Задерживая дыхание

      Отпуск был чем-то странным, непривычным, не вписывающимся в её бешеный ритм жизни настолько, что в первые несколько минут после прочтения смс, Тсунаёши попросту растерялась. Мыслей, чем можно заполнить три месяца, не было. Она всегда куда-то бежала, что-то делала, стремилась успеть всё и ещё немного больше, уложив это в минимальные сроки. А сейчас, когда дел не было и мир практически замер, она чувствовала себя потерянной. Тсунаёши слишком давно не была дома, не жила обычной жизнью, чтобы иметь хоть малейшее представление о том, чем занимаются нормальные люди в свободное от учёбы и работы время.       С губ сорвался тяжёлый вздох, и девушка машинально зарылась руками в волосы, ещё больше спутывая то безобразие, во что за последние несколько дней превратилась её шевелюра. Всё было слишком просто, настолько просто, что даже тяжело для неё, привыкшей, что ничего простого не бывает, и ищущей подводные камни там, где их и быть не может.       Взгляд машинально пробежался по палате — отметил какие-то фрукты на прикроватной тумбочке, вновь наполненный стакан воды и забавную жёлтую канарейку на спинке стула, которая приветливо чирикнула, стоило девушке перевести на неё недоуменный взгляд. Птица склонила голову набок, чуть распушила перья, став похожей на яркий помпончик, коими нередко украшали вязанные шапки, а после, вновь чирикнув что-то своё напоследок, взмахнула крыльями и вылетела на улицу сквозь приоткрытую форточку.       — Неожиданно, однако, — пробормотала в пустоту Тсунаёши, всё ещё рассматривая окно. Птица казалась на удивление знакомой, вроде подобная была в доме у Кёи, но она не бралась утверждать точно.       Дверь в помещение тихо скрипнула, заставив её вздрогнуть, и перевести немного растерянный взгляд на посетителя. В тёмной практически чёрной пижаме — в противовес её светлой больничной, — фиолетовой вязаной кофте поверх и той самой маленькой пичужкой на плече, Хибари выглядел забавно. Настолько непривычно, мило и забавно, что она невольно позволила себе короткий смешок, прикрыв рот ладонью.       — Привет, — она неловко сжала в пальцах край тонкого одеяла, не отводя глаз. Хибари недовольно хмыкнул чему-то своему, поджал губы, а после кивнул на её спортивную сумку, которую она не заметила сама и которая так и должна была остаться в его доме. Подобная забота была чертовски приятной. А может, его попросту раздражали чужие вещи в собственном доме. — Спасибо, Кёя.       — Оденься, пойдём на улицу, — девушка недоуменно вскинула бровь: она, конечно, была не против прогулки, но не понимала, зачем нужно делать это именно сейчас, сразу, как она проснулась. — Тут слишком много шумных травоядных.       Если бы кто-то спросил у Тсунаёши, что такое идеальный отпуск, она бы растерялась и лишь неопределённо пожала плечами, не зная, что ответить. Она никогда прежде не была в столь длительном отпуске, не ездила с родителями или друзьями на море, не бывала в школьных поездках. Но и этого простого немного странного времяпровождения было достаточно, чтобы тугая пружина, в последнее время всё сильнее сжимающая все её внутренности, наконец расслабилась, давая ей вздохнуть спокойно, набрать полные лёгкие воздуха и на какое-то время отложить переживания о том, что будет дальше, в дальний ящик на самой глубине подсознания.       