Задерживая дыхание

      Та ночь казалась адом. Адом, который она день за днём будет заново проживать в своих кошмарах и нервно передёргивать плечами от одного только воспоминания об этих событиях.       Хибари Кёя просто разбил часы, заявив что будет драться с кем захочет и когда захочет. От такой действенности и прямолинейности хотелось плакать и смеяться одновременно, не имея возможности выбрать что-то одно. Её союзник только что послал коту под хвост все их совместные усилия, полностью обесценил риск того, что о работе Тсунаёши узнает Емицу или Акира, и лишил человека, доверившегося ему, возможности снять проклятье аркобалено. Ей самой даже страшно было представить, что должен был испытывать Фон, год за годом заключённый в немощном детском тельце.       Сам же аркобалено не выказывал никаких признаков недовольства, только смотрел на всё широко распахнутыми в удивлении глазами, будто до конца не веря в происходящее.       — Ты вообще понимаешь, что только что сделал? — еле слышно прошептала Тсунаёши, опуская пистолет. Произошедшее не укладывалось в голове. Казалось, стоит зажмуриться, и часы снова станут целыми, а они просто молча развернутся и, наконец, покинут это место. Однако, жестокая действительность заставляла опускать руки.       Её вопрос так и остался без ответа, повиснув в звенящей тишине. Она не могла предсказать, чем бы всё обернулось дальше, если бы Вария всем составом не накинулась на враз повеселевшего Занзаса. Бой без ограничений, без временного лимита, без конкретной цели, где ставкой становились их собственные жизни. От представившейся картины пробирала дрожь.       Но, к счастью, продолжения сражения так и не последовало. Хибари хмыкнул, спрятал оружие и, резко развернувшись, направился на выход, будто ничего не произошло.       — Пойдём, — девушка едва заметно вздрогнула, когда на плечо запрыгнул уже немного отошедший от шока аркобалено. — Нам всем стоит отдохнуть и разложить случившееся по полочкам.       Тсунаёши на автомате двинулась в сторону выхода, стараясь не обращать внимания на усталость и боль во всём теле. Происходящее вокруг казалось театром абсурда и никак не хотело укладываться в сознании, бередя измученный мозг. Ноги едва заметно подрагивали, и если бы не солнечные таблетки, она бы уже давно лишилась сознания где-нибудь среди обломков раскуроченного этажа.       — Тут нечего раскладывать по полочкам, Фон, — собственный голос казался чужим, глухим, вымученным. — Всё закончено, мы вне игры. Простите, что так вышло. Я и представить не могу, как подобный шанс был важен для вас.       — Пустое, — спустя какое-то время ответил проклятый младенец. Несмотря на спокойный тон, внутри была уверенность, что подобные слова дались ему нелегко. — Не стоит переживать из-за того, что уже произошло.       Говорить что-либо ещё не хотелось. Фон прав, в их случае изменить уже ничего было нельзя. Он сделал свой выбор, поставил не на того человека, не учёл несколько факторов, теперь расплачивался за ошибку. Клаус не раз повторял ей, что каждый сам должен нести ответственность за принятые решения, пусть это даже что-то незначительное, вроде выбора мороженного или газировки. Впрочем, если бы она сама оказалась на месте аркобалено, её выбор был бы таким же. Хибари несомненно сильный боец, один из сильнейших виденных ею, и шансов сохранить часы у него было несомненно больше, чем у обычной соплячки, только и умеющей стрелять из снайперской винтовки.       Под таким углом собственные достижения, кровью и потом выбиваемые последние четыре года, казались совершенно несущественными и даже жалкими. Она до сих пор не могла ничего противопоставить такому человеку, как Емицу, чтобы иметь право требовать у него свободы, требовать права свободно распоряжаться своей жизнью.       На выходе из отеля Тсунаёши машинально попрощалась с Фоном и медленно направилась в сторону собственного дома. Интуиция подсказывала, что большинства домочадцев и незваных гостей ещё не было, только мать, непривычно бледная сидела в одиночестве на кухне, ссутулив плечи над чашкой давно остывшего чая. Когда хлопнула входная дверь, женщина дёрнулась, резко вскинула голову, глядя на неё каким-то затравленным усталым взглядом, а после едва заметно улыбнулась, облегчённо выдыхая.       