические примеры. Единственное, что могло хоть немного отличать её от других, — это вечное, назойливое беспокойство внутри, будто она была лишней. Многим детям в жизни повезло гораздо меньше — у неё были дом и семья: мама-домохозяйка, отец, работавший за границей, и маленький братик, которому и перепадала большая часть родительского внимания.       В отличие от неё самой, Акира был слишком слабым, слишком болезненным, просто слишком… Так много «слишком» на одного маленького ребёнка и так мало внимания ей самой. Про Акиру постоянно говорили, Акиру постоянно носили на руках, с Акирой всё время играли, успокаивали, кормили с ложечки и надолго оставляли её одну с няней в пустом доме, когда Акира в очередной раз попадал в больницу, а её любимая мама сутки на пролёт проводила у его кроватки.       Наверное, именно в один из таких дней, оставаясь одна в пустом доме с чужим человеком, ей и пришло в голову, что стоит хоть как-нибудь привлечь к себе внимание родителей. Ведь когда Акира капризничал, мама бежала его успокаивать, тут же позабросив свою старшую дочь.       Сначала это были сломанные игрушки, девочка с остервенением выдирала волосы куклам, кромсала ни в чём не повинных плюшевых медведей и рвала книги в надежде, что мама подойдёт к ней так же, как и к Акире, возьмёт на руки, немного пожурит, а потом проведёт с ней весь день, забыв про глупого младшего братика. Мама действительно подходила, вот только в её глазах не было той же снисходительности, с которой она всегда смотрела на её брата, там было разочарование. Горькое, тошнотворное разочарование, которое заставляло злиться на себя, на брата, на всех в этом доме.       В один момент игрушки и книжки сменились окружающей обстановкой: высунув от усердия язык, она раз за разом выводила несмываемым грязно-зелёным фломастером каракули на обоях, пачкала диванные подушки и, залезая на высокую табуретку, выкидывала из кухонного шкафчика на пол крупы и посуду, так что мелкие осколки керамики грозились острыми краями на кафеле кухонного пола. Она кричала, со слезами на глазах выговаривала матери о том, что та её не любит, и снова убегала в свою комнату, громко хлопая дверью так, что маленький Акира просыпался и начинал истошно плакать в своей кроватке.       Нана чахла на глазах. Её маленькая девочка, маленькое горячо любимое сокровище медленно превращалось в монстра. Акира продолжал часто болеть и требовал к себе слишком много внимания, в то время как Тсунаёши каждый день устраивала истерики и громила дом, заставляя бедную женщину сначала успокаивать сына, а потом сидя на коленях на кухне осторожно собирать осколки разбитой посуды. Когда же она наконец добиралась до комнаты дочери, вымотанная и уставшая, девочка подобно маленькому волчонку огрызалась на любое проявление ласки и бросала, столь болезненно резавшее по сердцу, «ты меня не любишь».       Когда Емицу переступил порог дома, Нана не выдержала и сломалась. Дети спали в своих постелях, а она, глотая солёные слёзы, содрогалась в рыданиях на кресле в его кабинете, вперив пустой взгляд в бокал с алкоголем.       — Я просто не знаю, что с ней. Что с нашей дочерью, Емицу?       — Не нашей, а твоей, — лишь холодно отрезал мужчина, глядя будто сквозь неё.       Больше в тот вечер Нана не пыталась говорить, а на следующий день на тумбочке с её стороны кровати лежала упаковка дорогого успокоительного.       С приездом отца Тсунаёши ненадолго поумерила свой пыл, переключив всё своё внимание на мужчину. Может хоть он её любил? Любил сильнее, чем надоедливого Акиру? Может, она была ему нужна? Не так как маме, не только на словах? Но ожидания так и остались неоправданными. Мужчина каждый раз зло поджимал губы, когда она висла на его руке, с детской непосредственностью рассказывала о своих маленьких проблемах и смотрела на него своими большими голубыми глазами.       Снова Акира. Ему тоже нужен был только её бесполезный младший брат, который доставлял всем столько проблем. Почему ни папа, ни мама не замечают её, только говорят об этом Акире. Вот только когда она пытается устроить отцу истерику как маме, то неожиданно получает лёгкую пощёчину, так что нежную кожу тут же обжигает волной боли и жара, а слёзы скапливаются в уголках глаз.       — Я его ненавижу, — кричит девочка, размазывая маленькими кулачками солёные слёзы по щекам. — Я ненавижу Акиру. Почему всегда он? Почему вы с мамой постоянно только о нём и говорите? Акира то, Акира сё. С Акирой нужно быть осторожнее, он же может пораниться. Тсунаёши, присматривай за Акирой. А я что? Я же тоже ваша дочь, почему тогда вы любите его больше чем меня?       — Прекрати, — обрывает её Емицу, наблюдая за ребёнком с безучастным выражением лица. — Акира — это Акира, ты — это ты. От тебя в последнее время слишком много проблем.       — Но от Акиры их больше, а вы всё равно каждый раз ему всё прощаете и улыбаетесь. Чем я хуже? Почему ты только на меня так зло смотришь?       — А что ты сделала для того, чтобы я смотрел на тебя по-другому? — вопросительно приподнимает бровь мужчина.       — Я, — ей страшно. Этот человек, стоящий перед ней, смотрит так холодно. Это же её отец, почему он задаёт такие вопросы. — Я люблю тебя и маму. Ты ведь должен меня любить, потому что я — твоя дочь.       — Я тебе ничего не должен, — спокойно отвечает он, принимая взгляд растерянных голубых глаз. — Может, твой родной отец и должен был бы любить тебя, но я тебе ничем не обязан. Скажи спасибо, что ты носишь мою фамилию.       — Папа? — почему он говорит все эти глупые вещи. Он же её папа.       — От того, что ты меня так зовёшь, суть не меняется, — упивается он этой растерянностью в глазах ребёнка. Как же она раздражает. Из-за неё его собственный сын вечно болеет, из-за неё у него такое слабое пламя, из-за неё Нана вновь глотает успокоительное. — Я не твой отец, и в этом доме тебя любить не обязаны. У тебя есть еда, у тебя есть одежда, у тебя есть игрушки. У других детей и того меньше. Так что прекращай изводить нервы своей матери, это ни к чему хорошему не приведёт.       — Почему ты так? — руки дрожат, а в голове роем крутятся горькие мысли. Почему он так говорит.       — Ты ведь и так понимаешь, — цедит он сквозь зубы. — По глазам вижу, что понимаешь. А раз так, то давай говорить как взрослые. У тебя есть два варианта. Первый — ты прекращаешь весь этот балаган и снова становишься хорошим ребёнком. Ешь, пьёшь, живёшь за мой счёт и не доставляешь проблем. Второй — менее радужный, особенно для тебя. Если ты продолжишь так себя вести, то очень скоро в этом доме останется только один ребёнок, и это будешь не ты.       — Что ты? — не понимает девочка, прижимая к груди дрожащие ладошки. Ей страшно, ей так чертовски страшно.       — Меня устроят оба варианта, и мне не нужен твой ответ. Просто реши для себя, какой из вариантов тебе больше нравится.       После этого мужчина ушел, а она ещё долго плакала в своей комнате, обняв игрушечного медведя.       Наверное, именно после этого в ней что-то изменилось. Резко прекратились истерики, игрушки и мебель оставались целыми, а фломастеры больше не касались обоев. Нана не могла нарадоваться тому, что дочь наконец образумилась, да и успокоительное действовало исправно, даруя женщине дополнительные силы и терпение. Появилось больше времени на детей, Акира начинал догонять своих сверстников, а Тсунаёши, казалось, стала гораздо терпимее к нему относиться: улыбалась, читала брату книги или подавала игрушки, хотя до этого и в одной комнате с ним находиться не хотела.       Нана не могла нарадоваться дочери, Тсунаёши казалась такой взрослой и самостоятельной, слишком сообразительной в свои четыре. Истерики так и не вернулись, а через какое-то время и необходимость в успокоительном пропала. Девочка всё время улыбалась, спрашивала, чем помочь матери, и вообще стала образцовым ребёнком. Возможно, именно это и стало причиной того, что Нана дала ей больше свободы. Просто в один день отказалась от услуг няни и отпустила девочку саму на ближайшую детскую площадку.       В первый раз она действительно переживала, что может что-то произойти, или что её дочь не выполнит указаний. Но ровно через два часа, как ей и было сказано, Тсунаёши обнаружилась на пороге дома: чистая, аккуратная, всё с той же куклой, которую взяла с собой из дому. Второй раз прошел легче, потом были третий и четвёртый. Девочка всё также приходила вовремя, опрятная, без ссадин и синяков, с радостной улыбкой, а на вопросы матери следовало одно и то же «хорошо».       С её дочерью всё время всё было «хорошо». Она слишком резко стала взрослой и самостоятельной. Акира требовал всё больше внимания, а Тсуна не доставляла проблем. Нана и сама не заметила, как перестала устанавливать ей границы. Дочь приходила домой сама, довольная, а что ещё нужно.       Сама же Тсунаёши просто боялась. Боялась, что её выкинут из этого дома, что она больше не будет чувствовать тепло маминых рук, спать в своей постели с золотистыми бабочками, есть вкусный омлет на завтрак, да даже видеть того же вредного Акиру. Вредного, раздражающего, но всё равно привычного. Она не хотела что-то менять. Пусть отец и говорил все те страшные вещи, что она никому тут не нужна, она всё равно постарается это исправить. Она сделает всё, чтобы её продолжали любить, чтобы не изменять свой привычный мир.       