Дни в больнице не особо отличались друг от друга. Утро встречало её маленькой жёлтой птичкой на спинке стула, после в палате появлялся Кёя, выглядящий уже значительно лучше, но всё ещё слишком бледный, чтобы можно было не волноваться о его здоровье, терпеливо ждал, пока она накинет что-то поверх больничной пижамы и, переплетя свои пальцы с её, уводил от её собственной палаты подальше. Иногда это был маленький парк, умостившийся между корпусом больницы и высокой светлой оградой, иногда крыша здания, куда порой доносился грохот и взрывы. Несколько раз Тсунаёши даже видела вылетевшие из окна сгустки пламени, но постаралась не придавать этому значения. Хибари был прав: в больнице было слишком много шумных, а порой и опасных, личностей, встречаться с которыми ей бы не хотелось.       Сам же Хибари был отдельной темой, которую она не понимала совсем. Их отношения стали ещё более странными чем до этого. Парень заботился о ней, в своей немного грубоватой манере, но заботился: укрывал плечи своей вязаной кофтой, добывал запрещённый для пациентов кофе и практически всегда находился рядом, осторожно переплетая пальцы. Брюнет нередко лежал у неё на коленях, прикрывая глаза от удовольствия, когда она пропускала между пальцами его тяжёлые тёмные волосы, держал за руку, ненароком касался губами её лба, макушки, пальцев. Это было настолько странно и непонятно, что она попросту терялась рядом с ним. Слишком близко, чтобы это можно было назвать дружбой, слишком непонятно, чтобы считать всё происходящее между ними чем-то большим. И ни она, ни он не спешили прояснить ситуацию, пустив всё на самотёк, надеясь, что другой сделает первый шаг, сам заговорит об этом.       Хотя, стоило признать, что Тсунаёши попросту боялась. Боялась первой поднять эту тему, боялась закрепить то непонятное, что зависло между ними, боялась, что она просто всё придумала, выдала желаемое где-то на самой глубине подсознания за действительное, и когда спустя пару недель её наконец выпишут из больницы, всё закончится. Разобьётся, растворится, исчезнет, будто никогда и не было, оставшись лишь щемящим тягучим воспоминанием у неё в голове. И этот страх, вечно маячивший на периферии сознания, мешал ей расслабиться окончательно.       В связи со всеми этими переживаниями, ещё одной темой для волнений становился Дино, на которого она несколько раз натыкалась в больничных коридорах. Блондин неловко улыбался, чесал лохматый затылок перебинтованной рукой, и моментально сникал, стоило за её спиной появиться хмурому и недовольному Хибари, не упускающему возможности бросить своему наставнику что-то колкое и обидное. А после, когда её за руку практически силком утаскивали подальше, она всё ещё чувствовала между лопаток печальный взгляд молодого человека. Она обещала дать ему шанс, попробовать, и всё происходящее теперь казалось неким обманом с её стороны, подлостью. Только внутренний голос изредка ехидно шептал о том, что, если бы она действительно была ему нужна, он бы не стоял столбом, провожая её щенячьим взглядом.       Тсунаёши тряхнула головой и тут же почувствовала, как напряглось плечо Хибари под её щекой.       — Не копошись, зверёк, — чужая ладонь легонько прошлась по непривычно распущенным волосам, успокаивая, развеивая тревоги и глупые мысли, притягивая чуть ближе чем до этого.       — Прости, я просто немного задумалась, — Тсунаёши привычно прикусила губу, чуть сведя вместе брови. Желание расставить все точки над «и» было практически нестерпимым, вот только чем сильнее было это желание, тем больше страх внутри распространялся холодным колючим инеем. — Я устала от всей этой неизвестности, — тяжёлый вздох. — Я… Мне просто хочется понять, что происходит.       Она не видела в этот момент его лица, но могла с уверенностью сказать, что он недоуменно вскинул бровь вверх. Ему, в отличие от неё, и без слов было всё ясно, он уже давно разложил всё по полочкам, принял решение, только не озвучил ей его, вероятнее всего, полагая, что слова тут и не требуются — достаточно действий.       — У меня каша в голове, Кёя, — это прозвучало даже как-то жалобно, побито, неловко. — Ты творишь, что хочешь, а я не понимаю, что происходит. Между нами… — девушка на мгновение замолчала, подбирая слова, которые никак не хотели собираться во что-то цельное и понятное. — Просто… Чёрт. Я наёмник, Кёя. Я убиваю людей за деньги и в любой момент могу умереть сама. У меня крайне редко получается вырваться в Намимори и большую часть времени я живу в Токио. Я практически обручена с Кавалоне. А ещё я как кость поперёк горла у внешнего советника Вонголы, и я понятия не имею как вырваться из этого дерьма, — молчание с его стороны затягивалось и ей казалось, что ещё немного, и она просто не выдержит, взорвётся, разлетится на тысячи мелких осколков, разрываемая противоречиями и неизвестностью. — И тут ещё и это. Твоё поведение… То, что творится между нами. Чёрт, Кёя, это сводит меня с ума.       Со стороны молодого человека послышался тяжёлый вздох. Тсунаёши резко опустила глаза, не зная куда себя деть. Она всё-таки подняла эту тему, завела разговор, и теперь не знала, как вести себя дальше. Сил на то, чтобы оторвать взгляд от земли и посмотреть уже не чужому человеку в глаза не было. Щёки предательски пылали смущённым румянцем. В голове поселился страх того, что она сама всё закончила. Своими словами растоптала то призрачное, крохотное, тёплое, что жило между ними в последние дни, за что она цеплялась всеми силами, чтобы не возвращаться к тяжёлым мыслям о дальнейших планах на жизнь, чтобы не думать о том, что её ждёт по выходе из больницы.       Плечо, неожиданно пропавшее из-под щеки, только подтвердило её худшие предположения. Тело машинально сжалось, ожидая грубых неприятных слов, больно ранящих сердце, или ещё более страшного — холодного, отстранённого молчания. Но вместо этого по щеке осторожно пробежались чужие пальцы, заправили длинную прядь за ухо, задержались на шее.       — Боги, зверёк, — голос в противовес её ожиданиям так и лучился тем самым волшебным, уже привычным ей теплом, обволакивал. — Ты слишком много думаешь.       А потом думать ей уже не хотелось, стоило чужим губам осторожно коснуться её собственных.       Когда перед ней на кухонный стол запрыгнул маленький аркобалено в чёрной шляпе, Тсунаёши лишь непонимающе вскинула бровь, пододвигая тарелочку с любимыми круассанами к себе поближе, во избежание. Но на круассаны, вопреки её ожиданиям, никто покушаться не собирался, а вот на её личное пространство и свободное время киллер определённые виды имел.       — Тсуна? — буквально одно слово и напряжённое молчание, в ожидании её реакции.       — Тсунаёши, — она поправила машинально, скорее по привычке, чем из-за реально существующего недовольства. Дел с маленьким репетитором её брата иметь не хотелось, но её никто и не спрашивал. Тут как с врачами: лучше отмучиться, пока болячка маленькая и не пустила корни по всему телу. — Что тебе нужно, Реборн?       — На днях в местном додзё будет проходить соревнования по кюдо, — тон мужчины не изменился. Он будто и вовсе не заметил её недовольного тона, исправления, попросту проигнорировал, продолжая свою заготовленную речь.       — И при чём тут я? — внутри медленно поднимало голову недовольство. У неё отпуск. Первый полноценный отпуск за много лет и выполнять чьи-то прихоти, понимать довольно жирные намёки совершенно не хотелось.       — Было бы неплохо, если бы ты приняла участие.       Тсунаёши поморщилась и сжала в пальцах чашку с чаем, даже не стараясь скрыть своего недовольства.       