Сердце защемило от того, насколько разбитым и беззащитным выглядел самый родной на свете человек. Она не имела права заставлять её волноваться, не имела права пропадать на двое суток, не имела права являться в таком виде, заставляя маму переживать ещё сильнее. Хотелось заорать, схватиться за волосы и тянуть, пока от боли не потемнеет в глазах, чтобы хоть немного перебить боль душевную, но вместо этого Савада осторожно обняла мать за плечи, утыкаясь носом ей в макушку, так что родной запах укутал с головой, вытесняя из сознания все прочие мысли.       — Прости, что заставила волноваться, — тихий шепот сорвался с губ, утонул в русых волосах матери.       Нана вздрогнула, а после аккуратно накрыла своей ладонью её руку, чуть сжимая пальцы. Они обе, понимали что в текущей ситуации не могли ничего изменить, не могли повлиять на события, оставаясь лишь жалкими листками, уносимым мощным течением. Тсунаёши уже сделала свой выбор, взяла в руки оружие, нажала на курок, забрав тем самым чужую жизнь. С того момента её путь определился, и как бы она ни хотела, она уже никогда не будет прежней, не сможет просто ходить в школу, потом поступить в университет, осесть где-то, завести семью с парочкой миленьких детишек. Она никогда не сможет рассказать матери, чем занимается на самом деле, не похвастается настоящей наградой с соревнований, не привезёт на каникулы внуков и, вероятнее всего, в один прекрасный день просто не вернётся домой, оставшись жить лишь в чужих воспоминаниях. А мама никогда не будет выспрашивать о том, что происходит в её жизни, откуда на самом деле синяки и ссадины, полученные якобы после падения с лестницы, почему сколько не принимай душ, едва различимый запах пороха так и не пропадает с волос, и почему её приезды так хаотичны, совершенно не согласовываясь с общеустановленными каникулами.       — Иди спать, милая, — материнские пальцы мягко отстраняют её руки от своих плечей, заставляя выпрямиться.       — Мам… — всё внутри больно сжимается в тугой ком, так что она невольно прикусила губу.       — Не волнуйся, я дождусь твоего отца и Акиру и тоже пойду отдыхать, — женщина старается улыбаться, но несмотря на эту уловку, девушка видит, какое осунувшееся у неё лицо, залёгшие тени под глазами, и как подрагивают руки на поверхности стола.       — С ними всё в порядке, — шатенка не уверена в своих словах, но сказать что-то другое просто не имеет права. Она не имеет права, заставлять её волноваться ещё больше.       — Я знаю, мне просто не спится, — мама старается казаться беззаботной, и Тсунаёши делает вид что верит. Не может не верить.       — У меня к тебе просьба, мам, — с её стороны отвратительно просить самого светлого человека соврать близким, однако, у неё нет выбора: о её возможной причастности к битве представителей знать не должны. — Если спросят — скажи, что я вернулась домой в восемь.       — Хорошо, — женщина поднимается со стула и, напоследок легко мазнув губами по её щеке, отходит к плите, заново ставя чайник.       Когда она покидает кухню, чтобы подняться к себе, внутри будто стая кошек нагадила, предварительно разодрав своими грязными когтистыми лапами все внутренности. Боль физическая смешивается с болью внутренней, пока обжигающе холодная вода барабанит по запрокинутому лицу. Тсунаёши так и не разделась, не достала из-под кофты пистолет, просто залезла в душевую кабинку и выкрутила краны на полную, надеясь что вместе с водой в стоке скроются и все её проблемы с переживаниями. Но пыль утекала по сточным трубам, а гадкая поволока внутри оставалась, забивая даже неспокойную интуицию.       Она не запомнила, как переоделась, как оказалась в кровати, как машинально спрятала пистолет под подушку, до побелевших костяшек сжимая рукоять. Гудящую голову окутала дремота, но крепкий сон так и не пришёл. Интуиция звенела как натянутая струна, предупреждала о чём-то страшном, с каждым мгновением приближающемся к её дому. Будто сама костлявая шла по её следу, или не её… Осознание того, что что-то страшное могло коснуться кого-то из её близких болью ударило по сознанию, заставило резко сесть на смятых простынях, усиленно глотая воздух. Сердце колотилось как бешеное, грозясь проломить грудную клетку.       