Сначала было трудно. Она день за днём пыталась научиться всё делать самостоятельно, чтобы не доставлять проблем. Шнурки не хотели завязываться с первого раза, хвостики выходили кривые, случайно разбилась чашка, которую она пыталась вымыть. Но раз за разом простые вещи давались всё легче и легче. А мама, в ответ на такую самостоятельность, только улыбалась, гладила по волосам и приговаривала, какая у неё замечательная дочь. То, чего не получилось достичь истериками, пришло к ней, когда она стала хорошей.       И она старалась. Прикладывала все свои детские усилия, чтобы улыбка на губах её мамы предназначалась ей. Старалась помогать по дому, хоть в этом обычно и не было необходимости, исправно училась, не капризничала и даже за маленьким Акирой присматривала без просьб. Хотя, стоило признаться, со временем он уже не так сильно раздражал. Да, много плакал, канючил, по-прежнему забирал мамино внимание, но каждый раз, когда он смотрел на неё своими большими медовыми глазами и слегка картавил, выговаривая злополучное «сестрёнка», в её душе что-то переворачивалось.       Она не смогла резко полюбить его, но и прежней неприязни больше не было, а в маленьком сердечке, заполненном горячей любовью к одному единственному человеку — маме, понемногу появлялся ещё один кусочек для брата. Но для отца, чаще называемом в голове Емицу, в её маленьком сердечке места больше не было.       Когда мама первый раз признала её самостоятельность, отпустив одну гулять, девочка боялась, а вдруг она не справится, разочарует, не оправдает оказанное ей доверие. Казалось, с чем можно не справиться на детской площадке, с привычной горкой и качелями?! Практически все отведенные два часа она провела, сидя на лавочке, ежеминутно вглядываясь в циферблат уличных часов, а затем, когда осталось лишь каких-то пять минут, сорвалась со всех ног домой, боясь опоздать и снова доставить проблем.       Но мама искренне улыбалась, когда открывала ей дверь, и после, когда перед девочкой появилась тарелка супа, и потом тоже. А она просто радовалась, что не оплошала. Вымыла за собой тарелку, разлохматила тонкие волосёнки Акиры и на вопрос мамы о том, как она провела день, только улыбнулась и ответила «хорошо».       У неё действительно всё было хорошо. Мама улыбалась, отпуская её гулять, улыбалась, и встречая на пороге дома. А что ещё нужно?!       Правда на площадке друзей завести так и не получилось. Были приятели: громкий светловолосый мальчик с маленькой сестрёнкой, были несколько девочек, которые вечно звали играть её в куклы или дочки-матери. Вот только играть как-то не хотелось особо. Она действительно пробовала несколько раз присоединиться к играм, притворялась что спит или кушает, но как только одна из девочек, исполнявшая в этот раз роль мамы, попыталась её поругать, играть резко расхотелось. Бегать по детскому городку с мальчишками тоже не было никакого желания — вдруг она испачкает светлые гольфы или сдерёт коленки. Боль-то она потерпит, не маленькая, но так не хотелось видеть разочарование в глазах мамы.       Чёрный пластиковый пистолет обнаружился совершенно случайно. Она просто прогуливалась в небольшом скверике, примыкающем к детской площадке, когда под одной из оград заметила что-то необычное. Любопытство тут же взяло верх, да и препятствовать ему не хотелось. Игрушка. Пистолет. Такой, с каким бегало много мальчишек в округе. Вот только когда она принесла его на площадку, никто так и не опознал в находке свою ни в тот, ни даже на следующий день.       А потом какой-то из мальчишек поделился с ней маленькими цветными шариками-пульками и предложил научить стрелять. Сначала было немного страшновато: вдруг ничего не выйдет или она попадёт в кого-то. Но новый знакомый тут же заверил, что всё в порядке и у него самого получилось не сразу.       Мальчик уверенно расставлял пустые банки, а затем объяснял ей как зарядить пистолет, как прицелиться, как не промазать. К её большому удивлению попасть в жестяную банку получилось с первого раза. Сначала она долго целилась, высунув от усердия кончик языка и зажмурив один глаз. Руки немного подрагивали от волнения. Сердце ускорило свой ритм. Однако, несмотря на все опасения, пулька полетела точно в цель, впившись в металлический бок. За первой последовало ещё несколько, а потом ещё, пока магазин окончательно не опустел.       