Всю ту неделю, что она провела дома, этот маленький неугомонный киллер только и делал, что отравлял её жизнь: воровал еду из тарелки, делал неоднозначные намёки на её отношения с одним из хранителей брата, задавал довольно каверзные вопросы, касающиеся её работы. И эти вечные небольшие просьбы, от которых хотелось скрежетать зубами. Обычно она просто хлопала дверью собственного дома и уходила к Хибари в больницу, как и прежде долгие часы просиживая с ним в парке или на крыше здания.       Но сегодня у неё ещё был недопитый чай и вкусные круассаны, а пижама с милыми жёлтыми канарейками, которую ей зачем-то купила мать, и вовсе не располагала к незапланированным прогулкам по городу.       Да и, по правде сказать, сбегать каждый раз из собственного дома ей уже порядком осточертело. В этот раз просьба Реборна не выглядела столь идиотской, и она даже подумывала согласиться, наивно надеясь, что если он наконец получит, то что хочет, то отстанет от неё в дальнейшем. Сломанная рука благодаря таблеткам Сузьюм уже давно срослась и вполне неплохо функционировала, да и взять снова в руки свой юми хотелось практически нестерпимо — пистолет или винтовка так и не смогли до конца заменить дорогое сердцу искусство кюдо. И только какое-то неясное чувство внутри говорило, что ей всё это ещё аукнется, не давая согласиться сразу.       — Зачем мне это, Реборн? — Тсунаёши наклонила голову к плечу, внимательно всматриваясь в глаза собеседника, стараясь по этим маленьким чёрным бусинкам понять, что на самом деле хочет от неё аркобалено, что кроится за всеми этими странными просьбами.       — Потому что если ты откажешься и в этот раз, то я намекну Емицу о том, что ты встречаешься с Хибари Кёей, вместо того чтобы строить отношения со своим женихом, — проклятый младенец едко улыбнулся, пряча глаза под полами шляпы.       Тсунаёши резко подобралась, машинально потянулась рукой за спину, надеясь нащупать рукоять пистолета, который с недавних пор перестала носить с собой. Злость клокотала внутри, заставляла пламя бушевать, разливаться вокруг, сносила к чертям весь самоконтроль. Чашка в руке от резко выплеснувшейся наружу посмертной воли дала трещину по боку, уродуя грустную мордочку мопса.       — Ты не посмеешь, — в голосе проступала плохо сдерживаемая ярость.       — Посмею, — в ответ на янтарные искры, почти полностью поглотившие голубую радужку, в её сторону был направлен преобразившийся в пистолет хамелеон. — Тсуна.       — Тсунаёши, — девушка зло поджала губы, стараясь в кратчайшие сроки решить, что делать дальше. — Почему этот идиотский турнир настолько важен для тебя, что ты готов пойти на угрозы?!       — Это не важно, — младенец так и не показал глаз из-под шляпы, но и не улыбался больше, сжав губы в тонкую полоску, почти полностью повторяя её гримасу. — Так каков твой ответ?       Шатенка зло выдохнула и нерешительно кивнула головой.       Это просто турнир по кюдо, родному и привычному, выиграть который ей не составит труда, пусть она уже несколько лет не практиковалась. В любом случае, выбора у неё не было. Сколько бы она не прогоняла мысли из головы, вопрос с Емицу до сих пор оставался нерешённым, зависнув дамокловым мечом у неё над головой, и снова напоминать ему о себе было бы последним делом. Ещё немного и этот чёртов меч упрётся кончиком ей в макушку.       Аркобалено же вновь улыбнулся и наконец убрался со стола, давая ей возможность остаться наедине с собственными мыслями и остывшим чаем в треснутой чашке. И пусть объективно не было ничего, способного пойти наперекосяк в предстоящем маленьком мероприятии, что-то внутри продолжало настойчиво шептать, что ей это ещё аукнется.