Всё закончилось, она вышла из игры, так почему всё внутри орёт ещё громче, чем перед самоубийственной вылазкой в отель?       Чужое пламя она почувствовала одновременно с тем, как интуиция на мгновение затихла, будто обречённо опуская голову. Всё внутри заледенело от ужаса, заставив замереть, неверяще глядя перед собой. Она знала это пламя и надеялась, что больше никогда его не встеретит. Но судьбе было плевать на её надежды. Эта тварь лишь жестоко скалилась, подсовывая ей всё самое отвратительное, что было припрятано в рукавах.       Снизу донесся топот, а после лязг металла и серьёзный голос Емицу.       Ей определённо было плевать, что случится с этим мужчиной, что случится с постояльцами, занявшими дом, пусть хоть умрут там все во внутреннем дворе, а она будет спокойно смотреть на это, стоя у окна на кухне.       Мама! Её мама была на кухне! Хотела дождаться Емицу с Акирой.       Тсунаёши прошиб холодный пот.       Она действовала на автомате, даже не задумываясь над тем, что делает. Руки схватили пистолет, в то время как сама она уже рванула к двери. Магазин остался под подушкой, да и толку от него не было, её противников не испугать пулей. Только её собственное чистейшее небо и надежда, что всё обойдётся. Кольцо прямо с болтающимся шнурком было надето на палец, пока она, перепрыгивая по несколько ступенек, неслась вниз. Пол под ногами содрогнулся от взрыва, заставив сердце ненадолго замереть в ужасе.       — Дорогой, что ты делаешь так поздно? — голос матери, раздавшийся со стороны выхода на веранду, подтвердил самые худшие опасения. Она не успевала. — Ты разбудишь соседей.       Стоило быстрее хватать мать и нестись в дом, а после, как можно дальше от этого места. Ей ни за что было не справиться с тем ужасающем обладателем пламени, развлекающимся с Емицу на заднем дворе. Руки сами собой обхватили женщину, меняя их местами. Интуиция завопила, только было слишком поздно. Плечо пронзила резкая боль, но она попросту не обратила на это внимания, моментально поворачиваясь к противникам лицом и поднимая пистолет. Рукоять нагрелась, внутри дула заплясали искры пламени, собираясь перед выстрелом.       Ей нужен был шанс, буквально мгновение, чтобы противник отвлёкся, а она смогла оттеснить самого дорогого человека внутрь дома. Несмотря на готовность расстаться с жизнью ради спасения самого родного, живой щит из Тсунаёши был не очень: слишком мелкая, чтобы полностью прикрыть собой.       Но Виндиче, казалось, потерял к ней всякий интерес, моментально переключившись на застывшего в нескольких шагах Емицу. Цепь, с острым наконечником, блестящая от её крови, развернулась и резко рванула к застывшему мужчине, пробивая насквозь живот. За её спиной послышалось какое-то движение, и она в самый последний момент успела развернуться, неловко подхватывая мать, свалившуюся в обморок. Но вот устоять на ногах не получилось, и она беспомощно завалилась на бок. Раздался треск, будто кто-то сломал пластик, а после всё на мгновение стихло. Замолкла и интуиция, а ощущение чужого мёртвого пламени больше не давило на лёгкие.       Смотреть на Емицу было боязно: она засветилась, и вряд ли он просто забудет про пистолет в её руках. Когда она наконец села, устраивая голову матери у себя на коленях, Емицу уже опустился на траву, зажимая рану на животе. Взгляд карих глаз, который она невольно умудрилась поймать, не предвещал ничего хорошего. Но Тсунаёши было всё равно. Внутри поднималась злость за то, что он посмел втянуть её мать, самого волшебного и светлого человека в их семье в свои разборки.       — Емицу! Лал! — шатенка помнила этого взрослого-ребёнка, поселившегося в их дому.       — Колонело!       — Что тут случилось, эй?! — светловолосый аркоболено был слишком громким, но зато на неё саму на некоторое время перестали обращать внимание, давая возможность подумать.       Мать ни в коем случае нельзя было оставлять в этом доме, не было никаких гарантий, что нападение не повторится, или что её не попробуют захватить в заложники, чтобы затем шантажировать кого-нибудь из них. Но и более подходящих вариантов у неё не было, а защитить её самостоятельно не хватило бы сил. Хотелось заплакать от злости и бессилия, но она только глубже впилась зубами в губу, прокусывая ту до крови.       — Команда Бермуды неожиданно напала на нас!       — Прости, Колонело, часы босса уничтожены, — Емицу говорил с усилием, но она не обманывалась такой беспомощностью мужчины: стоит ему только вспомнить о ней — и яда в его голосе станет достаточно, чтобы отравить небольшую деревушку.       — Вам нужно потерпеть до приезда команды медиков! — всполошился паренёк, недавно пытавшийся занять её комнату.       Разговор вроде и был достаточно хорошо слышен, но она практически не разбирала слов, погружённая в свои мысли. Имела ли она право запрашивать помощь организации, или это означало бы втянуть непричастных в мафиозные разборки, в которые они зачастую вмешиваться попросту не имели права.       — Что с маман?       Тсунаёши вздрогнула, вскидывая голову. Злость клокотала внутри, вырывалась пламенем на кольце и оранжевыми искрами в глубине голубых глаз, готовилась в случае чего разорвать обидчиков в клочья.       — Что с маман?! — голос казался чужим, непривычно хриплым. — Вы не имели ни малейшего права втягивать её в свои разборки!       — Это не тебе решать, — Емицу тоже злился, хоть вероятнее всего и понимал, что она права.       — И не тебе! Почему она обязана проходить через всё это? — хотелось высказать всё, хоть она и понимала, что это далеко не лучший момент для выяснения отношений, но жгучие слова уже сами собой ложились на язык. — Она не обязана ставить на кон свою жизнь в ваших разборках, просто потому что когда-то давно ей не посчастливилось встретиться с тобой, Емицу. Просто сделай так, чтобы когда она очнётся, все произошедшее сегодня показалось ей лишь страшным сном! Это в твоих силах.       — Тсунаёши права! — ещё один аркоболено приземлился на забор, задумчиво рассматривая её своими маленькими чёрными глазками из-под полей шляпы. — Маман ни при каких условиях не должна была быть вовлечена в сражение.       Облегчённый вздох сорвался с губ, интуиция наконец замолчала окончательно. У неё есть союзник, пусть и весьма сомнительный, но что-то внутри подсказывало, что он ни за что не позволит её самому близкому человеку снова оказаться под прицелом.       Дальнейший разговор и вовсе прошёл мимо неё. Тсунаёши невидяще смотрела перед собой, едва весомо поглаживая мать по растрёпанным русым волосам и скорее для себя, чем для неё, тихо шептала, что теперь всё будет хорошо, что всё закончилось. Это была самая ужасная ночь в её жизни, ночь когда на её собственных глазах чуть не погиб самый дорогой человек, самый светлый и незапятнанный среди их прогнившей семейки. Произошедшее казалось самым ужасным кошмаром, отвратительным, липким страхом заползающим за шиворот.       Спустя пол часа Нану аккуратно высвободили из её рук и доставили в больницу, выставив охрану возле палаты. Емицу увезли куда-то на другой этаж, оказать первую помощь, а после, вероятнее всего, переправить в какую-нибудь частную клинику в Италии. Ей и самой не помешал бы осмотр врача, но оставаться и дальше среди этих белых стен было тошно.       Она машинально вышла из больницы, наконец удостоверившись, что с мамой всё в порядке, дошла до дома, собрала вещи и замерла, только переступив порог. В голове было пусто, ни одной мысли, ни одной идеи, что делать дальше. Рассвет ещё не коснулся горизонта, и несмотря на проведённую на диване Хибари ночь, и в теле и в мыслях поселилась просто нечеловеческая усталость.       Оставаться в этом доме и дальше не было никакого желания, нагрянуть к подругам она не могла: слишком высок был риск того, что это навлечёт на них дополнительные проблемы. А больше в этом городе у неё не было никого, к кому она могла бы обратиться. Так и не приняв какое-нибудь решение она просто зашагала по дороге, позволяя интуиции вести её.       Детская площадка, маленький домик, в котором она поместилась только свернувшись клубочком. Могло быть хуже, хоть ощущение того, что она теперь бомж вызвало лёгкий смешок. Интуиция молчала, глаза сами собой закрывались, и она даже не заметила того момента, как заснула, пообещав себе разобраться со всеми проблемами завтра.       Вот только завтра для неё наступило отнюдь не на детской площадке.