Мальчик же на открывшуюся картину лишь завистливо присвистнул, а потом обиженно пробурчал что-то о том, что раз она и так всё умеет, то почему сразу не сказала.       А Тсунаёши просто радовалась. Это было так замечательно, когда что-то получается сразу. Раз и всё. И нет Акиры, которому улыбаются чаще, чем ей, нет непослушных шнурков на кросовках, которые приходилось перевязывать по несколько раз. Было только что-то её личное, что у неё получилось. Маленькая победа.       На следующий день, выменяв у мальчишек жменю пулек на несколько конфет, она уже сама расставляла банки на ограде. Выстрел. Пулька снова нашла свою цель. Ещё и ещё. Пока магазин снова не оказался пустым. А на лице счастливая улыбка растягивала губы.       День за днём. Пульки в обмен на конфеты, взятые из дому, и стрельба по пустым банкам на ограде. И каждый раз расстояние всё больше, а улыбка шире и шире.       Тсунаёши очень переживала, когда в огромном детском магазине, куда раз в несколько месяцев брала её мама вместе с Акирой, к большой горе новых игрушек брата она сама добавила коробку с новым пистолетом и пару банок, доверху набитых цветными пульками. Вдруг мама будет ругаться или не поймёт. В конце концов, пистолеты никогда не были девчачьими игрушками. Но женщина даже не обратила внимания на несколько дополнительных товаров, просто расплатилась и, взяв в одну руку ладошку младшего ребёнка, а в другую огромный пакет, направилась домой.       С новым, более хорошим пистолетом попадать по мишеням стало ещё легче. Девочки больше не тянули её в свои игры, мальчики, правда, пытались посмеяться, но быстро прекратили своё занятие, когда в яблоке, которое один из них держал в руках, на приличной глубине засело несколько пулек.       Так и проходили все её дни. Мишени, пистолет, каждый раз увеличивающиеся расстояния или условия, и безумная эйфория, заполняющая каждую клеточку тела, когда маленькая пулька находила свою цель.       Школа появилась в её жизни слишком неожиданно. Вот она только недавно стреляла по мишенькам в парке, а уже спустя пару дней, мама, впервые за долгое время, помогала ей заплести волосы в какую-то замысловатую причёску. А потом за руку повела на первый день в школе. Много новых перевозбуждённых детей со своими родителями на школьном дворе и её мама, крепко держащая за руку, в красивом цветастом платье с нежной улыбкой на губах. Улыбкой, предназначенной только для неё одной. И столько гордости во взгляде. Ведь она уже взрослая, она идёт в школу, она не подведёт маму.       Первый день прошел замечательно. Она внимательно слушала учителя, аккуратно выписывала иероглифы в тетради и обедала с милыми одноклассницами, которые не лезли слишком сильно в душу.       А вечером мама с энтузиазмом расспрашивала её о проведённом дне, гладила по волосам и говорила, какая она молодец.       Второй день тоже прошел довольно неплохо, за ним третий, а потом и вся неделя. Вот только с каждым днём энтузиазма её мамы становилось всё меньше и меньше. Просто посещения уроков было не достаточно. Нужно было что-то большее, чтобы снова заставить её улыбаться.       Акиру отдали в садик, и теперь младший брат щеголял в миленькой форме садика «Пчёлка». Почти все мамины улыбки снова предназначались ему. Каждая корявая поделка, странные каракули-рисунки, где нельзя было разобрать где рыбка, а где мама с папой, и все обязательно в рамочку на стену. А ей до дрожи хотелось снова получить хоть капельку внимания.       Улыбка снова появилась на маминых губах, когда после очередного школьного дня она с неуверенностью протянула ей результаты первого теста. Почти максимум. Она справилась.       Стремление во что бы то ни стало хорошо учиться заняло первое место, потеснив на время даже пистолет с цветными пульками. Только лучшие результаты, только что-то что заставит маму снова быть к ней внимательнее. Учёба, учёба, учёба. Идеально выполненные домашнее задания и заранее прорешанные примеры для следующих уроков математики, чтобы уж наверняка правильно ответить на вопросы учителя. Только и хорошая учёба в один момент стала обыденностью, перестав вызывать те же сильные чувства.       Да, мама улыбалась, иногда трепала по волосам и говорила, что гордится ею, а взгляд сразу же начинал искать младшего сына.       Со временем её стали замечать в школе. Просто в один момент, учителя начали чуть чаще улыбаться, одобрительно кивать головой и немножко выделять её среди других. А она с остервенением продолжала вчитываться в учебники, заменяя материнскую улыбку чужим признанием.