***

      Емицу уже и не помнил, когда это всё началось. Возможно, сразу, когда он впервые увидел эти голубые глаза на детском лице, возможно, чуть позже, когда на все его попытки обуздать внутреннее раздражение и относиться к девочке терпимее, она отвечала недовольными гримасами и слезами, будто чувствуя его настоящее к ней отношение, даже через улыбку, которую он какое-то время старательно натягивал на лицо, так что мышцы сводило. А потом появился Акира и всё полетело в тартарары. Возможно, у маленькой Тсунаёши и был шанс прожить жизнь нормально, но в тот момент, когда её младший брат родился раньше срока, едва не утянув мать на тот свет, приговор был подписан.       Маленькая дрянь должна была заплатить за всё: за то, что умнее, за то, что сильнее, за то, что с ней всё хорошо, а его собственный сын не мог похвастаться крепким здоровьем и сильным пламенем. Тсунаёши должна была вернуть то, что отняла, родившись первой, компенсировать его собственному ребёнку доставленные проблемы.       Брак по расчёту в данной ситуации был идеальным вариантом: Емицу получал сильных союзников, предложив в качестве оплаты неплохой инкубатор с чистейшим пламенем Неба — девочка переставала мозолить глаза, и в то же время её контролировали достаточно, чтобы то самое чистейшее Небо не стало в дальнейшем преградой для восхождения Акиры на престол Вонголы. Кавалоне на тот момент казались идеальным вариантом, и он не упустил возможности им воспользоваться. Клятва на пламени, потом контракт и устраивающая обе стороны сделка. Возможно, насчёт довольства обоих он и преувеличивал: Емицу был в выигрыше, а на мнение и желания старого умирающего дона ему было плевать.       В какой момент интуиция начала нашёптывать, что что-то идёт не так, он так и не смог понять. Просто голос в голове — не настолько громкий и верный как у его дона, но всё же достаточно достоверный, чтобы обращать на его подсказки внимание — раз за разом заставлял его нервничать, стараться проверить всё несколько раз, присмотреться снова к этой девчонке, чтобы не упустить ничего из виду. Но что-то он всё же упустил.       Пока он не появлялся дома, подготавливая для сына столь желанный трон, в девчонке что-то изменилось: настолько тонкое и маленькое, что сразу и не заметишь. А когда наконец он смог это рассмотреть, стало поздно — уже немаленькая дрянь отрастила клыки. Пусть временами она и дрожала, как осиновый лист, пусть отводила глаза и старалась не показывать того, что творилось у неё внутри, но в тот момент, когда при нападении Виндиче она закрыла мать собой, он наконец осознал: сносить всё, что он для неё приготовил, она больше не будет.       — Джудайме, у Вас такая замечательная сестра, — выдернул его из своих мыслей громкий голос.       Он сам подбирал сыну хранителей, кто-то случайно удачно подвернулся под руку, кого-то пришлось убеждать, а кому-то попросту не оставить другого выбора. И то, с каким восторгом и обожанием этот мальчишка-подрывник, которому он позволил приблизиться к собственному сыну, смотрел на эту маленькую дрянь, заставляло его недовольно сжимать кулаки. Этот преданный щенячий взгляд подобранной на улицах Италии шавки должен был принадлежать лишь его сыну.       — Эээ, да, Тсу-нее-сан всегда прекрасно стреляла из лука, — чуть смущённо промямлил в ответ его сын, с восторгом в широко распахнутых глазах и румянцем на ещё чуть пухловатых щеках глядя на старшую сестру.       — Савада, твоя сестра экстремально классная! — Емицу чуть поморщился, окидывая взглядом всю компанию, примостившуюся на трибуне для зрителей.       Слишком много восторга, слишком много неподдельного восхищения, направленного не на того человека. Всё идёт не так. От созданного им русла отделился небольшой ручеёк, куда с каждым днём утекает всё больше воды.       Возможно, всё пошло под откос в тот момент, когда его приёмная дочь увлеклась стрельбой из лука, а может, немного позже, когда укатила в свой мифический спортивный интернат. Проверить, всё ли в порядке с этим местом, пришло ему в голову лишь после того, как он увидел пистолет в её руках. И чёрт бы побрал его невнимательность: эта мелкая дрянь не училась ни в каком интернате, числилась — да, но не посещала занятия и практически всё время находилась неизвестно где.       Блондин устало потёр виски и зло выдохнул. Его порядком выводила из себя эта девчонка и пора было наконец от неё избавиться, намекнуть молодому безалаберному Кавалоне, что не стоит затягивать, и посадить наконец дрянь на поводок, подальше от него самого, чтобы глаза не мозолила.       Проблему нужно было устранить сейчас, пока ещё можно просто поставить подпорки к слегка пошатнувшемуся постаменту, на котором будет стоять трон его сына. Трон Савады Акиры и никого другого.