***

      Новый разговор с Шамалом не принёс Емицу особого облегчения. Его сыну стало лучше, но вот насколько это «лучше» продлится было не ясно. У мальчика всё ещё было очень нестабильное пламя, что выливалось в регулярные проблемы со здоровьем. Огромные кипы препаратов, доверху напичканные пламенем солнца, которые прописывали врачи Вонголы, не могли стабилизировать его до должного уровня. Пламя Акиры то резко подскакивало до верху, что проявлялось гиперактивностью ребёнка, нередко заканчивающейся травмами, то временами падало практически до нулевой отметки, таща за собой иммунитет и ослабляя весь организм в целом.       — Почему бы тебе просто не запечатать его? — предложил как-то доктор после очередного осмотра его сына.       — Что прости? — Емицу не был готов к такому повороту разговора. Признаться, такой вариант даже не приходил ему в голову.       — Можно попробовать запечатать его пламя на время, лет на пять хотя бы, чтобы организм набрался сил, — продолжил развивать свою идею брюнет. — Ты пичкаешь его препаратами, но они по большей части практически не дают эффекта из-за того, что пламя твоего сына вступает в конфликт с пламенем солнца в них. Если ты его запечатаешь, то мы наконец сможем стабилизировать его здоровье. Думаю, курса препаратов длиною в полгода будет вполне достаточно. А позже он сможет набраться сил, и тогда заново попробуем разбудить его посмертную волю.       — Ты предлагаешь лишить моего сына пламени? — угрожающе сдвинул брови мужчина. Этот зажравшийся докторишка уже совсем умом тронулся, предлагая такой вариант решения. — Ты вообще в курсе, что есть шанс, что он лишится его навсегда?       — Ну да, риск есть, — почесал затылок Шамал, не обращая внимания на предостерегающее выражение лица своего собеседника. — Но это лучше, чем если в один прекрасный день его пламя выйдет из-под контроля и он навредит себе или другим. Ты не можешь всю жизнь держать его на таблетках. Ты просто сделаешь из него наркомана, зависимого от чужого пламени. Да и тех доз, которые он принимает сейчас, скоро станет недостаточно. Лучше если парень лишится пламени, чем жизни. Подумай над моим предложением, Емицу.       — Подумаю. А теперь вали, не маячь перед глазами, — устало потёр переносицу мужчина. — У меня слишком много работы, чтобы отвлекаться ещё и на твою небритую рожу.       — Как всегда мил и приветлив, Емицу, — усмехнулся он, всё же направившись к выходу. — Позвони мне, если что-то надумаешь всё-таки. Я не вечно смогу вытаскивать твоего пацана с того света.       Когда дверь за посетителем закрылась, Емицу раздраженно ударил кулаком по столу. Он надеялся, что всё можно будет исправить. Но шло время, таблетки почти не действовали, а сын всё также регулярно попадал в больницу. Изначально он планировал уже в этом возрасте начать заниматься с ребёнком. Возможно, не сам, должность не позволит на долго оставить Италию, а перевозить сына сюда было слишком опасно. Однако, Акира был до сих пор не готов. И вряд ли будет готов в ближайшие пять лет, если не все десять. Пламя не подчинялось ребёнку вообще. Емицу даже сам однажды обжёгся, когда потерял бдительность с излишне разыгравшимся ребёнком.       Вариант, предложенный Шамалом, уже не казался настолько идиотским. Вот только решиться на подобный шаг было всё равно чертовски сложно. Пламя могло так и не вернуться, когда придёт время снятия печати, что автоматически ставило крест на возможности наследования трона Вонголы. С другой стороны, если ребёнок просто не доживёт до нужного момента, в этом и так не будет никакого прока. Емицу растерянно запустил пальцы в волосы. Оставить всё как есть или запечатать. Оба варианта были слишком рискованными. И прийти к чему-то одному казалось практически нереальным.       На следующий день он всё же принял решение, потратив на размышления почти половину ночи. Девятый же, к которому мужчина обратился, как единственному человеку, способному помочь в данном вопросе, отнёсся к просьбе подчиненного вполне спокойно. Просто улыбался из-под усов и смотрел так по-отечески, пока Емицу, переступая через себя, рассказывал ему урезанную историю о своём сыне. Ноно даже положил руку ему на плечо, стараясь высказать поддержку в такой непростой ситуации, и ответил, практически не размышляя:       — Я посмотрю, что можно сделать, Емицу.