***

      Очередной бычок присоединился к другим присыпанными пеплом в консервной банке с неровно вскрытыми краями, заменяющей пепельницу. Сами пепельницы в его доме надолго не задерживались, будто квартира в Шанхае всячески пыталась избавить его от пагубной привычки. Даже та, которую около года назад привезла в подарок Ёши-чан — керамическая, с какими-то незатейливыми рисунками по бокам, изображающими достопримечательности Токио — просто пылящаяся на полке, пару дней назад пустила по боку уродливую трещину.       Мужчина машинально сжал в кулаке пустую пачку из-под сигарет, бросил бумажный комок в банку к окуркам и в некотором замешательстве похлопал себя по карманам домашних штанов, недовольно отмечая, что за новой придётся возвращаться в комнату. В последнее время он слишком много курил даже для себя. Никотин в лёгких и полнейшая каша в мыслях.       Новой пачки на комоде не обнаружилось: пришлось идти на кухню и доставать из шкафчика новый блок, в процессе вскрытия которого на глаза попалась початая бутылка виски и ненавистная и в то же время такая желанная папка, превратившая его мысли в полную неурядицу. На балконе было всё то же: почти полная консервная банка на стеклянной поверхности небольшого столика, только теперь рядом с ней стоял низкий бокал с янтарной жидкостью, а между губ — новая сигарета. Искра зажигалки, маленький огонёк и снова терпкий горьковатый дым обволакивает рот, проникает в лёгкие, помогая хоть ненадолго отогнать мысли об этой чёртовой папке рядом с быстро пустеющим стаканом.       Тсунаёши не брала трубку. Тсунаёши уже третий день не брала трубку. Три дня на пепельнице омерзительным корявым росчерком притягивала взгляд трещина. Третий день у него на руках находилась эта папка. Третий день он курил одну за другой, стараясь спрятаться в никотине от порядком поднадоевшей каши в голове.       Клаус Вагнер не считал себя мстительным человеком: он думал, что наконец отпустил прошлое, выкинул как ненужную деталь от и так целостной картины и просто жил дальше, надеясь насладиться тем жалким огрызком, что ему отмерила судьба. Каждый новый год оставлял на теле шрамы, не до конца зажившие травмы, ухудшал координацию, замедлял реакцию и капля за каплей вытягивал силы из некогда железных мышц. Тело изнашивалось, биологические часы, ведущие обратный отсчёт, обзавелись минутной стрелкой. Будь у него пламя, всё несомненно было бы проще. Посмертная воля питала своих носителей, оберегала, наполняла каждую клеточку силой. Вот только у него самого, к несчастью, этого грёбанного пламени не было ни капли, только собственное тело, с каждым днём всё сильнее приходящее в негодность. Старая шутка Ву про пенсию уже не казалось такой нелепой.       Стоило наконец остепениться, дать дорогу молодым, уйти в запас. Денег на его счёте с лихвой хватило бы на безбедную старость в окружении дорогих проституток и качественного табака. Или можно было успокоиться, завести дома какую-то милую пушистую живность, которая бы таскала утреннюю газету в зубах или срала в тапки, выбрать безобидное хобби и изредка радовать детей своими визитами и умудрёнными годами опыта советами. Впрочем, собственными детьми Клаус так и не обзавёлся, в отличие от покойного напарника.       Ёши-чан мужчина встретил совершенно случайно: просто зашёл посмотреть на соревнования, чтобы скоротать свободное время между миссиями. Девчушка бросилась в глаза почти сразу: неидеальная техника, но феноменальная меткость. И глаза, при ближнем рассмотрении — голубые, будто смотрящие в самую душу, с какой-то отчаянной решимостью в самой глубине. Лишь позже, когда он самостоятельно придумал себе головную боль в виде заботы о подростке, в голове что-то стрельнуло. Слишком знакомые голубые глаза смотрели на него с ещё по-детски пухловатого лица. Он проверил, всё сошлось настолько удачно, что и не придумаешь: талант, внешность, возраст, имя матери и то чистейшее Небесное пламя, которое при сильных эмоциях тягучей поволокой разливалось вокруг Маера, но которое он так и не смог в должной мере развить. Не успел.       Ответственность, приправленная неким грузом вины перед погибшим товарищем и собственным восхищением силой духа мелкой девчонки, так упорно выгрызающей себе свободу — пусть пока ещё молочными клыками, — постепенно превратилась в тёплую и трепетную любовь родителя, пустившую свои корни глубоко в сердце. И пусть мужчина никогда не показывал этого напрямую, не устраивал задушевных бесед, не хвалил сверх меры и не раз отпускал едкие, а иногда и довольно болезненные комментарии, он всё равно волновался. Каждый раз, каждый грёбаный раз, когда она шла на миссию, когда тренировал её, рискуя не рассчитать силу и сломать хрупкие кости, когда она, не сказав и слова, пропадала в неизвестном направлении, и он не мог ей дозвониться. Как сейчас, когда она не брала трубку три чёртовых дня, треснула пепельница и перед ним на столе лежала папка, отравляющая все его мысли.       Новая сигарета из пачки взамен старой, дотлевшей до самого фильтра. Глоток виски, и пустой стакан со звонким звуком, слишком резким и громким для вечерней тишины, опустился на стеклянный столик. Папка мозолила глаза, просила взять в руки, развязать тесёмки и вновь пробежаться по уже выученному наизусть тексту.       Ву сдержал своё слово. Пусть и спустя столько лет, когда Клаус уже и думать забыл об этом. Папка с заказом, не совсем его профиль, да и не для их региона, а заказ европейцев сделанный в европейское отделение. Как наблюдатель умудрился перевести на него эту работёнку оставалось загадкой, впрочем, как и то, откуда обычный наблюдатель офиса узнал о заказе другого региона. Только факт оставался фактом: перед ним лежал заказ на убийство Савады Емицу, внешнего советника Вонголы и главы собственной довольно сильной организации. Заказ не его уровня, не его профиля, но уже третий день лежащий на его столе и больше не терпящий отлагательств в принятии решения. Срок, который он попросил себе на раздумья подходил к концу. И либо он ответит согласием, ввязавшись в самоубийственную авантюру, либо заказ отправят обратно в Европу, где им займутся те, кому он изначально и предназначался.       Третий день подходил к концу, а мужчина так и не смог прийти к какому-то окончательному решению. Он думал, что уже успокоился, забыл, выкинул из головы и сердца, но папка с заказом, лежащая на его столе, слишком сильно задела старые раны, заставляя их кровоточить. Впервые за долгое время он не был уверен в своём решении, он хотел поговорить. Вот только единственный человек, мелкая девчонка, чьё мнение — пусть ему и самому было смешно от такой формулировки — было ему жизненно необходимо, который день не брала трубку.       Клаус зло цыкнул, затушил истлевшую сигарету о стенку консервной банки, оставляя бычок там же, и резким движением поднялся на ноги.       Он согласится. Лучше сделать и после жалеть об этом, чем всю оставшуюся жизнь маяться в терзаниях об упущенной возможности. Выполнит этот заказ, последний заказ, и уйдёт на пенсию.       Балконная дверь захлопнулась за его спиной, когда мужчина подхватил с тумбы мобильный телефон, набирая давно заученный наизусть номер наблюдателя, и уже не видел, как от резкого порыва ветра по балконному столику покатилась консервная банка, оставляя за собой дорожку остывшего серого пепла.